Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
несколько месяцев, как следила она за тем, чтобы
у тети Нюси не было пролежней.
А в больничной палате на 10 коек умирал мой
Ада. Он работал на огороде и лопатой поранил
ногу, обратились к врачу поздно, когда началась
гангрена. Тетя Мотя дала согласие на операцию.
Из милосердия: если и умрет, то хотя бы не в таких
мучениях. И вот он умирал. Тетя Мотя сидела на
табуретке у его кровати, я и мой единоутробный
брат Володя стояли.
Больные, кто лежал, кто сидел, не глядя в нашу
сторону, кто мог выйти из палаты, вышел, чтобы
не видеть агонии.
Мы видели. Ада дышал глубоко, трудно, сто-
нал, порывался подняться, вскрикивал. Я даже
расслышал:
— Тши…
Показалось, что он хотел сказать мне:
— Тшимайся, дитяка, тшимайся!
На том месте, где раньше круглилась нога,
теперь была под одеялом впадина, пустое место.
Ада почти приподнялся на локтях, его еще
полные света синие глаза блеснули, но тут же он
упал на спину и скоро затих.
Врач констатировала смерть. Она была еще со-
всем молоденькая, и, когда мы входили в больницу,
я видел, как какой-то дядька в белом халате тискал
ее в темном углу коридорчика. Она не настаивала
на вскрытии, сказала нам очень буднично:
— Бумажки сейчас оформим. Забирайте.
И вот мы везли Аду домой, в последний,
все-таки достроенный им большой саманный
дом, с которого я и Ленка потом даже получили
наследство.
В высоком черном небе летела вслед за нами
полная ядовито-зеленая луна. Мы везли Аду в ку-
221
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
зове грузовика, тетя Мотя сидела в кабине. Брат
говорил, что на мне была белая рубашка, а Ада
был накрыт белой простыней, и от его тела все
еще исходило тепло.
В память моего любимого деда Адама я допил
последний глоток ракии. Взглянул с высоты на
древнюю сцену театра, а там уже не было никакой
больнички, никакой луны, никакой бортовой
автомашины. На сцене шли фаланги Александра
Македонского. Шли строем и все в маленьких
серебряных шлемах с высокими гребешками,
точно таких шлемах, как я купил на память в Археологическом музее Кавалы. Все воины были
маленького росточка, не больше тех, вырезанных
из газеты солдатиков, которыми я играл, бывало,
на лоскутном одеяле.
Вон, кажется, мелькнул впереди голубой плащ
самого Александра. Вон прошли гидасписты, не
только в серебряных шлемах, но и с серебряными
щитами. Я понимал, что Александр Македонский
ведет свое войско на Индию. Вот сейчас они минуют сцену древнегреческого театра, пойдут дальше
и дальше, пройдут тем узким песчаным коридором
между горами и Каспийским морем, где прошло
мое детство, и наконец вступят в Индию, чтобы
убить там много-много людей и разгромить индийского царя Пора.
Воинов было не сосчитать, они все шли и шли,
пока в воздухе не запахло гарью отработанного машинного масла и выхлопами сгоревшего бензина.
Это в нашем лагере завели автомашину, наверное,
дело шло к отъезду. Ветер дул в мою сторону, и на
меня пахнуло знакомыми мне с «мальства» запахами бензина, автола, солидола, промасленной
ветоши. Запахами гаража, под навесом которого
222
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
стояло когда-то много полуторок — грузовиков
«ГАЗ-АА».
Скрылась из глаз последняя фаланга македон-
ского войска, ушел строй.
Снизу, из нашего лагеря, кто-то махал мне ру-
кой, дескать — давай сюда! Это отвлекло меня от
сцены, а когда я взглянул на нее снова, там уже появился школьный двор, обнесенный крашенным
Недели две бабушки собирали меня в школу.
Ученических портфелей тогда не было, и Бабук
сшила мне холщовую сумку с несколькими кармашками. Кажется, тетя Клава, удачно расторговавшись газированной водой с сиропом, принесла
из города чернила, чернильницу-непроливайку,
ручку с перышками. Тетя Нюся сшила мне новую
рубашку и новые штаны, потому что Ада «достал»
где-то ручную швейную машинку Zinger, которой
все бабушки были рады как новому члену семьи.
Весной я тяжело болел малярией и даже не ви-
дел День Победы. Помню только, что мне было так
холодно и меня так подбрасывало над кроватью,
что тетя Нюся чуть ли не садилась мне на грудь.
Александр Македонский тоже болел малярией,
но в этом, пожалуй, единственное наше сходство.
31 августа меня стригли, обрезали ногти на
руках и ногах, купали все в том же пропахшем
машинным маслом поддоне картера. С раннего
утра 1 сентября все четыре бабушки начали собирать меня в школу. Не участвовал в этом только
Ада — он еще с зарей убежал в город «в одно место,
к одному человеку».
С тяжелым сердцем двигался я к школе, мне
очень не хотелось за забор. В левой руке у меня
была холщовая сумка со школьными причиндалами, а правую крепко держала в своей руке тетя
223
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Нюся. Слишком хорошо зная меня, она понимала,
что я ведь могу и убежать в последнюю секунду.
Это была начальная школа. На лысом дворе
без единого деревца или кустика малышня разбиралась в две шеренги.
