Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
риков и старух, детей и младенцев — все племя
косеев. Всех без разбору и без малейшей вины
перед ним — Александром Великим.
И в чем, спрашивается, его величие? В ди-
кой жестокости? Выходит, так, что если хочешь
остаться в памяти людей на века — пролей реки
человеческой крови, пролей как можно больше…
К тому времени я много чего прочел об Александре Македонском, и он уже не представлялся мне
героем. Хотя в те времена я еще не знал стихов
великого русского поэта Георгия Иванова:
Рассказать обо всех мировых дураках,
Что судьбу человечества держат в руках?
Рассказать обо всех мертвецах-подлецах,
Что уходят в историю в светлых венцах?
Для чего?
Тишина под парижским мостом.
И какое мне дело, что будет потом?
Чуть больше года прошло после смерти мамы.
Это совсем не тот срок, когда сын или дочь выходят из-под невидимого посторонним, но постоянно ощущаемого осиротевшими того прозрачного
колпака оцепенения души, что накрывает их с
первого дня и держит нерушимо года три.
В детстве, отрочестве, ранней юности я, без-
условно, любил мою ласковую, красивую, умную
маму, но виделись мы редко, потому что в основном я жил у Ады, так что настоящего родства душ
в те времена у нас не было. Наверное, это родство
началось между нами с того дня, когда пришло
казенное письмо об отце с лиловым штампиком
и мама рассказала мне всю правду.
Что касается всех четырех моих бабушек, то
я любил их всегда, сколько себя помню.
А деда Адама?
201
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Во-первых, не деда, а Аду. Во-вторых, он всегда
был для меня важнее всех, точно так же, как и я
для него.
«Дитяка хце!» (Ребенок хочет!); «Тшимайся,
дитяка, тшимайся!» (Держись, ребенок, держись!).
Вот те два главных, определяющих положения,
которых всегда и неукоснительно придерживался
в отношении меня Ада. Он верил в меня безраздельно, безоговорочно, всегда подбадривал и был
на моей стороне во всех случаях жизни. И когда
я трех-четырехлетний купался в саманных ямах
и к ужасу бабушек мог явиться домой нагишом,
потому что прежде, чем прыгнуть в яму, я снимал
свои короткие штанишки, почему-то всегда болтавшиеся на одной помочи. И потом, когда меня
отдали в школу и первые четыре года обучения,
мягко скажем, я не блистал успехами, а в более
старших классах вообще стал позором семьи,
чем и прославился даже в педагогическом мире.
И когда вместо того, чтобы, как все приличные
дети, поступить в институт, я поступил на завод
железо-бетонных конструкций по специальности
«хватай больше — кидай дальше». И когда я пошел служить в армию и из-за своего нерадения и
вспыльчивого характера как следует познакомился
с гауптвахтой, даже с одиночной камерой. И когда
вдруг, на удивление всем моим бывшим учителям,
всем родным и знакомым, всем, кроме Ады, я оказался студентом Московского университета.
Ада торжествовал, его синие глаза блистали, а
все остальные недоумевали или говорили от всей
души: «Дуракам везет», или «Наглость — второе
счастье», или «Этот везде протырится».
Мне мало чего жаль в прошедшей жизни.
Но, конечно, обидно, что мой Ада не увидел, как
я «протырился» в московские профессора, при-
202
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
том еще вполне молодым человеком, слегка за
тридцать.
С младенчества Ада вселял в меня надежду на
мои будущие успехи. Он всегда играл со мною на
повышение. И у меня нет сомнений, что эта его
игра (а Белый Адась был крупный игрок) очень
помогала и помогла мне в жизни.
Ада никогда не читал мне нравоучений. Всегда
прощал мои шалости и ошибки. Но в то же время
он никогда не ласкал меня, даже не гладил по голове. Ада всегда относился ко мне как к ровне, и
я всегда чувствовал его абсолютную веру в меня,
его готовность положить за меня даже жизнь и то
удивительное равноправие между нами, которое
раз и навсегда учредил Ада. Наверное, с точки
зрения элементарной педагогики он был плохой
воспитатель, а по мне — в самый раз. Наверняка,
не будь Ады, я вырос бы совсем другим человеком.
