Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
РАССКАЗЫ
И в будни, и в праздники еще не старый Пла-
тонов с раннего утра подметал институтский двор,
зажатый между Большой Бронной и Тверским
бульваром, убирал мусор, исполнял другую хозяйственную работу — какую прикажет начальство.
В начальниках у него был однорукий комендант,
про которого острословы-студенты (бесстрашные
по причине молодого легкомыслия) хихикали, что
у него «рука в Цека». На вид комендант был дик и
грозен, аки зверь лютый, а на самом деле вполне
приличный человек, к тому же тайно пописывавший стишата: «Моя Нина кругла, как луна, и мягка,
как блина...» Будучи малограмотным и никогда не
читав Платонова, он, тем не менее, не обижал его:
как-никак свой брат-писатель.
Поскольку копейка в доме Платоновых води-
лась совсем маленькая, повседневная пища была
не столько вкусной, сколько здоровой: картошка,
каша, пустые щи.
Завтракали Платоновы чаем с серым колотым
сахаром вприкуску.
Днем он старался писать. Не в стол, как подо-
бает непризнанному гению, потому что письменного стола у него не было, а в фанерную тумбочку,
выкрашенную коричневой масляной краской.
В этой тумбочке уже лежали и «Чевенгур», и «Котлован», и другое.
Он умер в 52 года от роду, не дожив двух лет
до кончины своего соседа-генералиссимуса.
Платонова начали вспоминать в шестидеся-
тых. А в начале девяностых, когда осыпалась в
одночасье советская власть и всем померещилось,
что дунул наконец радостный ветер благоденствия, его книги начали издавать сотнями тысяч
экземпляров.
301
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Постепенно выяснилось, что это бушует над
Русью не чудодейственный ветер Спасения, а
очередной «мусорный ветер», и тиражи его книг
быстро пошли на убыль, впрочем, как и тиражи
других стоящих книг.
Через несколько месяцев исполнится сто лет
со дня рождения А.П.Платонова. Говорят, что о
нем снова вспомнили в Кремле и «есть мнение»
отпраздновать юбилей писателя всенародно. Начинается подготовка.
Комнатка в бывшей барской конюшне, где
жил и умер писатель, уже переоборудована в пункт
обмена валюты. Ее почти не пришлось перестраивать, только прорубили окошко на Большую
Бронную: с улицы всегда больше клиентов, чем
со двора, таков закон рынка.
Бывало, при Платоновых в этой комнатке
пахло жареным луком, чадом керосинки, летом —
сиренью, букет которой стоял в литровой банке на
тумбочке, в которую он писал. Теперь здесь пахнет
только деньгами: захватанные тысячью рук, засаленные бумажки, едва различимо, но едко отдают
холодным потом, несвежим бельем, мерзостью
запустения, нищетой. И этот устойчивый специфический запах забивает даже запахи макияжа
тех работниц, что делают здесь ченч.
Наверное, в платоновский юбилей в платоновском обменном пункте дела будут особенно
хороши. Ведь все пророчат, что в 1999-м наш сирый рубль поскачет, как мячик, вниз по лестнице.
Славная должна быть маржа!
1999 г.
СКАЗКА
Наконец я собрался ремонтировать квартиру.
Работали у меня два человека из Новошах-
тинска — южнорусского городка, где в наши дни
пропала всякая работа.
Один мастер был лет сорока пяти, сухощавый,
малорослый, но очень пропорциональный, ладненький. Он не скрывал, что некоторые операции
современного квартирного ремонта выполняет
впервые. Затрудняясь, надевал очки в тонкой металлической оправе и, далеко откинув седеющую
голову, читал инструкции на импортных банках и
упаковках. Прочтя, закуривал отечественную сигаретку «Петр I», а перекурив, решительно брался
за дело, и все у него получалось как по писаному,
все выходило из-под его рук такое же ладненькое,
как он сам. За каждым его движением чувствовались природная сметливость и бесшабашность
русского человека с его вековечной привычкой
жить с чистого листа — на авось и на выживание.
Как бывший начальник смены крупной шахты, у
которого под рукой одномоментно находилось
пятьсот-шестьсот человек, он еще не отвык коман-
303
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
довать, и в речи его до сих пор проскальзывало:
«я сказал», «хватит болтать», «давай-давай».
