Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
— Смотри, чеченов гонят! — крикнула Ленка,
высунувшись в окно.
Я посмотрел. Очень много людей, зажатых
с двух сторон между солдатами и винтовками,
стекало с горы на нашу улицу, пересекающую их
путь под прямым углом. Если смотреть по ходу
идущих с горы, то когда они упирались в нашу
центральную улицу города — направо от них был
городской сад, а налево дорога к станции и привокзальной площади. Пестрый поток мужчин,
женщин, детей уходил налево.
— Они голодные, — сказала Ленка.
— А ты откуда знаешь? — возразил я, потому
что всегда возражал Ленке.
— Те, которых гонят, всегда голодные, — рас-
судительно сказала моя старшая сестра Елена
неполных девяти лет. — Слышь, а ты мамин вчерашний паек ел?
— Нет, а ты?
— И я не ела. Сейчас посмотрим. — Ленка по-
дошла к облупленному шкафчику и вынула оттуда
большую горбушку черного хлеба, завернутую
в газету. — Есть!
Мы поняли друг друга без слов. Я взял про-
тянутую мне сестрой большую горбушку и тут же
вылетел за дверь квартиры и побежал вниз по
ступенькам.
Когда я выбежал из подъезда на улицу, уже
много гонимых спустилось с горки на нашу улицу
и утекло налево. Я увидел, что скоро на горке их
совсем не останется, и испугался, что не успею
отдать голодным наш хлеб. Я со всех ног кинулся
к текущей мимо толпе и за спиной конвоира ловко
сунул горбушку прямо в чьи-то благодарные руки.
— Ух ты, сучонок, счас я тебя в строй встав-
лю! — в ту же секунду схватил меня за шиворот
121
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
конвоир и чуть не изменил мою судьбу навеки. Он
чуть приподнял меня за шиворот и хотел бросить
в толпу гонимых. Но, какое счастье — бедность!
Какое счастье — ветхая рубашонка! Я рванулся изо
всех сил, и воротник остался в железной пятерне
конвоира, а я упал на четвереньки, вскочил и пулей полетел к дому. Я пролетел через подъезд насквозь, выскочил во двор, откуда уже было видно
море. Минут пятнадцать посидел за какой-то ржавой железной бочкой и, только удостоверившись,
что никто за мной не гонится, пошел в квартиру.
Ленка не видела происшествия, потому что
спросила:
— А где воротник? Ты где зацепился?
— Там, во дворе, об бочку, — сказал я, вспомнив
железную бочку, за которой прятался.
— Как можно об бочку оторвать воротник? Ты
что, дурак? — спросила Ленка.
— Сама дура. Там, за бочкой, железный крючок, — на ходу придумал я, почему-то остро чувствуя, что говорить правду нельзя. Если рассказать
правду Ленке, то она расскажет маме, а мама испугается и заплачет. Потом мама расскажет все
тете Нюсе, а она тете Моте, тете Клаве, Бабук,
и они все испугаются и заплачут. Нет, правду про
воротник нельзя говорить никому!
Вдруг в квартиру постучали. Я спрятался
в шкаф, а Ленка пошла открывать.
Какая радость, какое счастье! За мной пришла
тетя Нюся.
— Что-то на душе кошки скребли, подумала,
дай пойду, — сказала тетя Нюся в темной прихожей. А я тем временем быстро надел фуфайку,
и она ничего не заметила пока мы не дошли до
нашего дома и волей-неволей мне пришлось снять
фуфайку.
122
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Я всем рассказывал про бочку и про крючок,
наверно, они верили. И вот теперь моя старая
рубашонка без воротника пригодилась, чтобы
накрыть коробку с цыплятами. Я приподнял рубашку — цыплята были такие желтенькие, такие
веселые, что я еще раз засмеялся от радости,
и тетя Нюся, и тетя Мотя, и даже Бабук засмеялись
вместе со мной.
С тех пор в моей жизни еще бывали случаи,
о которых я никогда никому не рассказывал. Бывали, но очень немного.
XXII
М
ой дед по матери Степан Григорьевич был двухметрового роста, плечист и силы недюжинной.