***
Простите великодушно.
Сегодня перечитал написанное и впал в смя-
тение: зачем это я подарил какому-то археологу
моих бабушек, моего незабвенного деда Адама?
Только из-за того, чтобы читающие не поняли,
что я — это я? Только из-за какой-то сомнительной
застенчивости? Из-за того, чтобы отдать дань литературным условностям? Я, автор, спрятался за
спину вымышленного героя археолога?
Получается так.
Да, я имею представление о работе археологов.
Да, я бывал в греческом, а можно сказать, в ма-
кедонском порту Кавала, в его Археологическом
музее; я даже купил там боевой шлем времен Александра Македонского — точнее, его крохотную се-
203
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ребряную копию, не больше грецкого ореха. Этот
шлем и сейчас стоит на моем письменном столе.
Да, я бывал в Филиппах и сидел на вершине
древнего амфитеатра.
Да, я бродил в апельсиновых рощах между
Филиппами и Кавалой, где промелькнула впервые
сама возможность моей будущей жизни. Все это
так.
Но теперь, чтобы не переписывать написанное, считайте, что я — это я, а археолог — условность, которая вполне может уступить мне место,
была бы моя воля.
Воля моя на то есть. И пусть с этой минуты
археолог станет лишь литературным приемом и
вернет мне раз и навсегда и Бабук, и тетю Нюсю,
и тетю Мотю, и тетю Клаву, и моего деда Адама,
и вообще все мое детство, отрочество, юность.
А старостью я поделюсь с моим двойником-археологом щедро. Ее теперь у меня и на двоих хватит!
XXXVIII
Хороший напиток абрикосовая ракия, хоть и
крепче водки, но такой ароматный, что и закусывать не надо. Тем более что я три часа провел
в застолье. Теплынь в Филиппах, красота, а у нас
в Москве дождь со снегом и темень. Эта вечная
темень, когда полгода проходят в ночи, а на белый
день выпадают считаные часы. Я был благодарен
судьбе за то, что она подарила мне нечаянную
радость побывать в Греции, а точнее, вот здесь,
между Кавалой и Филиппами, где в апельсиновой
роще однажды промелькнул и завязался в клубок
сам шанс моего появления на свет Божий.
Не знаю, кто как, а я мало думаю. Не назовешь
ведь размышлениями: «А не поесть бы?», «А не
204
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
позвонить ли Даше?», «А погода поворачивает
на зиму», «Симпатичный человек этот Коля»,
«Когда же, наконец, будут гранки?» и так далее,
и тому подобное, — все то, что не зря принято
писать сокращенно: и т.д., и т.п. Это я к тому, что
очень редко вылезаю из скорлупы текучки и поднимаю голову к небу, не только в прямом, но и в
переносном значении этих слов.
А небо над руинами Филипп стояло голубое,
высокое, чистое, с одним маленьким белым перышком на севере. Но и это одинокое перистое
облачко никак не мешало величию небосвода, а
скорее даже подчеркивало его глубину и то ощущение вечности, которое почти непередаваемо
словами, лучше о нем просто намекнуть, что я и
делаю.
Глядя в небо, я думал о маме, день рождения
которой отмечал здесь и сейчас на вершине амфитеатра. Думал об Аде, вспомнил, какой отважный, нет, не просто отважный, а, как бы сказать…
наверное, невероятно дерзкий был он человек.
Вспомнил, как однажды, после войны, когда
мне было лет семь, мы с Адой ранним весенним
утром почему-то сначала оказались на железнодорожном перроне, где не было ни души и сильно
пахло мазутом, а потом вошли в переполненное
здание вокзала, широкие двери которого стояли
распахнутые настежь. Что это был за город, что
за станция? Я не помню. Помню, что зал был немаленьким, с высокими сводчатыми потолками,
с пузатым баком для кипятка, который, как я и
тогда знал, назывался титаном. А к тому титану
была прикручена на цепи помятая алюминиевая
кружка, чтобы народу было веселей и надежней
разливать кипяток по своим посудинкам, чтобы
205
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
народ-победитель ни в чем себе не отказывал,
жил широко.
