Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
завешено окно, и думал об этих каемках. Я не
могу сказать, что я о них думал, что-то неясное,
но думал как о живых существах, которым как бы
я дал жизнь, завесив окно одеялом и таким образом создав эти золотистые живые каемки света.
«А ведь к ночи они погаснут, — подумал я сначала
почти равнодушно, а потом очень тревожно, —
погаснут?! Погаснут…» И мне стало так жалко
эти каемки солнечного света, как будто вместе
с ними раз и навсегда уходила часть моей жизни.
Конечно, уходила, а как же иначе? Все ускользает, все гаснет, все уходит. Я остро чувствовал
это давным-давно — лет с одиннадцати, а может,
с двенадцати. Обычно мировая скорбь посещает
живые души гораздо позже. А меня посетила рано,
и когда, например, школьный педагог, у которого
всегда не сходились с ответом задачи, которые он
пытался показательно решать на доске, в конце
концов вызывал отличника Блантера и у того
все сходилось с первого раза, когда этот педагог
читал мне очередную нотацию о том, что я тупица и «адиот», я слушал покорно, скорчив самуюсамую печальную и кающуюся рожу, а сам думал
о нем: «Интересно, вот ты умрешь, а какой будет
у тебя череп: светлого или желтоватого оттенка?
Как будут лежать в могиле твои освобожденные
от бренного тела кости?» И что он мог мне объяснить, как пронять меня мой бедный учитель?
Я быстро бегал, высоко и далеко прыгал, так
хорошо играл во все подвижные игры, что старшие пацаны всегда меня брали в свою команду
против других дворов. Все это само собой способствовало тому, что «на улице» я был человек авторитетный. Сверстники на меня не лезли, потому
что знали, что я — «псих», из тех, что дерутся не
111
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
до первой крови, как все, но и после своего расквашенного носа.
«На улице» я был человек авторитетный.
На улице — да, а вот в школе — нет. Вернее даже
сказать, не в школе, а в школах, потому как меня
гнали из одной в другую, а из той в следующую, не
меньше двух раз в году. Я поменял столько школ,
что мои соученики не успевали ко мне привыкнуть
и не любили меня так же, как и учителя, не любили
как неизвестное явление природы, от которого не
жди ничего хорошего. Когда, например, однажды
учительница выгоняла меня из класса с криком:
«Чтоб твоей ноги здесь не было!» — я вышел из
класса на руках, а потом объяснял маме в свое
оправдание: «Она сама хотела, чтоб ноги не было,
поэтому я на руках».
На школьных педсоветах у меня было свое
вытоптанное место, где я переминался с ноги на
ногу, изображая всяческое смирение и кротость.
Педсоветов с моим участием было много. Но запомнились мне два из них.
Как-то на очередной педсовет вместо мамы
пришел мой отчим Павел Александрович — отец
моего единоутробного брата Володи.
Павел Александрович был, что называется,
видный мужчина, и многочисленные учительницы не преминули, встав во весь рост, сказать обо
мне каждая свое нелестное слово. Отчим сидел,
слушал, время от времени взглядывал на меня довольно сурово, качал своей красиво посаженной
головой.
Когда мы возвращались домой, было уже
темно. После ежедневных дождей наши кривые
проулки тонули в грязи. Электрических лампочек
на столбах почти не было. Отчим шел впереди,
опираясь на красивую унцукульскую трость, по-
112
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
тому что у него вместо правой ноги был протез
из железа, кожи и пластмассы. Я уныло плелся
метрах в семи за ним.
— Ну, ты все понял? — хорошо поставленным
актерским голосом радиодиктора спросил отчим.
— Угу.
— Не «угу», а ты все понял?
— Угу.
— Я тебя спрашиваю не «угу», а что ты понял?!
— А чего тут понимать, — вяло отвечал я, — со-
рок дураков три часа мучили ребенка.
— Я-я-я! — закричал отчим и бросил в меня
трость.
Я, конечно же, увернулся от трости и порадо-
вался в душе, что отчим устоял на ногах. Нашел
трость в грязи, обтер ручку сначала руками, потом
о свое пальтецо и подал трость отчиму.
