Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
XV
С того часу как случился грех, Даша не рада жизни:
точно кто приволок ее к пропасти и толкает, и нет сил
сопротивляться. Вином, что ли, утолить боль?
Вечером на кривых ногах вошел в кухню полюбовник
Феденька. Приказчик Илюха рад, – Бородулин долго
в Кедровке прогуляет, – слямзил три бутылки хозяйского коньяку, на всех хватит.
Вчетвером в кухне бражничать стали, но Федосья – баба умная, вскоре ушла к Анне: хозяин велел глаз
держать.
Илюхе вино сразу же бросилось в голову: он то хохотал, то слюняво плакал, лез целоваться к Феденьке и костил с плеча Бородулина, попа, пристава, наконец, охмелев окончательно, кубарем слетел под стол.
Черномазый Феденька чавкает железными челюстями говядину, глаза кошачьи прищурил и косится сладострастно на розовые Дашины губы.
Когда Илюха захрапел и забредил, Феденька поднялся, высунув свою стриженую скуластую голову в соседнюю половину, как вор, пошарил там глазами, прислушался и плотно затворил дверь.
– Ну? – подошел он к Даше. Голос ласковый, лицо
ласковое, только недоброе в глазах. – Ну?
Даша вся сжалась, точно перед ней разъяренный
медведь на дыбы поднялся.
121
– Ничего я не знаю... Головушка моя... – прошепта-
ли ее губы, и она не смела взглянуть на поселенца.
– Да не кобенься, Дашенька, – сверкнув на дверь
белками, прошипел он, словно к сердцу змея прильнула:
гадко так сделалось, страшно.
– Ежели велишь, что ж... куда денешься... – тихо
сказала Дарья и, как на горячие уголья, выплеснула
в рот вино, что-то заклубилось внутри, Даша охнула
и хотела встать.
– Куда? – И, все так же давя Дашу взглядом каторжника, Феденька грузно придавил ее плечо рукой.
– Ну, ладно, – как во сне сказала Даша, осторожно
освобождаясь от его грязной, с желтыми ногтями, руки. – Ну, положим, овдовеет он, Бородулин-то... Ну,
подкачусь к нему, как ящерка... хозяйкой буду, женой...
– Дура, Дашенька, – буркнул поселенец и опасливо
заглянул под стол на храпевшего Илюху. – Хе, овдовеет... жди... Вы с купцом отравить ее должны, зобастуюто... только вдвоем с Бородулиным... вдво-о-ем, Дашенька. Поняла? Чтоб удавкой его ущемить. Поняла?
Тогда командуй, вей из него веревки.
Глаза его блеснули.
– А ежели... держись, Дашенька... финтить будешь – выдам с головой. Разлюбишь – убью!
Говорил он страшные слова с улыбкой, ласково,
словно занятную рассказывал сказку.
У Дарьи шире ноздри раздуваются.
– А Анка?
122
– Анка полоумная, с ней венца не дадут, – шепчет
Феденька.
– А солдат?
– Солдата твоего к черту. Я их с Бородулиным сразу... из-за куста, в тайге... – стальным, вдруг изменившимся голосом сказал Феденька и впился взглядом в испугавшиеся Дашины глаза. – На охоту уманю и кончу.
Даша, словно в страшном сне, вскрикнула и отшатнулась.
– Ты что?
– Дьявол ты... мучитель.
– Дашка!! – топнул Феденька.
Та вздрогнула и долгим насмешливым взглядом посмотрела на Феденьку. Потом вдруг с какой-то болью
захохотала.
– Эхма! – оборвала она и потянулась к вину.
Зубы стучали о стакан, вино лилось по руке, по голубой, с красными пуговками, кофте, и уж хныкать начала,
вот-вот заплачет, а хохот все еще волной в груди.
– А хочешь, Феденька... – погрозила игриво пальцем. – Хочешь, злодей, к уряднику? А? – И, жарко задышав, опьяневшая Даша придвинулась грудью к поселенцу.
Феденька улыбнулся и достал из-за голенища отточенный самодельный кинжал.
– Куда?! – сдвинув брови, железной рукой рванул он
отпрянувшую Дашу.
Вся побелев, скрестила на груди руки.
123
– Ты думаешь, боюсь тебя, Феденька? Боюсь,
а? – Она, гордо подняв голову, стояла, а поселенец
чуть отклонился от нее, чтоб ловчее было взмахнуть
кинжалом.