В шестьдесят лет, накануне Большой войны, он
работал грузчиком в Таганрогском торговом порту
и носил по хлипким трапам по два мешка сразу —
один на левом плече, другой на правом. Обычно
это были мешки с зерном, иногда с солью.
С умственной силой у деда Степана тоже все
было в полном порядке: он легко перемножал
в уме двух- и даже трехзначные числа, говорил,
читал и писал на русском, греческом и немецком
языках, владел также разговорным французским,
испанским и македонским. Университетов дед не
кончал, а прошел обучение лишь в церковно-приходской школе.
С двенадцати лет он поступил работать «в
мальчики» на ссыпку, а говоря сегодняшним языком на элеватор к греку Сократу Демантиди. Грек
был купец первой гильдии, миллионщик, большого ума, но более важным своим достоинством он
считал то, что пел в церковном хоре, а главное,
в Таганрогской опере — таковая, увы, была, да
123
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
сплыла. Крупный, тучный грек обладал драма-
тическим тенором редкого тембра, редкой силы
и красоты. Вспоминают, что, когда сладкоголосый
Сократ пел ариозо Германа в «Пиковой даме» —
«Прости небесное созданье, что я нарушил твой
покой...», отдельные барышни и их маменьки
лишились от восторга чувств. В те времена в при-
личном обществе для дам и девиц лишаться чувств
от восторга было в порядке вещей.
В тот августовский день 1879 года, когда родился в Таганроге мой дед Степан, Антон Чехов
со стипендией городской управы на пять лет
обучения медицине в Московском университете
отправился в первопрестольную. А когда мой дед
Степан поступил «в мальчики» к сладкоголосому
греку Сократу, Антон Павлович Чехов уже стал
знаменитым русским писателем. К тому времени
он уже написал «Степь», «Скучную историю»,
«Палату № 6», получил Пушкинскую академическую премию, успел предпринять путешествие
на Сахалин.
Перед тем как уехать в Москву, юный Антон
Чехов прожил в Таганроге один одинешенек
с 16 до 19 лет. Он был завсегдатаем Таганрогской
оперы, а значит, не мог не слушать Сократа, но
письменных свидетельств по этому поводу нет.
Те три года одиночества юного Чехова навсегда
остались самыми таинственными в его короткой
жизни. Не только о Сократе, но и о себе самом
той поры нет у Чехова никаких письменных свидетельств. Если бы в жизни людей не было тайн
и необъяснимостей, то в ней было бы гораздо
меньше радостей и смысла.
А когда Чехов учился в университете, то
на медицинском факультете там преподавали
такие светила, как Склифосовский, Остроумов,
124
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Захарьин, Эрисман. Известно, что Антон Чехов
посещал также лекции знаменитого историка
Ключевского.
Почему, вспоминая моего деда Степана Гри-
горьевича, я невольно вспоминаю о Чехове? Не
знаю, может быть, потому, что мой дед Степан,
и моя мама, и мой отец, и я уроженцы Таганрога, в котором, кстати сказать, я не был никогда
в жизни после того, как годовалым убыл оттуда
с мамой и моей старшей сестрой Ленкой к деду
Адаму. Почему ни в юности, ни в зрелые годы,
да и вообще никогда мне не хотелось побывать
в Таганроге? Не знаю. Наверное, потому, что
я сначала инстинктивно, а потом осознанно не
хотел разрушать тех семейных историй и мифов,
которые запечатлелись в моей душе с детства
и юности. Пусть эти истории были зыбкие и туманные, со многими недомолвками, но я с ними
вырос и дорожил ими. Так было у меня не только
с Таганрогом, но и с теми городами и весями, где
прошли мое детство, юность, молодость. Всего лет
двадцать или двадцать пять назад я прочел роман
американца Томаса Вулфа «Домой возврата нет».
Именно так: домой возврата нет.
До того, как я ушел служить в Армию, моя
жизнь складывалась таким образом, что лет до
14 я постоянно жил у деда, а затем также постоянно курировал от переехавшего в Кабарду деда
к матери в Дагестан, а при первом удобном случае
вновь к любимому деду. В отношении меня у моего
деда Адама во все времена оставалась одна и та же
позиция: «дитяка хце».
