Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
VIII
Бахнул выстрел.
– Гоп-го-о-п... – чуть послышался голос.
– Это чалдон ревет, – сказал Лехман.
– Не черт ли, дедушка? – прошептал Тюля, уперев
руками в землю и готовясь вскочить. – У нас, бывало,
в Расее...
Светало. Туманом заволокло всю тайгу, и бродяги
казались друг другу в неясной утренней полумгле
какими-то серыми, словно пеплом покрытыми, огромными птицами.
Где-то тревожно кричит кукушка, над бродягами белка скачет: сухая хвоя полетела и густо падает в бороду
Лехмана.
– Надо выстрел дать, – советует он Тюле.
Тот взял ружье, насыпал на палочку пороху, досуха
вытер отсыревший кремень, свежий трут положил. Курок щелкнул, но трут не воспламенился, новый вставил – не берет. Бросил. Распятил рот до ушей, вложил
четыре пальца и таким лешевым свистом резанул воздух,
что, показалось Антону, дрогнул туман. Кукушка враз
замолкла, белка оборвалась с лесины в потухший костер
и, взмахнув хвостом, скрылась.
Бродяги захохотали и вдруг смолкли.
– Братцы... Постойте!..
– Иди-и-и!.. Сюда-а-а!.. – гаркнули бродяги, враз
поднявшись.
71
Затрещали сучья, зашуршала хвоя, все ближе, ближе, опять послышался крик почти рядом и вдруг, как изпод земли вырос, встал из туманной мглы человек.
– Братцы...
Донельзя ободранный, высокий и согнувшийся, он
стоял перед бродягами, покачиваясь и зябко подергивая
плечами.
– Братцы... – еще раз сказал, опустился на землю
и положил возле себя ружье.
Плечи острыми костяками торчали вровень с макушкой головы. Лицо изможденное, весь колючий, всклокоченный, черный, глаза дикие.
Ванька испугался глаз, за Лехмана спрятался, а Тюля, засопев, пробормотал:
– А ну, перекрестись...
Лехман зыкнул на него:
– Разводи костер!
– Дедушка...
– Что, сударик? Это ты где себя? – и сел возле пришельца.
Тот схватил руку Лехмана, уперся в его плечо лбом
я от сильного волнения едва выговорил:
– Чуть не сдох, братцы... Чуть не пропал...
Антон уж на коленях перед ним, гладит его по голове,
душевно говорит:
– Ни-и-че-го-о... Ишь ты как... а?
72
Туман начал подбираться, сгущаясь в рваные, тянувшиеся понизу, плоские облака. Только в логах, где мочежины, он густо и надолго залег белым молоком.
Сквозь сонные вершины пробрызнули лучи восхода.
Раздвинув ласково туман, они упали на корявый ствол
распластавшегося над бродягами кедра. И полилось
и заструилось небесное золото, закурились хвои, замерцали алмазы ночных рос. Всеми очами уставилась
тайга в небо, закинула высоко голову, солнце приветствует, тайным шелестит зеленым шелестом, вся
в улыбчивых слезах.
Благодать золотая на мир опускается, млеет тайга.
Пойте, птицы, выползайте из нор, гады ползучие и кусучие, – грейтесь на солнце: солнце пожрало тьму. И ты,
медведь-батюшка, иди гулять, иди: вон там холодная
речка гуторит, вон там в дупле пчела пахучий мед кладет.
Пойте, птицы, радуйтесь, славьте яркое солнце! Хозяин
лесной, а ты не кручинься, сгинь, сгинь! – иди в болото
спать, ты не печалуйся: над тайгой солнышко подолгу не
загащивается.
Пред сосной, в тени, бьет Антон земные поклоны,
умиленно взглядывая на медный, прислоненный к стволу, образок. Лехман с Тюлей все еще у ключика полощутся, Ванька чай кипятит.
Все зашевелились, к котелку примащиваются, расцвели все на солнце, зарозовели. Ожил и пришелец. Он
улыбался, чашку за чашкой пил с сухарями чай: он неделю ничего не ел, вот белку третьего дня убил, пробовал
73
невкусно, душа не принимает, порох кончился, спички
кончились, без огня смерть.
Бродяги его не расспрашивают, неловко. Сам стал
рассказывать, как еще раннею весной из дома вышел.
Он в тайге сколько раз хаживал, тайга ему знакома: то
по солнцу идет, то по приметам. На пятнадцатые сутки,
когда уж хотел домой идти, стал через речку по буреломине переходить, да и оборвался. Вода сразу обожгла,
ножом резанула, а ночью холод ударил, иней пал. Простыл, свалился, сколько дней без памяти лежал – не
знает. А пришел в чувство – во всем теле слабость, и соображение изменило, и нюх пропал сразу как-то, вдруг.
