Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
фрукты водились у нас в изобилии. Корова Ласточка, конечно, была не такая знатная, как когда-то
моя Красуля, но зато исправно телилась каждый
год, и бабушки выхаживали телят и телочек; на
первое время они даже брали их в дом и нянчились
с этими большеглазыми тонконогими существами,
как с младенцами. Времянка, в которой мы жили,
была турлучная с двухскатной крышей, покрытой
черепицей. Турлучная — это значит, что между
двух плетней была утрамбована земля и таким образом получились стены нашего жилища, потом
его перекрыли не очень толстыми деревянными
балками, опираясь на них, возвели стропила,
соорудили крышу с чердаком, пол которого для
утепления выстлали толстым слоем соломы.
Времянка была у нас теплая зимой и прохладная
летом, ровно посредине помещения соорудили
основу основ — печку: с большой плитой, с широкими дымоходами, прогревающими всю печную
трубу до потолка, с чугунными заслонками и литыми дверцами для подкладывания дров или угля
по мере возможности. Печка с простенком были
такие основательные, что фактически делили
большую длинную комнату на две равные части.
В первой части, напротив входной двери, помещались плита, обеденный, он же письменный, стол
из обрезных досок, довольно толстых, наверное,
пятидесятки, несколько венских стульев, две как
бы книжные полки на стене, которые сохранились
еще с тех времен, когда я жил и учился у деда, и еще
сундук — старинный кованый сундук, в котором помещалась одежда тети Нюси, тети Моти, когда-то
моя, ну и, конечно, немножко деда Адама; одежда
и всякого рода реликвии, вроде фотографий еще
царского времени, документов, важных писем
и прочее в этом роде.
171
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
И вот, наконец, однажды вечером дед вывалил
на чисто выскобленный и вымытый стол большущую кучу бумажек из старого кожаного портфеля,
доставшегося ему в наследство от самого Франца,
и еще из всех карманов пиджака. Я открутил посильней фитиль керосиновой лампы, поскольку
дело шло к ночи, взял листок бумажки из тетрадки
по арифметике и снял с гвоздя счеты, с которыми
у меня было связано так много упоительных минут.
Тетя Мотя, чтобы не встревать в столь важное
дело, отсела на сундук, тетя Нюся в то время уже
слегла в тяжелой болезни, и из-за печки не было
видно кровати, на которой она мучилась. Дед никогда не сидел на месте, он и сейчас ходил по нашей длинной узкой мазанке туда-сюда, туда-сюда.
— Ада, ничего не получится, — сказал я, закончив кидать костяшки на счетах и записывать
цифры на листке из тетрадки по арифметике.
— Почему? — с лету остановился посреди
комнаты дед.
— Потому что ты увлекся и собрал 159 лет
трудового стажа.
— А сколько им надо? — гневно сверкнув очами,
спросил мой вспыльчивый дед.
Это только в газетах и на плакатах тогда писали: «Народ и партия едины». А на самом деле
и тогда, и сейчас, и триста, и тысячу лет назад
народ всегда говорил о власть предержащих:
«они», «им», «эти». Народ в России никогда
не смешивал себя с властью. Хотя говорят, что
в войну единение власти и народа было заметным, что не мешало, например, возить в умирающий от голода Ленинград самолетом из Ташкента
персики к столу бывшего тогда там «на хозяйстве» секретаря ЦК.
— Так сколько им надо? — повторил дед.
172
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
— Им надо двадцать пять лет, — ответил я в
тон деду, — можно, конечно, чуть больше, но не
159 лет — такая продолжительность жизни еще не
отмечена среди людей.
— Ну, если ты такой грамотей, сделай так, как
им надо, — миролюбиво согласился мой увлекающийся дед.
— Договорились, — сказал я и отобрал из об-
щей кучи нужное количество нужных бумажек.
Как и миллионы других граждан Союза Со-
ветских Социалистических Республик, мой дед
Адам получил пенсию по старости, хотя и работал
после этого еще не один год.
