Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
— Добже, — усмехнулась Бабук и ласково шлеп
нула меня легонькой рукой пониже спины, — то
добже…
В тот же день пришли из аула старики,
а хакимы, кто хромой, а кто с пустым рукавом,
уважительно вынесли для них из конторы длинные скамейки, и все вместе они уселись на этих
скамейках делать большой хабар, что значит разговаривать разговоры.
Большая весна вступила в свои права, весна
1945 года, которую совсем скоро, раз и навсегда,
назовут Весной Победы.
XVII
Весной, когда становилось тепло и сухо, я любил
ложиться спиной на соломенную подстилку коровника и смотреть в небо. Какие разные, какие
неповторимые облака проплывали в неоглядной
выси! Я мог любоваться ими подолгу и думать
о том, как вырасту большой и поеду за тридевять
земель в тридесятое царство и увижу весь остальной мир, а не только этот клочок лысой глинистой
земли, на которой стоял мой дом с алыми маками
на крыше и длинная саманная контора с дымнорозовым флагом с серпом и молотом.
Обычно Джи лежал возле меня, но смотреть
в небо он не любил. Иногда я пытался задирать
его голову и упрашивал посмотреть в небо, но все
без толку. Тогда я еще не знал, что собаки могут
видеть голубое белым. А теперь знаю, и мне понятно, что Джи было неинтересно смотреть на
белые облака на белом небе.
Когда ты смотришь вверх, лежа на спине,
и когда запрокидываешь голову стоя, впечатления
от увиденного вверху сильно разнятся. В первый
-
101
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
раз я подумал об этом в те далекие дни моего детства, лежа на спине рядом с Джи, а во второй —
в начале семидесятых годов в Сикстинской капелле, что рядом с собором Святого Петра в Риме.
Многочисленные зрители, любующиеся фресками Микеланджело Буонарроти на потолке
капеллы, запрокидывали головы лицами вверх,
а несколько молодых, вольных душой американцев легли прямо на пол среди толпы и так рассматривали потолок, не опасаясь, что кто-то на них
наступит. Я тоже лег на пол рядом с американцами, на холодный мраморный пол капеллы, и был
вознагражден за свое несоветское поведение
впечатлением на всю жизнь.
Фрески на потолке были живые, и совсем не
верилось, что они нарисованы. Глядя на тот потолок, я впервые понял на собственном опыте
и даже физически ощутил, насколько подлинники
отличаются от копий. В копиях все вроде то же
самое, до волоска… то, да не то. Подлинник великого художника и копию даже очень хорошего
мастера всегда отличает неуловимое «чуть-чуть»,
которое, видимо, и составляет предмет гениальности, не подвластной никаким общечеловеческим
законам, а только Божьему промыслу.
Меня сразу же захватила четвертая из девяти
центральных композиций дугообразного потолка,
а именно «Сотворение Адама». Во-первых, потому, что она выше всяческих похвал, и еще раз
во-первых, потому, что, глядя на эту фреску, я моментально вспомнил моего любимого деда Адама,
который тогда еще был жив и здоров. Миллионы
людей знают эту фреску, и общепризнано, что это
одна из самых мощных и одухотворенных композиций во всей Сикстинской капелле.
102
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
В бескрайнем небе летит седовласый Бог-
Отец, за его спиной плащ, похожий одновременно
на раковину и на наполненный ветром парус, а в
нем свита бескрылых ангелов.
Бог-Отец летит к полулежащему на зелено-
ватой скале Адаму, который едва пробуждается
к жизни. Правая рука Бога-Отца властно протянута навстречу еще как бы полуживой левой руке
Адама. В этом жесте двух рук — одной, неукротимо
всесильной, наполненной божественной энергией Творца, и другой, как бы оживающей, как бы
принимающей из рук в руки бессмертную душу
человека, сотворенного по образу и подобию
Бога, наделенного неукротимой жаждой познания
и стремлением к поиску божественного начала во
всем сущем. В этом жесте и сосредоточен смысл
происходящего, смысл сотворения Адама — первого человека.
XVIII
У нас вывелись цыплята!
Курицы Фома и Сима оправдали возложенные
на них надежды.