Кстати, хочу заметить, вот сейчас написал
слово Армия с большой буквы и подумал: а почему
я так написал?
125
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Наверное, потому, что в моем сознании Армия навсегда осталась чем-то хотя и томительно-трудным, но очень высоким и спасительным.
В свое время я три с половиной года прослужил
на Флоте и в Армии и в моем личном опыте не
было ни того, что сейчас называется глуповатым
словом «дедовщина», ни того, чтобы матери рассматривали возможную службу своих сыновей
как надвигающуюся беду и старались изо всех сил
отвести ее от своего ребенка.
Нет, в мои времена каждая мать надеялась на
Армию:
«...и слава богу, не сопьются,
И твой балван и мой бандит
Домой с профессией вернутся».
Я много лет помню эти стихи моего друга, наверное, потому, что на момент их написания они
были очень правдивые.
Но я отвлекся, а речь ведь была о моем деде
по матери Степане Григорьевиче. В детстве я не
знал о нем ничего. Когда пришла война, мой дед
Степан, как и моя бабушка по матери Мария...
Боже мой, я ведь не знаю ее отчества!
Вспоминая свою маму, моя мама всегда говорила: «моя мама». Без имени и без отчества. Имя
потом как-то всплыло: ее звали Мария — это я точно помню. А насчет отчества сейчас и спросить
не у кого.
В войну все мои родичи по материнской линии остались в Таганроге и Новочеркасске, в немецкой оккупации. А в войну и в послевоенные
времена люди, оставшиеся в оккупации, приравнивались едва ли не к самим оккупантам. Сейчас
это трудно понять, но было именно так. Поэтому
в семьях на неоккупированной территории СССР
старались не упоминать всуе тех родственников,
126
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
что остались за чертой, по ту сторону фронта.
Поэтому все, что я узнал о судьбах моих родственников по линии матери, я узнал не в детстве, не
в отрочестве и даже не в юности, а гораздо позже,
да и то по крупицам. Почему по крупицам? Если
сказать чистую правду, то главное потому, что
«все мы ленивы и нелюбопытны». Это печальная правда, но правда, и тут нечего искать виноватых. Если бы я подробно и заинтересованно
расспрашивал маму, разве она бы не рассказала?
Рассказала. А разве мало о чем мог рассказать
мой дед Адам? И разве бы не рассказал? Рассказал.
И Бабук, и тетя Нюся, и тетя Клава, и тетя Мотя
многое могли рассказать. Но я их не расспрашивал, а они привыкли молчать и молчали. Так что
сейчас я чувствую себя обманутым самим собой
и понимаю, что присказка — «Все мы Иваны, не
помнящие родства» — имеет ко мне самое прямое
отношение.
Но, слава богу, я помню и знаю хоть что-то
по крупицам, иногда драгоценным. Я знаю, например, что деду Степану как выдающемуся специалисту по зерну и до революции купцу второй
гильдии немцы предложили руководить ссыпками
зерна (элеваторами), а он категорически отказался и умер с голоду и погребен в неизвестной
братской могиле. А раньше деда Степана, еще до
войны, умерла его жена, а моя бабушка по матери Мария, отчества которой я не знаю. Бабушка
Мария родила моему деду Степану одиннадцать
детей и много претерпела от него по пьяную руку,
особенно после того, как в 1923 году он вернулся
из Греции, из той ее части, где была Македония.
После смерти жены дед Степан так тяжело горевал по ней, что сделался гораздо меньше ростом,
худым в чем душа держится, непьющим и очень
127
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
тихим старичком. Моей маме рассказывали, что
дед Степан писал бабушке Марии письма и относил их на кладбище, закапывал ей в могилку.
Старшие сестры моей мамы Дарья и Валентина были угнаны в Германию на рабские работы.
Вместе с ними угнали и четырнадцатилетнего
сына тети Дарьи Сережу — он удался в деда Степана и был так высок ростом и крепок, что немцы
признали его восемнадцатилетним и угнали. Мой
двоюродный брат таганрогский Сережа выжил
в Германии благодаря маленькой девочке Шарлотте — дочке бауэра, у которого он работал. Мать
Шарлотты умерла в родах, а у нее самой плохо
двигались руки и ноги. Каждый день девочка
требовала от своего отца, чтобы он кормил Сережу, и сама ела только вместе с ним за компанию.