А я до сих пор жалею, что не выпросил у него
на память те чудные счеты, на которых я, трехлетний, отталкиваясь от глиняного пола босыми
пятками, исполнял свою «Формулу-1». Я бы сейчас
повесил те счеты у себя на гвозде на даче и любовался ими просто так, даже не подсчитывая
убытки — ни свои личные, ни в общенациональном масштабе.
XXXIII
Может создаться впечатление, что у меня нет
никаких радостных воспоминаний о школе.
Такие воспоминания, конечно же, есть. Одно
из них я особенно хорошо помню. В одной из школ
на стене гардероба висело объявление: «Выдавать
учащимся одежду до окончания уроков категорически запрещается».
Я никогда не мог досидеть в школе до оконча-
ния уроков. Обычно мой организм выдерживал
два, максимум три урока. Потом я вспоминал, что
мне надо забирать из детского сада единоутробного брата Вову, и на перемене шел в гардероб.
173
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Там я протягивал мой номерок, и гардеробщицы
тетя Нафисат или тетя Поля с восторгом протягивали мне мою одежонку. До сих пор помню,
какой радостью светились лица этих пожилых
женщин, да и я улыбался им в ответ очень искренне и дружелюбно.
Тетя Поля даже иногда осеняла меня мелким
крестом вослед и приговаривала:
— Шагай, шагай, миленький, без тебя здесь
спокойнее.
Так что радостные впечатления были.
Я окончил десятилетку не в семнадцать, как
все, а в восемнадцать лет, потому что два года
сидел в восьмом классе. Та же самая история повторилась и с моей младшей дочерью Зиной, что,
правда, не помешало ей в двадцать семь лет стать
Главным редактором крутого немецкого журнала.
Я тоже развивался скачками, которых от меня
никто не ожидал, кроме моего любимого деда,
который вопреки всея и всем свято верил в своего внука. Хотя после работы на заводе, службы
сначала на Флоте, а затем в Армии я окончил
университет только в двадцать семь лет, но зато
моя дипломная работа по археометаллургии
была зачтена как кандидатская диссертация, а в
тридцать два года я стал доктором наук и прочно
обосновался в своей профессии.
И с тех пор мой дед Адам всегда говорил обо
мне, значительно приподнимая над головой указательный палец правой руки:
— Ну, что? Поняли?! Он еще покажет себя!
А пока что я был отпетым, хотя и очень начитанным, лоботрясом, и верил в меня только
мой любимый дед Адам. А моя мама частенько
говаривала с тяжелым вздохом:
174
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
— Смотри, сынок, останешься на всю жизнь
умным слесарем.
И она, и я прекрасно понимали, что быть
просто среднестатистическим слесарем это одно,
а быть умным слесарем, то есть начитанным, много
знающим, тонко чувствующим и многое понимающим, — это совсем другое дело. В дальнейшей
своей жизни я несколько раз встречал этих «умных
слесарей», которым дай бы диплом и ученое звание, так они были бы отличными профессорами.
Для моей мамы Зинаиды Степановны и от-
чима Павла Александровича вопрос о высшем
образовании был совсем не праздным. И моя
мама, и мой отчим хотя и были людьми высокоинтеллектуальными с большим чувством юмора
и самоиронии, но по разным причинам не получили высшего образования, а, как и подобает
самородкам, до всего доходили сами, своим умом
и своим путем.
Семь классов я окончил у деда в Кабарде, куда,
кажется, он, я и бабушки переехали из Дагестана
после моего четвертого класса. Почему переехали? По причине весьма печальной и для нашей
семьи, и для аула под синей горой со всеми его
жителями, и для нашей конторы, над крыльцом
которой развевался дымно-розовый флаг с серпом и молотом, и для коров в коровнике, и для
жеребенка Ви, который стал могучим жеребцом,
и для моего друга волкодава Джи, который совсем
постарел и целыми днями искал на обочинах целебную траву, которая должна была омолодить
его чудным образом.
Если перевернуть известную поговорку, то по-
лучится как раз наш случай: не было бы несчастья,
да счастье помогло. А счастье состояло в том, что
на нашей равнине геологи нашли нефть, притом,
175
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
как говорили, очень высокого качества — хоть
сразу заправляй в двигатели без всякой очистки.
