Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Ах, Кавала, Кавала!
В первый раз я прибыл в этот славный город-
порт на северном берегу Эгейского моря в середине семидесятых годов прошлого, ХХ века.
Написал про северный берег и сам удивился:
откуда там Север, там же везде Юг? Так-то оно
так, да не так. По отношению к Москве — Юг, а
по отношению, например, даже к ближайшему
острову Тасос — Север. А тот остров Тасос, он же
Фасос, всего лишь через пролив, и его длинную,
размытую облачной дымкой гору видно с материка невооруженным глазом, и плыть до острова на
пароме всего полчаса.
В те времена я жил в сверхдержаве СССР. Нас
везде принимали с почетом и уважением. Сейчас
говорят: мол, боялись, вот и принимали. Думаю,
что это не вполне так. Гораздо больше резона было
бы бояться слабоуправляемую постсоветскую Россию с неотразимым оружием в дрожащих и алчных
руках. Но тогда нас уже никто не боялся, потому
что в те последние десять лет ХХ века для всего
Мира мы стали как бы битая карта, отброшенная
в кучу других битых карт поменьше.
А тогда, в семидесятые, меня и еще трех ар-
хеологов прислали из Москвы в Кавалу, потому
что в середине шестидесятых годов там открылся
обновленный Археологический музей, претерпевший в войну большой ущерб. Советских специалистов из самых разных сфер деятельности
посылали по всему миру помогать местным профессионалам. И везде наших спецов встречали с
распростертыми объятиями и благодарностью.
Почему нас так радушно встречали? Да потому, что
знали по опыту: наши и профессионалы высокого класса, и люди без спеси или каких-то фобий.
161
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Новый археологический музей Кавалы располагался в прибрежной полосе в просторном
двухэтажном здании, очень просторном. Как нам
сказали, его общая площадь вместе с небольшими
открытыми площадками была около пяти тысяч
квадратных метров. Нас разместили в удобном,
чистом домике гостиничного типа здесь же, можно сказать, на территории музея.
В день приезда, когда поздним вечером меня
привел вышибала портовой таверны, я был готов
к самым суровым санкциям, вплоть до немедленного отъезда в СССР. Я с трудом держался на ногах,
но голова у меня была ясная с перепугу, и я вошел
в наш гостиничный домик с суровым смирением
всходящего на эшафот.
Мои коллеги еще не ложились спать и обсуждали, где искать меня, горемычного? И тут заявля
юсь я, благоухающий выпитой ракией, с пьяной
улыбкой на лице, пошатывающийся — понятное
дело, что нализавшийся в драбадан, и весело
приветствую их поднятыми над головой руками.
Вышибала дружески обнимает меня, хлопает по
плечу и передает из рук в руки нашему старшему
Дмитрию Сергеевичу. И все рады, и все с удовольствием меня прощают!
Мои товарищи заводят меня в большую ком-
нату с четырьмя кроватями.
Я нахожу в себе последние силы, чтобы раздеться, и залезаю под одеяло с чистым пододеяльником, и ложусь на чистую простыню и подушку
в чистой наволочке. Я счастлив и «вырубаюсь»,
едва гасят свет.
Замечательная ракия была в той портовой
таверне — утром я проснулся бодрый, полный сил.
И никакого похмельного синдрома, ни капельки!
162
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Очень большая, не меньше сорока квадратных
метров, и очень светлая комната, в которой разместили нас на ночлег, была пронизана потоками
света. Дрожащие золотые столбы пролегли из высоких окон до самых дверей. Я сладко потянулся,
подставил закрытые веки солнцу. Перед глазами,
словно еще во сне, поплыли видения далеких дней:
пес Джи, жеребенок Ви, его мама — белая кобыла
Сильва, шакалы с их светящимися в ночи глазами
и даже маленький-маленький лягушонок, которого
я спас однажды от змеи-медянки.
— Хлопчики, завтрак ждеть! — вдруг раздался
за нашей дверью певучий голос моей дорогой
тети Моти.
— Сейчас, — бодро ответил ей один из моих
товарищей, — десять минут!
Я распахнул глаза и в тот же миг увидел в по-
токах солнечного света как бы сотканное из миллионов танцующих золотистых пылинок молодое,
но быстро старящееся лицо тети Моти. Не веря
своим глазам, я закрыл их, а когда открыл снова,
то в солнечных лучах не было ничего, кроме живого, текучего света.