— Ну, ты и оторва! — беря у меня из рук трость,
миролюбиво вздохнул отчим. Дальше мы шли
молча.
Второй педсовет был совсем в другой школе.
Я так же стоял в углу, и меня так же клеймили.
Дело оказалось редкостное: в так называемых
«педагогических чтениях» министр просвещения
РСФСР имел обо мне целый абзац. Дескать, живет
в таком-то городе специальный мальчик, который
лучшую школу республики лично отодвинул по
успеваемости на четыре процента. У этого мальчика одиннадцать четвертных двоек — по всем
предметам, кроме физкультуры.
Моя мама сидела, закрыв лицо руками, у меня
самого в глазах стояли слезы, хотя я все-таки следил краем глаза за какой-то похожей на таракана
букашкой, поднимавшейся по высокому оконному
стеклу. Следил и думал: успеет она доползти до
113
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
верха окна или не успеет, пока закончит свою
пылкую речь моя классная руководительница?
Букашка доползла, а учителя все клеймили
и клеймили меня.
После четвертого класса я жил у матери,
а мой дед Адам, тетя Нюся и тетя Мотя переехали
в Нальчик. Бабук к тому времени умерла, а веселая
зеленоглазая тетя Клава куда-то делась. Куда? Я както не вникал. Знал только, что она жива-здорова,
но не с нами, а где-то отдельно. Может быть, и с
тем дядькой, который ставил ей фингалы? Не
знаю. Эти подробности меня не интересовали,
хотя я и любил тетю Клаву почти наравне с другими моими бабушками. Но мудрость жестока: с глаз
долой — из сердца вон!
Я и в прежние времена, живя постоянно
у деда на берегу канавы, частенько околачивался
в городе у мамы, чтобы жить, как она говорила,
«полной семьей». Но так как мы постоянно дрались с моей старшей сестрой Ленкой, идиллия
совместной жизни обычно была недолгой, и я
снова убывал к деду.
Лежа на полу и любуясь потускневшими, но
как бы еще мохнатыми и живыми полосками солнечного света по краям занавешенного одеялом
окна, я сладко потянулся и подумал, что пора
вставать. Скоро придет с работы мама и приведет
из детсада брата Володю, а сестра Лена уехала со
своим институтом на целину собирать урожай,
а отчим в горах в командировке. Я потянулся
еще раз и тут вспомнил об упавшей почте. Встал,
снял одеяло с одного окна — комната наполнилась
светом. Я снял одеяло со второго окна — света
стало гораздо больше, совсем много, и я пошел
114
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
подобрать с пола почту, чтобы просмотреть ее
при беспристрастном свете дня.
XX
На полу коридорчика валялась местная газета,
в которой на первой странице, как обычно в те
времена, под вечным заголовком «Народ и партия едины» было опять напечатано что-то насчет
«культа личности». И еще лежал какой-то серенький конверт с лиловым штампом, что-то казенное.
Мельком взглянув на газету, я вскрыл конверт,
вынул из него желтоватый листок бумаги самого
низкого качества. На листке, как и на конверте,
опять же стоял лиловый штамп: «Ростовская
областная…» Чего «ростовская», я не стал дочитывать, а сразу пробежал глазами машинописное
письмо с залипшими буквами. В письме черным
по белому, а вернее, темно-серым по желтоватому
полю бумаги с вкраплениями серых опилок, было
написано, что мой отец — имярек, 1912 года рождения, «умер на местах заключения» и «посмертно
реабилитирован».
С письмом и газетой в руках я шагнул в за-
литую ясным предвечерним светом комнату, как
будто вступил в другую, новую для меня жизнь. Так
оно и было. Я давно чувствовал, а точнее, улавливал по недомолвкам в разговорах деда Адама
и моей мамы, что с без вести пропавшим отцом
все не совсем так, что-то не сходится. Раньше
смутно догадывался, а теперь мне все разъяснили — коротко и без затей.
А за входной дверью, на лестнице, тем време-
нем раздался звонкий голос моего пятилетнего
брата Володи, который горделиво доводил до
115
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
сведения соседской девочки Тани, что его перевели в старшую группу детского сада.