Насколько последнее было правдиво, я не знаю
и сейчас, а тогда поставили вышку, пробурили
скважину, ударил фонтан нефти и понеслось,
поехало.
Наш колхоз со всеми его работниками, хакимами, живностью, инвентарем и конторой, над
крыльцом которой так гордо реял выцветший на
солнце, дожде и ветре флаг с серпом и молотом,
фактически, как солдат по тревоге, перебросили
на новое место дислокации, километров за сто
с лишним, куда-то под Хасавюрт. Хорошо, что
дело было летом и до холодов люди нарыли там
землянок и хоть как-то смогли обустроиться на
новом месте. Мой дед Адам, как вольнонаемный,
отказался переезжать, хотя несколько раз ездил
на новое место, помогал налаживать технику,
и прежде всего автомобили, которых в те, послевоенные, времена у нас снова было много.
Метров за триста-четыреста от нашего дома
с разных сторон поставили еще четыре буровые
вышки, установили насосы-качалки, которые
круглосуточно кланялись матушке-земле за откачиваемое из нее черное золото.
Тогда я впервые в жизни увидел, как, оказывается, легко и просто можно уничтожить то,
что нажито десятилетиями неустанного труда
и любви. Я имею в виду, прежде всего, те десятки гектаров виноградников редчайших сортов,
которыми славилась наша долина, белый аул под
синей горой, который существовал, наверное, не
одно столетие. Наверное, белый аул под горой
и не видел проходивших здесь в походе на Индию
воинов Александра Македонского, но видел много
176
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
чего другого, может быть, не менее важного, но
канувшего в Лету без следа.
«А если что и остается
Через звуки миры и трубы...» —
не зря так написал наш великий поэт Гавриил Романович Державин, он знал толк в ходе истории
и в ее своенравных причудах.
Ах, как хотелось Гавриилу Державину поймать
Емельяна Пугачева! А если бы вице-губернатор
Казани таки поймал то ли злодея-простолюдина,
то ли монсеньора Пугачева, как упоминала его
в письмах к Вольтеру Екатерина II? Да, если бы
поймал, то тогда, наверное, не было бы «Капитанской дочки» Александра Сергеевича Пушкина,
или, во всяком случае, она бы точно была другой.
Но не поймал Пугачева Державин, и теперь
у нас есть навечно и «Капитанская дочка», и с
Пушкиным случилось все так, как случилось:
«Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя,
благословил».
А что касается памяти людской, то в ней дей-
ствительно остается что-то только «чрез звуки
лиры» — то есть через литературу и искусство...
И «чрез звуки трубы» — речь идет о боевой трубе,
призывающей к битве. И чем больше крови пролил тот или иной полководец или тиран, тем ярче
имя его в народной памяти, а за ней и в писаной
истории, которая всегда — мнение победителей.
Побежденные не пишут своей истории просто
потому, что для этого у них нет возможностей.
Что знаем мы о тех, кто подарил миру класси-
ческие семь чудес света?
Кое-что знаем, но о ком?
Знаем о скульпторе Фидии, изваявшем статую
Зевса в Олимпии, которая, увы, не сохранилась.
177
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Знаем об архитекторе Пифеи — авторе Мавзолея в Галикарнасе.
Знаем о скульпторе Харесе, установившем
Колосс Родосский.
И знаем о злодее Герострате, сжегшем из желания прославиться четвертое чудо света — Храм
Артемиды в Эфесе.
Да, мы знаем из минувших веков только о людях литературы, искусства, или науки — то есть
о людях духа. И в еще больших и, как правило,
красочных подробностях мы знаем о злодеях,
погубивших тысячи, а то и миллионы людей.
А добрые, трудолюбивые, законопослушные жители превращаются в прах земной, не оставляя
о себе в веках ни памяти, ни печали; хорошо,
если у них есть потомство, тогда остаются хоть
какие-то зацепки, за которые можно вытянуть более или менее большую нить родословной. Разве
это справедливо? Конечно, нет, но это, увы, так
и никак иначе...