С этого и началось. Бродил-бродил – не может как следует утрафить, все возле речки кружится. Нашел переход через речку, ту самую лесину отыскал, – переполз
кое-как на карачках, шел, шел, шел тайга. Все места одно с другим схожи до крайности: листвень, ель, сосна,
кедр, кедр, а вверху – небо с овчинку. Солнце в это время не показывалось: целую неделю морока стояли, весенние дожди выпадать начали. Что тут делать? Он в одну сторону, он в другую – нет, чует, что закружился
окончательно. Глядит: опять к той – проклятой – лесине вышел.
– Тьфу! Сел под елью, с досады слезы покатились.
Три заряда у меня осталось. Эх, думаю, трахну в рот.
Представил себе это: вот я, молодой, сильный, кругом
сосны шумят, птицы, цветы... и вдруг... Нет, думаю...
еще рано...
74
Антон, вскинув брови, набожно перекрестился и жа-
леющим взглядом уставился на пришельца.
Все выше и выше вздымалось солнце. Туман исчез,
и тайга ярко-зеленым живым морем вновь охватила сидевших у костра людей.
Каша упрела хорошо, обед был сытый.
– Ну что ж, товарищи, как? – спросил Лехман, засовывая за голенище бродней тщательно облизанную ложку. – Дальше пойдем али как?
– Я не могу, я очень утомился...
– Ну, так че! – весело воскликнул Лехман. – Тогда,
робята, давай отдыхать седни... Куда спешить!
Ванька, насвистывая плясовую, на рыбалку отправился. Пришелец лежал, закинув за голову руки, глядел
в небо. Дед корзину из молодых веток плел, Антон сидел
возле него и чинил шапку.
Тюля так налупился каши из украденной крупы, что
брюхо барабаном вздулось. Он, самодовольный, подполз
к пришельцу и ядрено заулыбался:
– А ты, мил человек, женат?
– Женат.
– А ты из каковских?
Тот покосился на него, сказал:
– Я политический.
Тюля в ответ боднул головой, вскинул брови, крепко
зажмурил глаза-щелочки, пошлепал, втягивая воздух,
толстыми губами и принялся чихать:
– А я... ч-чих... а я... расейский... Ачих-чих! Тьфу!
75
– Эк тебя проняло!.. – крикнул дед.
– Ччих! Комар... комар в ноздре... Дык спалитиче-
ский?
– Да.
– Ну, стало быть, земляк... – еле переводя дух, заключил Тюля и вновь, под общий смех, на все лады принялся чихать: он ползал враскорячку по земле, неистово
тряс головой, таращил на смеющегося Лехмана глаза и,
весь багровый, грозил ему веселым кулаком.
Потом вдруг вскочил.
– Ах, обить твою медь! – и опрометью бросился в кусты.
Лехман, повалившись на бок, закатился громким хохотом:
– Вот так это Тюля, вот так расейский человек!
– А где мы примерно находимся? В каком месте? – осведомился пришелец.
– Да, однако, днях в трех-четырех от Кедровки, – ответил Лехман.
– Что?! – быстро приподнялся тот и уперся о землю
локтем. – От какой Кедровки?
– От какой... Кедровка одна в этих местностях... От
Назимовской...
Пришелец встал, встряхнул волосами и во все глаза
уставился на Лехмана.
– Ух ты дьявол! – вдруг взвился вдали резкий, отчаянный Ванькин крик. – Оле-ле-о-о!.. Ух ты! Дедка, дед,
76
ташши ружье!.. Медведь, вот те Христос, медведь! Ух ты
дьявол! Оле-ле-о-о!..
Лехман засуетился, с ружьем, согнувшись, к Ваньке
кинулся, а навстречу Тюля из кустов чешет.
– Назад, дедка!.. Ведмедь там, ведмедь!..
Когда все успокоилось, Тюля развел от комаров куре-
во и принялся врать Антону:
– Я, это, как отбился от своих от расейских самоходов, на Амур-реку ударился. И вели мы там, Антон, просек, чугунку ладили... Дык этих самых ведмедев-то, однако, штук шестьдесят враз на деревню выгнали... Ну,
мужики тут их, голубчиков, и умыли. Мужики передом
на них прут, а мы, значит, сзади напирам... Как начали
качать, да как начали... Аж пух летит... Кто топором, кто
из стрелябин... Знашь, така машина анжинерска... как
порснешь-порснешь...