Мама открыла дверь своим ключом. В ее
руках, помимо черной дамской сумки, была, как
всегда, и розовая сетка с продуктами. Холодильников мы тогда еще не знали. Жили одним днем:
купили — съели.
— Забежали на базар! — радостно улыбнулась
мне из полутьмы коридорчика мама.
Я ничего не ответил, и это ее смутило.
— Ма, можно я во дворе погуляю, — спросил
мой маленький брат.
— Можно.
Брат тут же выскользнул за дверь, на волю,
а мама, положив на стол в кухне сетку с хлебом,
помидорами, огурцами и бутылкой базарного
постного масла, которое так вкусно пахло, вошла
ко мне в большую комнату.
— Что случилось, сынок?
Я молча протянул ей казенный листок.
— Прислали, — сказала мама каким-то не своим,
а очень тусклым, безжизненным голосом. Помолчала, села на старенький венский стул и указала
мне погасшими глазами на другой такой же стул
у стола.
Я сел напротив мамы.
— Да, я давно подала запрос. Теперь ответили.
Мне все равно, а для тебя важно.
— Что важно?
— Отца реабилитировали, для тебя это может
быть важно в дальнейшей жизни. А меня прости.
Как-то вышло само собой, что от Лены и от тебя
мы все скрыли.
Мама не плакала и говорила вроде бы так
спокойно, как будто умер не только мой отец, но
116
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
и она сама умерла вместе с ним давным-давно и все
поросло бурьяном.
— Я давно узнала о его смерти — еще до вой-
ны и до нашего переезда сюда, к Аде. Я ездила
к нему в лагерь… под Краснотуринском, на Урале.
Тебе еще годика не было, а у меня сразу пропало
молоко, и всегда кормила тебя грудью тетя Нина,
и я решила ехать. Ехать во что бы то ни стало.
Сначала все были против: и моя мама, и мой отец
Степан Григорьевич, и старшие сестры Дарочка,
Нина, Валя, и старший брат Митя. Сначала были
против, а потом согласились и стали помогать
мне собраться в дорогу, главное, собрать деньги
на посылку в лагерь для твоего папы. Мой отец
Степан Григорьевич тогда работал грузчиком
в Таганрогском торговом порту. Там был хороший
коммерческий магазин, и вот он принес оттуда два
маленьких фарфоровых бочонка рома, пять палок
твердой копченой колбасы, шоколадные конфеты, папиросы «Кавала» — в Таганроге они иногда
бывали даже в свободной продаже, эти греческие
папиросы. Сестры насушили мне в дорогу сухарей.
Я была особенно рада копченой колбасе. Когда
пришли за твоим папой, я собрала ему сумку с едой
и вещами. А в последнюю минуту увидела кусочек
твердой копченой колбасы между рамами окна, на
холоде. Я ждала тебя и в те дни жутко любила эту
колбасу и пожалела отдать ему последний кусочек.
Он всю жизнь стоит у меня перед глазами: темнокрасный с белыми крапинками жира.
Почему так удивительно устроена молодость,
что мы не расспрашиваем своих близких о самом
главном? Не вникаем в подробности. Я, например, не поинтересовался ни тогда, ни позже, как
и каким образом добралась мама до Урала, а там
до нужного ей места? Откуда она узнала, в каком
117
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
лагере ее муж, а наш с Ленкой отец? Откуда? Как?
Понятия не имею, а спросить теперь не у кого.
— Проселком пойдешь — далеко топать по
жаре — спечешься. А ты, милая, напрямки, вон
тропинка лесом, не ты первая — показал мне на
полустанке железнодорожник в форме, — рассказывала мама. — Я и пошла по той тропинке через
лес. Шла-шла и попала в бурелом. Деревья, поваленные одно на другое, темно, страшно, пахнет
прелыми листьями и очень сильно смолой — сосновой или еловой — я в них не разбираюсь, но
запах одуряющий. На дворе белый день. Лето.
Я в ситцевом платьице, в босоножках, а тут пробираться сквозь ветки, сучья. Тропинку потеряла,
ничего не понимаю — куда идти, где я? Платье изорвала, босоножки сбила, реву и держусь за свой
узелок — передачу для папы как за единственное
спасение. Так и думала, что останусь в тайге навеки. Бог спас. Вдруг вышла я на колючку, и с самого
неба как гаркнет:
— Стой, стрелять буду!