«А ведь убьет», – мелькнуло в голове у Даши. Но ненависть к любовнику и хмельной угар прогнали страх.
Улыбающиеся глаза Феденьки налились кровью, он
вдруг взмахнул кинжалом. Даша ахнула, схватилась за
стол. Поселенец сильным броском пустил кинжал через
всю кухню в дверь. Цокнув, на вершок врезался кинжал
в дерево.
– Вот как я его... в тайге... – спокойным голосом
сказал поселенец и шагнул к двери. – А по тебе изнываю... Жару в тебе, черт, много, перцу... Шалишь, Дашенька, не вырвешься... – Он подсел к ней и, как бы
играя, тряс ее за плечи. – А ежели тут у тебя много... – постучал он пальцем по ее высокому лбу, – боогато заживем.
– Погубитель ты... Ну, уж бери, пользуйся...
Она прижалась к нему и закрыла хмельные глаза Феденька загоготал. Она вся дрожала; на белом лбу выступил пот.
Заскрипели ворота, копыта застучали по настилу.
– Кого-то черт несет, – буркнул поселенец. – Пойдем на речку.
На крыльце послышались грузные шаги. Кто-то шарил скобку.
124
– Здорово те живете, – густо сказал, входя, большой, чуть согнувшийся Пров и стал креститься на передний угол.
Анна распахнула дверь и, радостная, остановилась на
пороге.
– Пришел?
– Здорово, Анна!
– Батюшка, батюшка! – кинулась к нему на шею. –
Что, пришел Андрюша-то? А мамынька-то где?
Пров взглянул на дочь и сразу все понял. Он боднул
головой, в глазах запрыгал огонек лампы, все кругом помутнело, и заколыхался пол.
– Вот поедем: матушка горькие слезы по тебе проливает. Что ж ты, доченька... хвораешь?
– Нет, хорошо. Слава богу, хорошо... – а сама стиснула виски и зажмурилась, как от яркого света.
Пров стоял, положив руки на плечи Анны, и уж не
мог разглядеть ее лицо.
– Испить ба... – Он мешком опустился на лавку
и жадно, не отрываясь, выпил ковш воды.
Дарья и поселенец ушли. Феня увела Прова с Анной
на чистую половину, накормила их, и все стали укладываться спать.
Анна, засыпая, говорила, словно жалуясь:
– Тятенька... Ну, как же, тятенька?.. Плохо...
– Чего плохо-то?
– А по книжке хорошо. Все хорошо будет...
125
– Ну, а как Иван-то Степаныч, как он с тобой
в обхожденье-то?
– А не знаю, сбилась. Не понять.
– Ну, а сколько ты зажила-то? Расчет-то покончил
он с тобой али как? После?
– Тятенька, после. Вот высплюсь – завтра другая...
Тихо стало. Только из кухни долетал пьяный Илюхин
храп.
Прову не спалось. Он поглядел на образ. Огонек
лампадки колыхался и озарял лик Христа. Пров вздохнул. Его душа требовала молитвы. Нужно сейчас встать
и все открыть господу, совет благой принять, вымолить
спокой сердцу. Он подошел к образу, опустился на колени. Огонек поклонился ему и затрепыхал. Лицо Прова
скривилось, сморщилось. И когда он сделал земной поклон, уже не мог выдержать, всхлипывать стал и тихо,
чтобы не подслушали, по-женски голосить.
– Рабу твою Анн... звоссияй... боже наш.
И не знает Пров, какими словами можно разжалобить бога, от этого еще больше ноет его душа, и печалится, и тоскует.
– Звоссияй... совсем... гля ради старости... гля утешенья.
После вторых петухов пожаловала Даша. Она легла
рядом с Фенюшкой и крепко ее обняла.
– Стерва ты, Дашка, – сказала Фенюшка, – попадетесь вы с хахалем-то.
126
– Мо-лчи-и, – тянула, засыпая, Даша, – ехать хочу... в Кедровку. Как его, хозяин-то... одного... без досмотру...
– Кати! Все одно шею-то свернешь. Таковская.
– Эх, Феня, Феня, – тяжко вздохнула Дарья. – Ничего ты не знаешь. Ничего ты, Феня, не понимаешь.
– Брось, брось ты его, мазурика, посельгу несчастную.
– Погоди, Феня... Скажу слово... Все тебе скажу...
– Сучка ты, я вижу.
– Ну, не обида ли?! – Даша, чтобы не закричать на
весь дом, вцепилась зубами в подушку, застонала.