Справа от входа в здание вокзала, внутри него,
помещался буфет и при нем ярко накрашенная
смазливая буфетчица, с которой поддерживали
светский разговор два железнодорожника и один
милиционер. А пассажиров было в зале битком.
Одни дремали, тесно сидя на широких скамьях
с высокими спинками, другие вповалку спали
на полу. Духота, спрессованные запахи разнообразного пота, выкуренных перед сном цигарок,
несвежей одежды, переработанного десятками
спящих в тесноте людей воздуха, были такие,
что, казалось, все, вместе взятое, можно черпать
совковой лопатой и выбрасывать вон как несъедобный кисель.
На стене перед нами, довольно высоко, почти
под потолком, тускло светились давно не мытые
окна. Окон было семь — шесть со стеклами и одно
выбитое, через него-то и проникал основной свет
и потоки свежего воздуха. Холодного воздуха раннего весеннего утра, который, как известно, тяжелее воздуха теплого, а значит, стремится вниз.
Справа от нас с Адой были буфет, буфетчица
и ее собеседники, а на стене слева висели два
огромных портрета генералиссимуса — один в
штатском, другой в военном.
— Ты смотри, как этого стали часто вешать! —
ткнув указательным пальцем в сторону портретов,
громко сказал мне Ада. Говорят, что интонация
несет в себе 60 процентов информации, думаю,
в этом случае их было гораздо больше.
В жизни почти каждого человека бывают
происшествия, близкие к сверхъестественным,
мистическим, необъяснимым с точки зрения
линейной логики.
206
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Именно такой случай произошел тогда на
вокзале.
Как во сне, только что битком набитый вокзал
опустел.
Первой исчезла смазливая буфетчица, навер-
ное, спряталась в своей подсобке. Как сквозь землю провалились оба железнодорожника. А милиционер, вдруг засвистев в переливчатый свисток,
пулей вылетел на перрон. Как-то необъяснимо
быстро прошмыгнули в открытые двери вокзала
и только что дремавшие, и только что спавшие
пассажиры вместе со всеми своими пожитками.
Невероятно, но вдруг мы с Адой остались одни
в пустом зале, непостижимо пустом.
Я испугался. Ада увидел это и сказал, подмиг-
нув мне сразу обоими синими глазами:
— Тшимайся, дитяка, тшимайся!
В разбитое окно влетела ворона, спланиро-
вала на буфет, с куском черного хлеба в клюве
взмыла к потолку и вылетела на волю через то же
разбитое окно. Как я сейчас понимаю, ворона не
в первый раз проделывала этот номер. Вороны
живут триста лет, а есть-то каждый день надо.
Я засмеялся, проводив взглядом ворону.
Вождь в штатском и вождь в военном смотрели
на меня со стены одинаково ласково, но с явным
пониманием текущего момента.
Ада взял меня за руку, мы вышли из выморо-
ченно пустого вокзала и пошли по перрону к выходу в город. Попадавшиеся на нашем пути люди
отворачивались от нас или вообще поворачивали
обратно от того места, куда шли. Даже милиционер побежал назад и опять затурчал в свой переливчатый свисток, как будто там, куда он бежал,
что-то случилось.
207
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Я хотел спросить Аду, почему все убежали из
вокзала и теперь убегают, но, во-первых, меня
отвлекла ворона, а во-вторых, в сандалик попал
камушек, и я приостановился, чтобы выковырять
его из-под ступни.
Это сейчас я понимаю, что тогда в вокзале всех
как ветром сдуло с перепугу, с огромного леденящего душу страха, который вселили во всех них
слова Ады, обращенные к дважды повешенному
вождю, в особенности его интонация. Все не умом,
не сердцем, а, наверное, спинным мозгом решили,
что мой Ада или сумасшедший, или провокатор.
И никто не захотел участвовать ни в сумасшествии, ни в провокации. Никто не захотел быть
даже косвенным свидетелем того или другого.
Мой дед по отцу Адам был человек не только
бесстрашный и безрассудный, но и как бы заговоренный от скорой смерти.
За всю жизнь я встречал пока только двух
таких людей.