— Ой, дяденька, ой, родненький, — обрадовалась я, — не стреляй, дяденька!
Он слез с вышки, подошел к колючей проволоке. Я стала просить, его как мне добраться до
ворот лагеря. А он стал спрашивать, что у меня
в узелке. За два бочонка рома показал мне дорогу.
Иди, говорит, направо, придешь на КПП.
— А что такое КПП?
— Контрольно-пропускной пункт. Пришла.
А там мне говорят: езжай, откуда приехала. Я им:
да как же так? Я столько добиралась, дайте хоть на
пять минут мужа увидеть. Хоть передачу возьмите!
Один сжалился, по виду казах, но без акцента: «Он
у тебя политический?» Я киваю. Говорю фамилию,
имя, отчество, год рождения. Он взял какой-то
118
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
толстый журнал, полистал, поводил пальцем и,
как я поняла, нашел нашу фамилию. Я так обрадовалась. Передачу забрали. Жду, жду, никто
ничего. Постучала в окошко, вроде форточки.
Они открыли, другие люди: не жди, нет его здесь,
перевели в другой лагерь. Жара стояла адская.
И тут я потеряла сознание. Как потом выяснилось,
со мной случился глубокий обморок, часа на три,
наверно. Очнулась в их медпункте, в «больничке»,
как называется он в заключении. Врач там был
старенький, тоже заключенный, седой, в очках
с одним разбитым стеклом, не выбитым, а разбитым. Придерживал меня под затылок, поил водой.
Отпоил и говорит: «Нельзя этого говорить, но ты
еще такая деточка, скажу: не ищи его, ни в какой
другой лагерь его не перевели, месяц назад он
здесь, у меня на руках скончался от скоротечной
чахотки. Забили его». Потом я валялась в ногах
у какого-то мордатого начальника. Умоляла показать могилу, взять земли. Он отпихивал меня
сапогами и повторял одно и то же: «Москва слезам не верит». Тогда эта присказка была в ходу.
Так и уехала я ни с чем, и как домой добралась,
понятия не имею. Бог спас — иначе не знаю как.
На лестнице, за дверью, раздался рев моего
младшего брата. Я открыл ему дверь. Прекратив
на минутку рев, он доложил мне, что разбил
коленку, и показал, как течет его кровь, а потом
заревел снова.
— До свадьбы заживет, — обнадежил я брата.
Он рвался показать свою рану маме, но я при-
держал его за плечо.
— Ма, где зеленка?
— В левом шкафчике, на кухне, — ответила
мама ожившим голосом.
119
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Я повлек брата за целительной зеленкой. Он
снова прекратил рев и спросил меня вполне нормальным голосом:
— А она сильно щипает?
— Не щипает, а щиплет, — поправила идущая
к нам из большой комнаты мама.
— Ничего, я подую на твою коленку, — заверил
я брата, и мы все вернулись к будничной жизни.
ХХI
А 30 апреля 1945 года я очень хотел увидеть, как
вылупятся цыплята, но все прозевал, потому что
смотрел около конторы соревнования брадобреев. А когда мне надоело смотреть, как дедушка
Дадав, винодел Вартан и счетовод Муслим соревнуются между собой и я, наконец, вошел в дом, то
цыплята так пищали, так веселились в большой
картонной коробке, что я тоже засмеялся, наверное, от нашей общей радости обладания жизнью.
Коробка с цыплятами была прикрыта от
яркого света моей бывшей рубашкой в розовую
полосочку, очень ветхой, с рукавами, но без воротничка, который 29 февраля 1944 года раз
и навсегда остался в железной пятерне конвоира.
Трудно сказать, почему в тот день я оказался
не у деда, а у мамы. Не знаю. Иногда я оказывался
у мамы, в самом центре города, в коммунальной
квартире на третьем этаже, где мама и Ленка занимали одну небольшую комнату с окном на улицу.
Моя старшая сестра Ленка пришла из школы
и распахнула окно, потому что ей было жарко.
Погода стояла почти теплая. Взрослые еще ходили по-зимнему, а малышня уже бегала без теплых
одежек.
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]