Подведя к зеленой калитке, тетя Нюся нежно,
но властно толкнула меня в спину:
— С Богом, деточка! — и тут же захлопнула за
моей спиной калитку.
Меня ставили в строй.
ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ
СЕМЕЧКИ
Последний год войны. Стаська сидит на подокон-
нике, ему очень хочется гулять. Но во дворе лужи,
грязь — и в бурках, стеганных из одеяла, бабушка
не пускает. Стаська рисует на старой порыжевшей
газете танки. В его воображении — дымная степь,
туполобые танки с огромными белыми крестами
(Стаська видел их в кино) и отец: он лежит в окопе
за пулеметом и строчит, строчит по фашистским
гадам.
Стаська помнит отца. На одной руке папка
поднимал Стаську к потолку. Тепло пахла широкая папкина грудь. А когда начинал подкидывать
и ловить у самого пола, он визжал от хохота, а
мама просила: «Василий, ну, хватит, уронишь,
Василий!»
Теперь мама и бабушка плачут. Говорят, что он
умер, погиб в боях за Белую Церковь. Но Стаська
не верит. А бабушка успокаивает маму:
—
Кончится война, поедем, разыщем могилку,
цветочки на ней посадим и подсолнухи.
Папка любил подсолнухи.
227
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Сегодня — праздник. Сколько он помнит, его
всегда отмечали в семье: папка и до войны был
военным.
Бабушка оторвалась от работы (из старых
тряпок и лоскутов она вяжет половики), высохшей, как табачный лист, рукой убрала за уши седую прядь. Посмотрела на внука и, улыбнувшись,
решила:
«Нажарю тебе семечек, давно их берегла,
празднуй!»
Уже давным-давно бабушка, мама и он, Стаська, едят вареные мороженые бураки и по тоненькому, похожему с виду на кизяк кусочку хлеба.
В мамину зарплату бабушка покупает баночку
пшеницы, мелет ее на кофейной мельничке, варит
кашу. И вдруг — семечки! Настоящие, жареные.
— Ура!
Из запретного сундука бабушка достала узелок,
поставила на плиту сковородку, высыпала в нее
крупные семечки. Семечки стали потрескивать;
он мешал их деревянной ложкой и, обжигаясь,
клал в рот.
— Щелкай, празднуй, — вздохнула бабушка и
вышла в сарай за дровами.
Под окном грянула песня. Стаська прилип к
стеклу. Шли солдаты. Мальчишка заметался по
комнате. Он приготовил к этому дню на клочках
бумаги чуть ли не два десятка рисунков, теперь
этот подарок вдруг показался до обидного малым.
Он схватил горячую сковородку, высыпал семечки
в подол рубахи и выскочил из комнаты.
Он бежал и не видел перед собой ничего,
кроме длинного строя солдат.
— Дяденьки бойцы, с праздником вас! С праздником вас, дяденька командир, с днем Красной
Армии! — Безусый веснушчатый лейтенант, ша-
228
ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ
гавший впереди, подхватил мальчонку на руки.
Стаська вертелся на руках его и, блестя глазами,
поздравлял всех вокруг:
— С праздником вас, нате от меня в подарок!
Строй заколебался и рассыпался. Стаська раз-
давал горстями теплые еще семечки. Раздав все,
вытряхнул рубашку и полез за пазуху:
— А это картинки я нарисовал, тут про вой-
ну, — объяснял он, улыбаясь солдатам.
— Скоро победа, правда?
— Скоро, сынок, скоро!
— А зовут-то тебя как?
— Стасик, Стаська.
— И тебя с праздником, Стасик!
— А папка-то твой, небось, тоже воюет?
И еще не услышав ответа, солдаты поняли:
спрашивать было не нужно...
— Погиб папка, — первый раз Стаська сам про-
изнес эти слова и добавил: — Пал смертью храбрых
в боях за Белую Церковь...
Стало тихо-тихо. Офицер крепко поцеловал
мальчонку. Сообразив что-то и повеселев, тот попросил командира:
— Ты только не ешь все семечки. Спрячь
немножко. А когда придете на Украину, в Белую
Церковь, посади на могиле моего папки. Он любил
подсолнухи. Они, знаешь, за солнышком вертятся.
Я сам видел, мне мамка на огороде показывала.
— Стасик! Домой! Опять хочешь заболеть? —
кричала бабушка. Словно подхлестнутый, Стаська
соскочил с рук офицера и побежал. На полпути он
остановился, вытянулся в струнку и, приложив
растопыренную руку к виску, застыл, отдавая
честь.
229
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Рота! Смирна-а! Равнение на... пра-ава! —
взвился над строем пронзительный фальцет. Десятки голов метнулись к правому плечу.
Они проходили перед маленьким Стаськой,
как на большом параде не всегда ходят перед
генералами.
Дяденька командир, не забудь только,
—
посади!
Стаська ликовал, не страшна ему была теперь
грозная бабушкина расправа.
И еще долго потом, в кровати, тепло укутанный всеми одеялами, представлял он себе, как
зацветут на дорогой могиле и потянутся золотыми
головами к солнцу любимые папкины подсолнухи.
...Не пришло только Стаське в голову, что
семечки-то были жареные.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]