Умываясь, я ощутил боль в кончике указа-
тельного пальца левой руки, в подушечке пальца,
которым вчера вечером в таверне я пробовал расплавленный воск в лунке свечного огарка, а как
оказалось, пыль. Пыль не пыль, а палец-то обжег.
Вытерев вкусно пахнущим свежестью чистым
полотенцем лицо и руки, я потер обожженным
кончиком пальца сначала за одним, затем за другим ухом. Так меня тетя Нюся учила: если обжег
палец, потри им за ушами — там жир, и все пройдет.
Вчера я обжег палец о холодную пыль, а те-
перь этот голос тети Моти, только что прозвучав
-
163
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ший за дверью: «Хлопчики, завтрак ждеть!» Опять
мне чудится? Снова галлюцинации…
Оказалось, что голос тети Моти не галлюцинация. Им обладала встретившая нас в столовой
черноволосая рослая гречанка средних лет с
широкими бровями вразлет и яркими темно-карими глазами. Наверное, эта женщина исправляла
должность сестры-хозяйки нашего гостиничного
домика. Нет, она совсем не была похожа на мою
дорогую тетю Мотю, ни капельки! Но голос и манера говорить, и сам строй речи были настолько
схожи, что меня брала оторопь.
— А вы давно бывали у нас, в СССР? — спросил
гречанку Эрато (так она назвалась) один из моих
младших коллег.
— Тю-у-у! Та я тутошняя, кавальская! — воскликнула Эрато, точь-в-точь, как восклицала, бывало,
моя дорогая тетя Мотя. Ее словами, ее голосом,
ее жестом мгновенно выброшенных перед лицом
пальцами обеих рук: «Тю-у-у!». Когда тетя Мотя
также восклицала «Тю-у-у!» и также выбрасывала
из разжатых кулаков пальцы, мне всегда казалось,
будто она выпускает на волю стремительных маленьких птиц, наверное, воробышков.
В дальнейшем разговоре выяснилось, что
Эрато родилась в Кавале в 1923 году, что ее мама
русская — «от хохлов ушла, к казакам не пришла»,
что в 1920 году она бежала «с Дону» с мужем и двумя малыми детьми — дочкой Катериной и сыном
Дмитрием. Муж погиб в пути, а дети и она сама
прибыли в Кавалу хотя и больные, и голодные,
но, слава богу, живые. Эрато ее мама родила от
второго мужа — грека, который и помог ей воспитать и вырастить всех троих детей.
164
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Мои словоохотливые младшие коллеги рас-
спрашивали гречанку с живым интересом, и она
так же живо и искренне рассказывала им о себе.
Старший в нашей команде Дмитрий Сергее-
вич не проронил ни слова и почти не поднимал
глаз от стола. Не знаю, почему он молчал. А почему
молчал я? Да потому, что все это было слишком
близко мне — и Дон, и Кавала, и греки. К тому же
я еще не отошел от моих вчерашних похождений
с их загадками. Но главное было не в этом. Главное было то, что я ничего не мог рассказать моим
коллегам… Вот что было главное.
Только через много лет я понял, почему мол-
чал Дмитрий Сергеевич. В каком-то бытовом
случайном разговоре с ним (нашим старшим по
той Кавальской поездке) вдруг выяснилось, что
Дмитрий Сергеевич хорошо знает Соловки, ставшие к тому времени местом паломничества многих наших граждан. Оказалось, что в молодости,
перед войной, он шесть лет провел на Соловках
в лагере смертников. Потом, в войну, было у него
еще восемьсот дней жизни в блокадном Ленинграде. А я-то всегда думал о своем старшем товарище:
«Какой благополучный человек! Ничто его не
волнует, кроме науки».
XXXI
В то лето я чудом окончил десятилетку. Опять
же помогла плановая политика во всех областях
жизнедеятельности страны, в том числе и в обязательном среднем образовании всех граждан.