Андрей-политик лежал на спине, смотрел не мигая
в небо и прислушивался к пушистому шелесту хвой.
«Неужели – близко?»
Много за это время Андрей передумал, много перечувствовал.
– Анночка, – шепчет Андрей и видит голубые глаза,
такие грустные и укорные, что сердце глухо замирает,
а губы от волнения дрожат и прыгают.
И опять думает Андрей и не может оторваться от думы: колышется возле, шепчет, вдаль влечет, торопит – скорей, не медли...
77
И уж кружатся мысли радостные, радостно в ладоши
бьют, звенят колокольчиками. Все страшное изжито,
впереди радостный труд, впереди Аннины лучистые глаза и ее душа особенная, новая, не как у всех, новая Аннина душа.
– Вот ты, говоришь, спалитический... А скажи, сделай милость, что они, эти самые сполитики? – подает
Лехман голос. – У меня один знакомый такой был, вроде
как из ваших... Что же, у вас шайка, что ли, такая?
Андрей не сразу оторвался от дум. На Лехмана смотрит: Лехман корзину плетет, Ванька с Тюлей за грудки
друг друга берут, борются.
– За кого они, к примеру, стоят, в кого веруют?
– За народ стоят, за правду.
Лехман, положив руки на колени, долго и внимательно разглядывал Андрея, потом сказал:
– Так-так-так... Стало быть – верно: не впервой
слышу... Дело доброе...
Солнце спускалось за тайгу. Наплывали сумерки.
А как замигала в небе бледная звезда, повел Ванька,
лежа на брюхе, сказку:
– И вот, значит, жила-была царица-змеица, прекрасная королица... И пошел к ней мужик, по прозвищу
Борма, правду искать... Вот ладно... Шел, значит, он,
шел... И вдруг как выскочит из-за кустов страшный
Оплетай, одна рука, одна нога... «А-а, правды захотел?!» – да как вопьется ему в лен, значит, в шиворот,
и начал кровь сосать...
78
Андрей борется со сном, но глаза сами собой смыка-
ются, все куда-то плывет и затихает...
«Ты кто таков?» – «Я страшный Оплетай, одна рука,
одна нога»...
Андрей перевернулся лицом к кедру и крепко заснул.
IX
Иван Степаныч Бородулин торопился из волости
в родное село Назимово. Урядника в волости не застал:
уехал на дальний прииск три тела подымать.
Бородулин знал, что вор кто-нибудь из назимовцев!
а скорей всего «уголовная шпана».
«Жулик, черт. Поди, в Кедровку упорол... Там гулянка добрая... Вот коня сменю – и в путь».
И не от скупости это: триста пятьдесят рублей – раз
плюнуть, из-за них Иван Степаныч не стал бы себя тревожить.
Но вот вчера, ночуя в тайге, он увидел сон: явилась
Анна во всем красном и сказала: «Деньги найдешь – быть!» А что такое «быть» – не разъяснила.
И Бородулин всю дорогу думает о ней, никак не может отмахнуться, все мерещится ему Анна, сильная,
ядреная.
Едет вперед и тайги не замечает, все сгинуло куда-то,
провалилось. Но вдруг в сознании всплывает зобастая,
нелюбимая жена.
79
– Но, дьявол! – бьет Бородулин лошадь, кругом вмиг
вырастает стеной тайга: вот сосны, вот пень, муравейник
прижался к корням темной елки, попискивают и жалят
комары.
Начинает купец думать о делах: надо земли прикупить... Но зачем, куда ему: умрет – кому оставит? «Эх,
сына бы!»
«Деньги найдешь – быть...» – опять тихонько просачивается в душу; замелькали голубые задумчивые Аннины глаза, а тайга вновь стала куда-то уходить, заволакиваться серым, исчезли лошадь, солнце, комары.
И Бородулин, сладко ощущая, как у него замирает сердце, как неотступно стоит перед взором Анна, соглашается радостно, что без Анны ему не жить.
«А жена? Убьешь?»
– Но, дьявол! – хлещет неповинного коня...
Солнце за полдни перевалило, когда он подъехал
к Назимову.
Едет трусцой по улице, а навстречу народ бежит.
– Езжай скоряе!.. Анка... Анка...
Бородулин вмах понесся к дому.
А вдогонку:
– Анна удавилась... Анка... Анка...
Кубарем слетел с коня, сшиб с ног какую-то старуху:
– Прочь! – и, не помня себя, ввалился в дом.
Толпится возле кровати народ. Растолкал всех и метнул взглядом по бледному испуганному лицу Анны.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]