Второй мастер был совсем молоденький,
круглолицый, с цепким взглядом серых чистых
глаз, в которых светились, как бы отдельно, яркие
радужки зрачков. Указательный палец правой руки
у него был перебит еще в детстве, полусогнут, и
от этого казалось, что он держит его все время
на спусковом крючке. И каждого, на кого метнет
быстрый, оценивающий взгляд, — как бы берет
на мушку.
Из-за перебитого пальца его не призвали в армию, и ему не выпала сомнительная честь сложить
свою светлую голову за интересы жирных котов
где-нибудь в голой степи, залитой сырой нефтью.
Работали оба мастера на равных, умело и
истово. Заканчивали обычно ближе к полуночи,
чтобы начать часов в девять утра и колотить
беспрерывно.
И вот глубокой ночью выхожу я на кухню попить воды, а за столом сидит молодой, курит и
что-то пишет.
За закрытым окном глухо, чуть слышно шумит
неусыпный Новый Арбат. На стенах просторной
кухни висят лохмотья старых обоев, на полу —
доски, все в пыли, словно в бархате, сор, грязь, —
словом, обычная ремонтная разруха. А он сидит
умытый, в чистой синей маечке и что-то пишет.
— Письмо любимой девушке? — тупо зевнув,
спрашиваю я самое банальное.
— Та не, я зскаску пишу, — виновато улыбается
он в ответ.
Я — старый писатель. Еще тысячи писателей.
Сотни рейтингов, премий, тусовок, литературных
интриг и прочих скачек.
304
РАССКАЗЫ
А этот мальчик сидит в три часа ночи в чужом
городе, на чужой кухне и пишет сказку.
Да.
И потом выяснится, что он-то и есть новый
Андерсен.
А все остальные — лауреаты, рейтингисты и
прочие «увенчанные лаврами и кимвалами» — по
сравнению с ним или слабаки, или обыкновенные
голые короли.
Что ж, дай Бог удачи!
Как ни крути, а новая жизнь, новая поросль
берет свое.
И хорошо, что литература такая штука, что
через немыслимые препоны вдруг возьмет и
вломится вот такой, никем не учтенный мальчик
из пропахшего серой шахтерского городка, в
котором уже давным-давно нет никакой работы.
1999 г.
РЕЦЕНЗИЯ
Даже в самые томительные безответные дни
моего отрочества я не писал стихов — боялся.
Инстинктивно побаивался писать и пьесы. Но
как-то на первом курсе института приятель подбил меня на соавторство, и в клубах сигаретного
дыма за неделю мы накатали пьесу. Честь честью
отпечатали ее на машинке в четырех экземплярах,
и, уезжая домой на каникулы, один экземпляр я
взял с собою.
В те достославные времена мой восьмидесятилетний дед Адам охранял большой сад селекционной станции. Ружья у него не было, а только
свисток и тенистый шалаш, покрытый травами,
как место официального пребывания охраны.
Утром я принес деду пьесу, понадкусывал несколько крупных, но еще кислых яблок прямо с
дерева, побросал их за высокий, плотно поросший
колючим терновником вал, отделяющий сад от
большой пыльной дороги.
Усевшись в шалаше поудобнее и надев очки,
одна дужка которых была веревочная и заматывалась вокруг уха, дед взял пьесу. А я пошел домой,
306
РАССКАЗЫ
с удовольствием любуясь ровными рядами плодоносных яблонь и общей ухоженностью отборного
сада, сам вид которого невольно бодрил и внушал
надежды на будущее.
Я шагал по свежей стерне, чуть пружинящей
под подошвами моих сандалий. Наверное, траву
в саду косари срезали только вчера. Она еще подсыхала в ровных валках между рядами крепких,
аккуратно подбеленных известью стволов и пахла
так печально, так нежно, что хотелось заплакать
или сочинить стихи.
К вечеру я вернулся в сад и получил от моего
любимого деда самую убедительную рецензию в
жизни.
— Зачем я то читал? — миролюбиво взглянув
на меня не поблекшими даже в старости эмалевосиними глазами, спросил дед. Подал мне рукопись, заботливо прошнурованную ее авторами в
Москве. — То цо?! — в минуты волнения дед иногда
переходил на польский строй речи. — Лучше бы я
смотрел на небо в дырку в шалаше.
2011 г.