Я очень хотел увидеть, как вылупляются цы-
плята, но все прозевал — смотрел около конуры
на соревнования брадобреев.
Две длинные, отполированные до зеркаль-
ного блеска скамейки из толстых строганых досок под стеной конторы стояли как бы в центре
здешней жизни. В теплое время года на этих
скамейках с утра и до вечера сидели почтенные
старики и хакимы, строгали родовыми кинжалами
хворостинки и вели нескончаемые дремотные
разговоры. Стена конторы, под которой стояли
скамейки, была оттерта спинами до соломинок
103
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
самана, а земля вокруг утоптана как литая. Раньше годехан, то есть место мужских посиделок,
был в ауле, но уже давно перекочевал поближе
к начальству. Тут все обсуждалось и решалось, все
новости исходили отсюда и, облетев сакли аула,
возвращались обратно.
С приходом настоящего тепла каждое воскресное утро здесь начиналось соревнование
брадобреев.
Одни считали, что лучше всех бреет главный
винодел Вартан, другие отдавали предпочтение
дедушке Дадаву, а третьи брились только у счетовода Муслима. У всех троих были опасные
английские бритвы, мыльницы, помазки (от
щедрот ленд-лиза, один из потоков которого проходил через Иран), лоснящиеся кожаные ремни
для правки бритв. По воскресеньям под стеной
конторы открывалась настоящая цирюльня. При
нескончаемых подначках и хохоте стариков и хакимов брили все трое разом.
Грузный, короткорукий, с пучком торчащих из
ворота рубашки черно-седых волос винодел Вартан властно поворачивал своих клиентов за нос,
потемневшую от щетины мыльную пену обтирал
с бритвы о левую ладонь и тут же стряхивал пену
с ладони на землю.
Совсем маленький без тулупа, сухонький дедушка Дадав аккуратно вытирал бритву о специально припасенную газету без портретов вождей. Он,
казалось, никуда не спешил, добродушно улыбался
шуткам зрителей и всегда напевал себе под нос
одно и то же: «Не шей ты мне, матучка, красный
сарафан!» Почему он всегда пел песню «Не шей
ты мне, матушка, красный сарафан», я не знаю.
Из разговоров моего деда Адама, а больше из
разговоров моих бабушек я кое-что слышал про
104
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
дедушку Дадава, но особо не прислушивался. Например, они говорили, что когда дедушка Дадав
был маленький, еще при царе, то он жил в России,
на Орловщине, куда сослали на поселение его отца
за месть кровнику. Ну, во-первых, я и представить
не мог дедушку Дадава маленьким мальчиком. Вовторых, я не очень понимал, где эта Россия? Ведь
везде был Советский Союз! В-третьих и четвертых, я не знал тогда ни кто такой «кровник», ни
что такое «месть».
Хромой, жилистый счетовод Муслим прыгал
вокруг своего клиента, вскидывая сухую ногу,
косился желтоватыми глазами на соперников
и всегда повторял одну и ту же шутку:
— Эй, когда Вартан тебе нос отрежет, он не-
множко свой даст. У Вартан нос на всех хватит!
И клиенты, и брадобреи, и зрители, как пра-
вило, изъяснялись между собой на русском языке.
Причина этого была проста: и в городе, и в ауле,
и вообще окрест жили люди многих национальностей. Не считая русских, украинцев, поляков,
евреев, армян, только коренных народностей
проживало от века в наших краях не один десяток.
Это до войны, а в войну еще хлынули беженцы.
Говорят, что в общей сложности через наш город
их прошло не меньше миллиона.
Похожие на сабли бритвы сверкали на солнце,
бреющиеся держали в руках рамки для направки, пахло мыльной пеной, смешанной с грязной
щетиною.
Дети из аула не ходили к конторе, хотя идти
им было совсем недалеко, километра полтора.
Наверное, матери аульских мальчиков и девочек
считали, что на всякий случай им лучше держаться
подальше от начальства. А что касается меня, то
все знали, что я внук Адама, и, наверное, в глазах
105
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
этих взрослых это было высокое положение, так
что меня никто не обижал ни действием, ни словом, ни даже косым взглядом. Я был в хороших отношениях со всеми тремя брадобреями, но больше
всех любил дедушку Дадава и всегда болел за него.