Последний раз меня и Костю-маленького
исключили из школы в десятом классе. Можно
сказать, исключили почти случайно, почти без
вины виноватых. В конце апреля в нашем городе
165
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
было очень тепло. Я стоял на втором этаже школы
у открытого окна в коридоре, а внизу, на глинистой
спортивной площадке, какой-то из девятых классов играл в баскетбол настоящим, новым, тяжелым
баскетбольным мячом. Почему-то мой одноклассник и приятель Костя-маленький тоже не был на
уроке, а крутился на баскетбольной площадке.
Мяч отскочил в аут, и в ту же секунду Костя
схватил его и кинул мне на второй этаж. Не глядя,
что называется, в одно касание, я с силою бросил
мяч вниз... Руководящий занятиями по баскетболу
физрук стоял спиной ко мне и даже не видел, куда
делся мяч, пока не получил им точь-в-точь по лысине. Мало того, что от сильного и неожиданного
удара физрук упал, так у него с носа еще слетели
очки, и, поднимаясь, он сам раздавил их вдребезги
каблуками своих туфель.
4 мая меня и Костю-маленького исключили из
школы. Но Гороно исключение не утвердило. Там
сказали: «Май на дворе, доучивайте болванов, не
портите процентовку по успеваемости ни себе,
ни нам».
Мы с Костей сложились и дали физруку деньги
на хорошие очки. Он почти простил нам случившееся. А деньжата водились у нас с Костей потому,
что мы торговали на толкучке женскими чувяками,
которые шил папа Кости — знаменитый сапожник
Арам Гамлетович.
Когда мы торговали на толкучке среди гвалта
и толкотни, обменивались репликами о своем
будущем, не имевшем никакого отношения ни
к десятому «Б», в котором мы как бы учились, ни
к толкучке, где мы торговали вкусно пахнущими
тонкой кожей чувяками, расшитыми розочками.
Я вскользь рассказывал Косте, что стану археологом и обязательно найду двурогий золотой
166
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
шлем Александра Македонского, который лежит
где-то здесь, в предгорьях Северного Кавказа, тут
наши местные отбили шлем у отряда Александра,
который специально посылал за шлемом людей из
Индии в Македонию; царь надеялся, что если привезут к нему оставленный в Македонии двурогий
шлем из чистого золота, то его дела снова наладятся самым чудесным образом. В свою очередь
Костя говорил мне, как о деле вполне решенном,
о том, что он будет заниматься космосом и полетит
на Луну и откроет там кратер, который назовут
его именем. Кстати сказать, в то время редко кто
говорил о космосе, и даже наш первый Спутник
еще не подавал радиосигналы, облетая Землю.
На толкучке я, как сказали бы сейчас, занимал-
ся рекламой товара, громко выкрикивая:
— Чувяки с розочками! Чувяки с розочками!
Сегодня дешевле, чем вчера! Завтра вообще не
будет!
Я рекламировал, а Костя вел финансы. Ни
до, ни после я не встречал человека, который бы
с такой скоростью умел считать деньги, бумажки
мелькали между его большим и указательным
пальцем так быстро, что это завораживало и меня,
и покупателей. К чести Кости будь сказано, он
никогда не ошибался, и никто не предъявлял
нам ни рекламаций по изделиям, ни претензий
по расчетам.
Мы с Костей жили в соседних районах нашего
не очень большого города. Познакомились только
в начале десятого класса, поэтому у каждого из нас
давным-давно были свои закадычные друзья на
наших улицах. В те времена вся главная жизнь проходила у детей на улице, и каждый, у кого не было
старших братьев, должен был постоять за себя сам.
Ни у меня, ни у Кости старших братьев не было —
167
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
мы сами были старшими братьями. А с Костей
нас объединяло как общее дело в виде торговли
чувяками с вышитыми бисером или цветными
нитками розочками на носках, так и уверенность
каждого в своем высоком предназначении независимо от того, что даже в десятом классе мы все еще
оставались двоечниками и оболдуями, абсолютно
незаинтересованными ни в каких школьных дисциплинах, оболдуями, казавшимися и нашим учителям, и нашим соученикам полными тупицами.
После школы мы с Костей не виделись несколько лет. Год я отработал бетонщиком на заводе железобетонных конструкций, потом полгода
служил на Флоте, потом еще три года в Армии.