НЕ СУДЬБА
В общежитии нашего института душевые каби-
ны были в подвале. Не скажу, чтобы там царила
какая-то особенная грязь, но все-таки подвал
есть подвал. Общая затхлость влажного воздуха,
сложный запах закисшей по углам мыльной пены,
недостаточно хорошо промытых стоков, хотя и не
сильный, но все равно едкий дух хлорки, тусклый
свет желтых лампочек над головой как-то не располагали к радости и обновлению, которые всегда
как бы само собой сопутствуют купанию.
Осенью и зимой первого курса я еще совсем
плохо знал Москву, и мне не приходило в голову
пойти куда-нибудь в городскую баню. К лету я осмотрелся в столице и стал ходить в знаменитые
Селезневские бани.
Хорошо помню тот полдень первого июньского дня. Проснувшись, я сладко потянулся всем
телом и с удовольствием ощутил, как ноют мышцы
шеи, спины, рук, ног. Хорошо, что, возвратившись
в общежитие с первыми звуками утреннего гимна,
я сразу сходил в душ помыться, а главное, постоял
под горячими струями воды, очень горячими. Еще
308
РАССКАЗЫ
наш армейский тренер говорил: «После приличных нагрузок, ребята, главное — горячий душ, и
чем горячее, тем лучше».
Я вернулся под утро не с гулянки, а после
большого, четырехосного вагона цемента, который мы разгружали вшестером. Мешки из вагона
таскали в кузов грузовика с открытым задним
бортом, который всякий раз водитель подгонял
прямо к отодвинутым дверям вагона. На этот раз
нам повезло. Цемент был не рассыпной навалом,
что иногда случалось, а высокой марки в прочных
бумажных мешках по пятьдесят килограммов.
Первый час носить их было одно удовольствие.
Но постепенно каждый следующий мешок становился все тяжелей и тяжелей. К утру мы были
рады закончить, и нас чуть-чуть пошатывало.
Нам, студентам, платили сразу после окончания
работы. Почему-то у плативших это называлось — «аккордно». Платили без проволочек живыми деньгами — из рук в руки. Я еще в январе
случайно прибился к студентам из соседнего института, которые разгружали по ночам вагоны.
Обычно мы работали два раза в неделю. Платили
нам по 25, 30, а то и 35 рублей каждому за ночь.
Если учесть, что моя стипендия была 25 рублей в
месяц, а проезд в метро стоил 5 копеек, то зарабатывали мы очень хорошо. Знаю, что вспоминать
о старых ценах признак старости, но зато какой
урок истории и экономики, вместе взятых.
Еще в апреле я написал маме, что заменил
все солдатское на гражданское и денег мне посылать больше не надо. А если что, то я и сам
пришлю. Мама написала мне в ответ, чтобы я не
увлекался заработками, а больше думал об учебе,
и, как всегда, вложила между страницами письма
трехрублевую купюру. Мама очень боялась, что
309
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
я не окончу институт. Я, можно сказать, забыл, а
она ведь прекрасно помнила, что сыночек у нее
вечный двоечник, случалось даже — второгодник
и шалопай из шалопаев.
Мама боялась за мое будущее. А мне шел двадцать третий год, я отслужил армию, на удивление
всех родных и знакомых прямо из солдат поступил
в знаменитый в те времена московский институт,
ничего не боялся и надеялся на все лучшее!
«Хорошо бы сходить в баню, — подумал я,
потягиваясь еще и еще раз, — а до бани купить
в ГУМе новую рубашку». Белые рубашки с длинными рукавами уже тогда стали моей слабостью,
которая сохранилась и по сей день.
Полиэтиленовых пакетов в те времена в нашей стране еще не было, и люди обходились газетными свертками или нитяными сетками. Приготовив газету, я полез в наш общий встроенный
шкаф за своим чистым бельем, но выяснилось,
что оно все израсходовано. «Ну, и хорошо, куплю
новое», — решил я, оглядывая не заправленные
кровати моих товарищей по комнате, вспомнил,
что сегодня какая-то важная консультация в институте и, наверное, они убежали утром сломя
голову. Ни в школе, ни в институте предэкзаменационные консультации меня не волновали, я
всегда надеялся на авось. По-армейски аккуратно
заправив свою постель, я пошел умыться, а потом
налегке поехал в город.
Я купил в ГУМе все нужное, даже маленькое
махровое полотенце — получился небольшой
газетный сверток. А когда брал великолепную,
белоснежную югославскую хлопчатобумажную
рубашку за 7 рублей, то, подавая ее мне в фабричной упаковке, полная накрашенная продавщица
добродушно спросила:
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]