В конторе не работало ни одной женщины,
и посиделки возле нее были только мужские.
О чем это говорило? Да только о том, что ни
русские, ни другие некоренные уроженцы не
лезли со своим уставом к коренным народностям
нашего края. Межнациональное уважение было
в те времена оплотом всего нашего общества.
Может быть, сейчас кто-то и не поверит мне, но
я не могу изменить своих воспоминаний в угоду
изменившейся жизни.
Я очень долго смотрел состязания брадобреев
и ушел огорченный оттого, что ни разу не победил
мой дедушка Дадав.
Иногда в конторе включали черную тарелку
репродуктора, висевшего на столбе, и тогда все
слушали сводки с фронта. Когда я уходил домой,
как раз включили радио.
— От Советского Информбюро, — прозвучал
за моей спиной знакомый всем в нашей стране легендарный голос, наполненный праведной силой
и властным спокойствием. — Войска Первого Белорусского фронта, продолжая вести уличные бои
в Берлине, овладели городским районом Маобит,
Ангальтским вокзалом и заняли сто семдесят семь
кварталов в центральной части города…— Затем
диктор озвучил потери немецких солдат и офицеров, трофеи, добытые в боях, а когда я уже подошел к своему дому и потянулся к дверной ручке,
Левитан произнес: — Войска Первого Украинского
фронта вели уличные бои в юго-западной части
106
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Берлина и заняли южную часть городского района
Вильмерсдорф…
Память у меня в те времена была близка к аб-
солютной, например, когда тетя Клава читала
мне «Робинзона Крузо», я запоминал страницами,
и эту сводку запомнил. Потом, когда уже при антисоветской власти моя младшая дочь купила квартиру в Вильмерсдорфе и я приехал к ней погостить,
то сразу вспомнил это последнее апрельское воскресенье 1945 года и чеканный голос Левитана
из черной тарелки, и дедушку Дадава, который
не смог тогда победить ни Вартана, ни Муслима.
Дедушке Дадаву вообще не везло той весной.
В следующее воскресенье он победил и Вартана,
и Муслима, но зато принес не ту газету, которую
следовало, машинально вытер грязную мыльную
пену со щетиной о портрет вождя на газетной
странице, машинально сунул потом газету в фанерную урну у дверей конторы.
Отшумел День Победы, а дедушку Дадава на-
чали «таскать». Так сказал мой дед Адам:
— Дадава начали таскать. Неправильно бритву
вытер. Жаль, если затаскают.
Затаскали. Однажды дедушка Дадав пропал
раз и навсегда.
XIX
Мой дед Адам, Бабук и тетя Нюся поселились
здесь, на берегу канавы между горами и морем,
еще до войны. Тетя Клава и тетя Мотя прибились
к нам в самом начале войны. А моя мама, моя
сестра Ленка и я тоже приехали сюда до войны.
О подробностях нашего переезда из Таганро-
га я узнал только в юности, когда случилось то, что
случилось, и мама была вынуждена рассказать мне
107
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
многое, хотя и урывками, со многими пропусками
и недоговоренностями.
Например, я узнал, что родился семимесячным, а у мамы на руках к тому времени была
трехлетняя Ленка, которую она родила в шестнадцать лет, а, значит, меня — в девятнадцать.
Когда я родился, моя мама фактически осталась
вдовой. Это потом мне рассказывали сказки, что
отец пропал без вести на войне. И я воображал
себе страны, в которых мог быть после войны мой
отец, пропавший без вести, то есть не имеющий
возможности подать о себе весть. Я тайно писал
отцу письма и закапывал их под деревом, так как
посылать их было все равно некуда.
А приехать сюда, в наши края между горами
и морем, посоветовал моему деду Адаму сам Франц,
побывавший задолго до войны то ли в Ростове, то
ли в Таганроге. Я точно не знаю, когда и где они
с дедом встретились, но знаю, что Франц сказал:
«Приезжайте ко мне. У меня им не до русских,
поляков и прочих греков. У меня местные разбираются с местными. Хотя разнарядка, она везде
разнарядка».