Демобилизовавшись, я поехал в Москву и поступил в университет. Я знаю, что молодые читатели
мне не поверят, но в те времена юноши и девушки
поступали в институт без денег, без всякого блата,
хотя конкурсы были очень высокие. На одно место могло претендовать и двадцать, и тридцать,
и шестьдесят человек.
На втором курсе я уже обжился в Москве и на
ночных разгрузочных работах в речном порту и на
железной дороге зарабатывал очень приличные
и, что называется, живые деньги, я купил себе
светло-зеленое пальто из ГДР, шляпу, костюм,
толстый свитер под горло а-ля Хемингуэй, хорошие туфли; как сказала по этому поводу одна моя
знакомая девушка: «Наконец-то ты оделся так, как
сейчас носят».
И вот как-то под вечер иду я в светло-зеленом
пальто-реглан с большими медными пуговицами,
с поясом, в красном свитере грубой вязки, в серой шляпе, с сигареткой в уголке рта; иду я, не
торопясь, по Тверской, а тогда улице Горького,
а навстречу мне шагает в точно таком же пальто,
168
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
в шляпе, в свитере грубой вязки, только не красном, как у меня, а зеленом, с сигареткой в уголке
рта... мой старый приятель Костя-маленький. Мы
остановились как раз напротив углового магазина
Армения. Невозмутимо пожали друг другу руки,
а потом я спросил:
— А ты че здесь делаешь?
— А ты че? — вопросом на вопрос ответил
Костя.
— Я учусь в МГУ.
— А я в Бауманке, — сказал Костя и красиво
сплюнул сквозь зубы, плевать он умел классно.
Мы покурили вместе, как в старые времена,
и разошлись, с тем чтобы не встретиться больше
друг с другом никогда в жизни.
XXXII
Как уже говорилось, в то лето я все-таки окончил
среднюю школу и сразу после выпускного вечера
поехал от матери из Дагестана в Кабарду к моему
любимому деду Адаму и моим дорогим бабушкам
тете Нюсе и тете Моте, убыл, так сказать, на заслуженный отдых. А что делать? В Армию еще
рано — тогда призывали в 19 лет. О поступлении
в институт и речи не было — куда мне с суконным
рылом да в калашный ряд? Я сказал маме, что побуду у деда до осени, а там вернусь и пойду работать.
Как раз в те дни, когда я приехал к деду, в сере-
дине июля, вышел Закон СССР о пенсиях по старости для рабочих и служащих. Все только и говорили, что об этом законе. До этого пенсии получал
лишь узкий круг лиц, а тут они становились чуть ли
не всенародными, если не считать колхозников,
о которых как всегда забыли, а вспомнили только
почти через десять лет.
169
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Ада, — сказал я деду, — собирай стаж.
— Какой стаж?
— Твой рабочий стаж. Бумажки с печатями,
и чем больше, тем лучше.
— Ладно, — согласился мой любимый дед
Адам, — попробую. Только мне надо будет смотаться в Ростов, и в Таганрог, и в Петровск, и в
Темирхан-Шуру.
— Ну и что, — поддержал я рвение деда, — съездишь, ты же у нас скорый на подъем.
— Да, — засмеялся дед, и его синие глаза молодо
блеснули, — я скорый.
Недели через две мой любимый дед Адам был
готов к отчету. У него все еще сохранились большие-большие деревянные счеты, с замечательными колесиками-костяшками. В нежном возрасте
я катался на этих счетах по твердому гладкому
глиняному полу нашего саманного дома, того
самого, что стоял среди необозримых виноградников между горами и морем; дома, на пологой
двухскатной крыше которого, покрытой в три
слоя камышовыми циновками, обмазанными глиной, каждую весну расцветали алые маки, потом
желтая сурепка, следом высокие белые ромашки
и наконец — все лето, всю осень и до самой зимы
стояли на тонких, словно костяных стеблях, нежно-лиловые сухие цветки бессмертника.
Счеты висели на большом гвозде у дверей, на
самом видном месте, потому что и дед, и обе бабушки часто пользовались ими, подсчитывая хозяйственные доходы и расходы. И то и другое было:
во-первых, они держали дойную корову Ласточку
и приторговывали молоком, во-вторых, свинью
с поросятами, в-третьих, у них были и маленький
огород, и маленький сад. Так как в те времена мой
дед работал сторожем на селекционной станции,
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]