Отец так любил свою Шарлотту, что не смел ее
ослушаться, — это и спасло моего брата Сережустаршего. Я написал Сережу-старшего, потому что
у меня еще есть двоюродный брат Сережа-младший — тот самый, который однажды чуть не убил
меня дубовой каталкой, сын тети Нины, которая
вскормила меня грудью.
А про Грецию-Македонию я узнал еще в 1945
году, еще до моей тяжелой болезни и школы. После того как мне приснился сон про Александра
Македонского, я стал расспрашивать о нем всех
подряд. Однажды пристал с этим к маме, а она
вдруг возьми и скажи:
— Не один твой Александр Македонский жил
в Македонии. Например, оттуда, из этой самой
Македонии, пришли пешком в Россию оба твои
деда — Адам и Степан.
Дальше в разговоре выяснилось, что случилось это в 1923 году, когда моей маме, одиннадцатому ребенку в семье, было шесть лет, как мне
128
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
тогда, в 1945-м. А придя из Македонии в Таганрог,
мои деды чуть ли не первым делом познакомили
друг с дружкой моих родителей. Мама пообещала,
что когда я подрасту, то она расскажет обо всем
более подробно.
— А пока главное, выучить все буквы и самому
научиться читать, а не повторять за тетей Клавой
как попугай «Робинзона Крузо».
Хотя я и был согласен с мамой, но что-то мне
не хотелось насильно учить эти буквы. Некоторые
из них не нравились мне даже на вид, например:
э, ю, щ, ы. Наверное, не зря говорила тетя Нюся,
что лень вперед меня родилась.
А сейчас я смеюсь и думаю: если бы они знали,
призывая меня к самостоятельному чтению, если
бы знали, какого джинна собираются выпустить
из бутылки!
XXIII
Обычно первые четыре класса дети учатся в
школе хорошо, потом начинают учиться хуже, а
в старших классах выравниваются и снова учатся
хорошо. На моем примере это правило не сработало. Я всегда учился в школах плохо, очень
плохо или сверхплохо. Только к четвертому
классу я стал мало-мальски сносно читать, зато с
пятого начал читать запоем, книгу за книгой, без
малейшего зазора. В те времена единственным
источником книг были библиотеки, и работали
они замечательно. А какие изумительные библиотекарши служили в тех библиотеках! Как внима
тельно они относились к оболтусам вроде меня,
как старались дать хорошую книгу. Я написал о
библиотекаршах «служили» вполне сознательно. Да, они служили точно так же, как в идеале
-
129
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
должны служить обществу военнослужащие,
медицинские работники, священнослужители,
как служат в театре артисты.
Зеленоглазая тетя Клава много раз читала
мне «Робинзона Круза». С кой-какими пропусками я давно выучил Робинзона наизусть. Я даже предлагал моему верному другу Джи стать
Пятницей, но он отказался. Когда мы, бывало,
валялись с Джи на соломе в тени коровника, я
рассказывал ему про Робинзона, про Пятницу, и
он с удовольствием слушал. Однажды я набрался
смелости и предложил:
— Слушай, Джи, будь моим Пятницей.
Согласен?
До этого добрые серо-зеленые глаза пса вдруг
стали злыми, он щелкнул зубами и промахнулся —
большая навозная муха увернулась и полетела от
нас в коровник докучать маленьким черным коровам. Я понял, что Джи не хочет быть моим слугой.
Потом я предложил этот же пост жеребенку Ви.
В ответ он панибратски лизнул меня по уху и заржал так заливисто, как будто расхохотался мне в
лицо. С тех пор я потерял интерес к «Робинзону
Крузо», а вместе с ним и ко всем остальным пока
еще незнакомым мне книгам мира.
И вот этот интерес неожиданно проснулся,
наверное, так просыпается дремавший до поры
вулкан: неукротимо бурно. Я не помню, с какой
именно книги началось мое запойное чтение, но
помню, что это случилось в лето с четвертого на
пятый класс.
Тогда мой дед Адам, бабушки и я жили в пригородах Нальчика на так называемых «планах».
— Ты где живешь?
— На планах.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]