Я не раз слышал эту цитату от деда, но смысл
ее не улавливал, особенно про «местных» и про
«разнарядку». Это сейчас общеизвестно, что в те
времена, с одной стороны, был порядок, а с другой — на все была разнарядка, в том числе и на
количество граждан, подлежащих этапированию
«на места заключения» от той или иной области,
города, района.
Мой дед Адам приехал в Дагестан сначала
один, а обосновавшись, перевез Бабук и тетю
Нюсю. Я не знаю, в каком году это было, известно только, что Ленка уже давно родилась, а я
еще нет. А также известно, что в те времена у нас
108
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
в Таганроге все было для нас хорошо. Мы жили
в заводской квартире в большом доме. Мой отец
хотя еще и не закончил заочный институт, но уже
работал инженером и «висел на Доске почета».
Сейчас не очень понятно, что такое Доска почета,
а в те времена это говорило о многом.
Потом я узнал, что мой дед Адам задолго до
революции 1917 года одно время работал водителем-механиком у начальника строительства желез
ной дороги Порт-Петровск–Темирхан-Шура. Эта
железная дорога жива по сей день и ведет от моря
в горы. Деду платили в месяц 150 рублей золотом,
но приехал сюда он вовсе не из-за денег, а потому,
что надеялся найти следы своего отца, которого
так же, как я своего, он никогда не видел. Мать
моего деда, имени которой я так и не знаю, както обмолвилась, что отец ее сына Адама служил
офицером в Темирхан-Шуре. Этой ее обмолвки
вполне хватило моему деду Адаму, чтобы потом
искать следы своего отца в Дагестане. Следов
он не нашел, но наша судьба сложилась так, как
сложилась, и мы прижились там, где прижились.
Моя мама Зинаида Степановна умела расска-
зывать сочно, на большом эмоциональном подъеме, но в тот день она говорила со мной почти
без интонаций и так скупо, будто рассказывала
не о себе, а о каком-то чужом, смутно знакомом ей
человеке. Мне шел девятнадцатый год, я с горем
пополам окончил среднюю школу, вернее, одну из
школ, из которых меня только официально исключали четыре раза, и работал бетонщиком на заводе
железобетонных конструкций. Я учился в школе
так плохо, что ни о каком институте и речи не
было — я сразу пошел работать в ожидании призыва в Советскую Армию. Работа у нас была посменная. И вот однажды, вернувшись домой после
-
109
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ночной смены и уже не застав дома ни мамы, ни
отчима, которые ушли на свои работы, ни моего
единоутробного брата Володю, которого мама по
дороге на свою работу отвела в детский сад, я сел
пить чай, потому что уже с утра было очень жарко.
Перед чаепитием я плотно завесил окна квартиры
ватными одеялами, расстелил старенькое ватное
одеяло на полу в большой комнате, кинул на него
подушку, словом, приготовился к заслуженному
отдыху. В нашей двухкомнатной квартире стало
темно, только на кухне, окно которой выходило на
запад и еще не было прямого солнца, царил мягкий
дневной свет теневой стороны. Таких царских
удобств, как вода, канализация, паровое отопление, ванна или хотя бы душ, в квартире у нас не
было. И зимой, и летом все удобства помещались
во дворе. Деревянный сортир, с левой стороны
которого шли «удобства» «М», а с правой «Ж»; водопроводная колонка в углу двора, прославленная
в округе тем, что в ней всегда был хороший напор
воды — редкость для нашего города. Кстати сказать, после чая я имел в виду сходить под колонку
с куском мыла и как следует вымыться перед сном.
Хотел, но поленился, решил вымыться к вечеру,
как только проснусь.
Я уже засыпал, когда в коридорчике упала
почта. Во входной двери в квартиру у нас была
прорезана щель, прикрытая куском резины. Приподняв эту прибитую к двери резину, почтальонша и бросала в щель нашу почту. Я услышал, как
упала почта, упала два раза, так что, видимо, не
одна газета, а и еще кое-что. Я все услышал, но не
совладал с собой и уснул.
Проснувшись, я долго разглядывал золотистые, как бы пульсирующие каемки света, пробивавшегося по краям одеяла, которым было
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]