XXXIV
В
первый раз я обучался в восьмом классе в одной
из лучших мужских школ. Сейчас это может показаться странным, но в те времена обучение было
раздельным: мальчики и юноши учились в одних
школах, а девчонки и девушки в других. Школа, в
которой я тогда учился, была широко известна в
городе, но по-настоящему знаменитой в педагогических кругах она стала тем, что в первой четверти
восьмого класса один мальчик лично отодвинул
лучшую школу в Республике на 4 процента по успеваемости, у него было одиннадцать четвертных
двоек, по всем предметам, кроме физкультуры, по
которой, никогда не видевшая его в глаза физруч-
178
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
ка, поставила ему трояк, потому что она вообще
никому не ставила отрицательных оценок.
Министр просвещения РСФСР в каком-то
своем докладе имел об этом мальчике целый абзац.
Этим мальчиком был я.
Кажется, я уже писал, что учился во многих
школах; менял их так часто, что не успевал освоиться даже со сверстниками-одноклассниками,
и они относились ко мне настороженно, как к
неизвестному и, скорее всего, опасному явлению
природы. Тем более что всякий раз (хотя я и не
докладывал им об этом) мои одноклассники какимто образом узнавали, что место моего проживания Гур-гур-аул, место известное даже в нашем
лихом городе тем, что заходить туда чужакам не
рекомендуется.
За партой я всегда сидел один, обычно я вы-
бирал себе последнюю парту со стороны окон,
там мне было удобнее читать книжки. А если во
время урока я не читал, то спал, положив на руки
свою кудлатую голову. В том восьмом я почему-то
гораздо чаще спал, чем читал, наверное, отроческое томление духа и тела с каждым днем набирало
силу и как следует изматывало меня.
Да, в тот год я, как правило, не читал, а спал
на уроках под монотонное вещание педагога или
менее равномерное бормотание моих запинающихся одноклассников, вызванных к доске. Сам я
к доске никогда не выходил. Когда меня вызывали,
я поднимал голову и, отрицательно качнув ею, снова укладывался на руки. Мне автоматом ставили
двойки, а некоторые наиболее принципиальные
педагоги — единицы.
Но однажды на урок физики директриса
школы привела нам новую учительницу. Она была
совсем молоденькая, белокурая, с восхитительно
179
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
нежным и ровным цветом лица, от которого как
бы исходило сияние, а в ее лучезарных карих глазах было столько света, что он как бы охватывал
весь класс.
Директриса представила учительницу Екатериной Ивановной и оставила один на один с
нашим то ли восьмым «Б», то ли «А» — этого я
сейчас не помню, наверное, потому, что и тогда
не вдавался в такие подробности.
Учительница встала за спасительную для нее
фанерную трибунку, которая торчала у доски в
нашем физкабинете. Тогда пошла мода делать
в школах кабинеты физики, химии, биологии.
Эти кабинеты ничем не отличались от типовых
классов, только ученики сидели не за партами, а за
столами из лакированных древесно-стружечных
плит и на стульях. И еще — перед доской было
маленькое возвышение, как бы второй уровень,
сантиметров на 20–25 над полом, и еще, помимо
доски, фанерная, крашенная темно-коричневой масляной краской трибунка, за которую и
спряталась новенькая учительница. И мне, и, я
думаю, остальным совсем не понравилось, что
учительница зашла за трибунку, потому что так мы
вообще не могли рассмотреть фигурку Екатерины
Ивановны. Но как только она заговорила, я забыл
и о ее фигуре, и о том, что мне следует спать, положив голову на руки.
Голос у нее был слабый, очень взволнованный
и нежный — призывный голос. Она призывала нас
постичь Торичеллеву пустоту или закон Бойля–Мариотта, сейчас я точно не помню, но мне чудилось
нечто другое, горячо волнующее каждую кровинку
моей плоти. Я горячо сочувствовал ее волнению,
ее боязни сбиться, перепутать, забыть нужные
слова. Я вместе с ней переживал это волнение.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]