Первым был тихий бухгалтер Николай Иванович, который пять раз бежал из обычного немецкого плена, а в шестой бежал из Освенцима.
Прибежал на Родину и снова очутился за колючей
проволокой, чтобы успешно сбежать и из нашего
лагеря.
Вторым был знаменитый при советской
власти главный банкир СССР, который, будучи
двадцатитрехлетним лейтенантом и, кажется,
командиром разведроты, вызвал огонь на себя, и
тот клочок земли за Вислой, в середину которого
он влез и где располагался полк эсэсовцев, четыре
часа утюжили наши штурмовики, а перед этим по
нему два часа вела артподготовку наша тяжелая
артиллерия. Там было уничтожено и выгорело
все, а Владимир Сергеевич остался жив-здоров
208
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
и даже без единой царапины, только один погон
ему оторвало, левый.
А в 1960 году, когда над страной навис голод,
он поехал в Америку закупать хлеб. Торговался
две недели. Продавцы свезли в порты Америки
и Канады сотни тысяч тонн зерна, погрузили его
на корабли. Американцы знали, что русским деваться некуда — купят, не сдыхать же им с голоду…
Корабли были готовы к отплытию. А невысокого
роста, худощавый и тогда еще сравнительно молодой Владимир Сергеевич вдруг посреди третьей
недели торга закрыл свою кожаную папочку с
гербом СССР и тихо сказал по-английски, но с
американской простоватостью:
— Все, ребята, по этим ценам я не беру. Есть
другие варианты. Я уезжаю.
Закрыл папочку и не спеша вышел из высо-
ких переговоров и действительно в тот же день
улетел в Москву.
Тогда лететь до Москвы было сутки.
Переполох среди продавцов начался
неописуемый.
Разгружать корабли и везти зерно обратно
по месту было себе дороже. И тогда они начали
продавать пшеницу чуть ли не по цене половы.
И биржа все проглотила, то маленькими, то большими кусками.
Конечно, американская разведка не дрема-
ла, конечно, они все прослушивали, но ничего
не услышали. И тогда американцы решили, что,
значит, у русских есть какие-то сверхсекретные
каналы связи — запустили же они спутник. Никому
и в голову не могло прийти, что без согласования
с Хрущевым, а то и без решения Политбюро один
человек может взять на себя всю полноту ответственности и отказаться от закупки зерна на грани
209
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
надвигающегося на страну голода. Все решили: не
может. А он взял. И когда Владимир Сергеевич
долетел до Москвы, оставленные и озадаченные
им люди скупили весь хлеб по бросовым ценам.
А Владимир Сергеевич остался жив-здоров, его не
только не расстреляли, но даже оставили на долж
ности и наградили орденом. А ведь чуть что пойди
не так удачно — могли расстрелять за милую душу.
Такой же везучести и способности к своему
собственному волеизъявлению, вроде бы вопреки
здравому смыслу, был и мой Ада. Он и из Ростова
уехал в связи с невероятными обстоятельствами.
Что касается его перепугавшей и бодрствующих,
и спящих реплики на вокзале, то сейчас она мне
понятна: у него два сына были в неволе без вины
виноватые. Да и слишком много он знал о власть
предержащих, настоящего, подлинного, а не мифологизированного пропагандой. Помню, что
когда Ада случайно что-то рассказывал о том, другом, пятом или десятом вожде, моя мама обычно
от души вскрикивала: «Ой, Ада, что вы говорите!
Уши вянут!» А потом выяснилось, что все, что
говорил мой Ада, была житейская правда. До сих
пор помню, что от него я впервые услышал такие
имена, как Миронов, Думенко. А подавляющее
большинство граждан и до сих пор их не слышало.
Теперь, на примере Ады, я понимаю, что многие
люди очень многое знали, но кнутом и железом
их обучили помалкивать.
У Ады два сына были арестованы по всем
известной пятьдесят восьмой, а сам он по политическим статьям никогда не привлекался.
Трудно сказать почему. Наверное, его защищала
репутация знаменитого картежника и человека,
неоднократно привлекавшегося по статьям административным и уголовным. Собственно, с таким
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]