XVI
Солнце стояло высоко. Матрена пошла к завозне – храпит купец. На речку сбегала – не едет ли хозяин? Нет. Пошла вдоль улицы.
У сборни мужики. Лица мятые, глаза красные, заплывшие. Обабок в кумачной рубахе, в новых продегтяренных чирках, с фонарем под глазом, но при бляхе.
– Надо обыскать... – говорит он, поправляя начищенную кирпичом бляху.
– А по-моему, выпустить, да и все... Народ, кажись,
смирный, несмело заводит пьяница Яшка с козлиной
бородой.
127
– Сми-и-рный?! – наскакивают на него. – А пом-
нишь?!
У Яшки в груди хрипит, он кашляет, словно собака
костью подавилась, и, уперев руки в колени отекших ног,
жалеет:
– Мне што ж, мне все равно... Хошь век держи их...
Хошь на цепь посади, а только что... Полегче надо бы...
Мимо них по улице священник верхом на Федотовом
коне едет. За ним кривая Овдоха на кобыленке тащится.
– Здорово, батя! К домам?..
– Восвояси, отцы, восвояси... – хрипит батя, щуря
на них узкие свои глаза.
– А молебен-то?
– Да чего, отцы... Простыл в речке... Еле жив... Не
знаю, как и доплетусь.
– Грива! – злорадно взвизгивает бабьим голосом
угреватый парень и, быстро присев, прячется за мужиков.
Батя, понукнув коня, надбавляет ходу.
– Вот это поп... – хохочут мужики, – этот поповать
может подходяшше-е-е... Ха!
Подошла Матрена.
– Ну, как?! – спрашивают мужики, поздоровавшись. – Хозяин-то вернулся ли? Анка-то какова, красато наша?
– Да, вишь, нет еще Прова-то... Гость у меня, Бородулин.
128
– Бороду-улин? Ребята, айда с проздравкой! – радостно вскрикнул черный, в плисовых штанах, дядя, по
прозвищу Цыган.
– Ну, дак че, мо-о-жно, – откликнулись, а подыматься лень – сидят.
– Куда... Он спит, разнемогся: лихоманка, че
ли... – сказала Матрена и пошла.
– А-ах! – крякнул Цыган и, состроив плутоватую рожу, поскреб под картузом висок.
– Надо бы выпить-то, – сказал он, сплевывая.
– Ну дак че? И выпей. Купи у Федота.
– Ха-ха! – хохочет над собою черный, вывернув карманы плисовых штанов. – Купи! Купило-то притупило.
Вишь?
И у всех так, год плохой был, денег нет, а выпить хочется. В долг придется взять, без этого не обойтись:
можно теленка заколоть да – Федоту, свинью заколоть
да – Федоту, самовар стащить, машину швейную стащить берет. Только баба ругаться станет, – пусть, бабу
по уху. Дочка? Дочку за косу. Двустволку можно в заклад
пустить. А к Бородулину с проздравкой надо обязательно, подаст хоть по стакану.
Обабок вдруг басом рявкает:
– Робяты!..
– Чтоб те разорвало! – вздрагивают мечтающие мужики, смешливо отодвигаясь от Обабка.
– А може, как ежели пошарить, да у них окажется рублев пяток, а? Как вы понимаете?..
129
– А и вправду, – согласились мужики.
– Айда! – скомандовал Обабок, и все, не торопясь,
пошли к чижовке.
Каморщик Кешка замочком щелк:
– Робяты, вылазь, начальство требует, десятский
с сотским.
– В чем дело? – октависто рассыпался Лехман и по-
явился в двери.
– А так что желаем обыск произвести, – подошел
к нему Обабок, револьвертов нет ли али бы чего... и все
такое...
– Я те произведу! – сказал грозно Лехман.
Мужики опешили.
А тот, высовываясь из двери и держась рукой за косяк, говорил:
– Отпустите нас в тайгу. Мы шли стороной, вас не
трогали, никакого худа вам не сделали. За что нас взяли?
– А очень просто!.. – кричал, не зная, что сказать,
Обабок.
Лехман вышел, огромный и сутулый, перекрестился
на часовню и направился к тайге.
– Стой, куда?! – враз вскричали мужики.
– За нуждой, – ответил тот, не оборачиваясь.
– Кешка, Сенька, бери топор, айда за ним! – командовал Обабок.
– У меня нож что бритва, – на бегу отвечает Сенька
Козырь, за ним Мишка с колом, нагоняют деда.
К сборне, как и вчера, опять народ стал подходить.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]