Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
которую мы дразнили за глаза «Ich bina — дубина,
полено, бревно», повлекла меня на третий этаж,
в кабинет директрисы.
В узкой маленькой прихожей сидела за канце-
лярским столом с черным телефоном молоденькая
секретарша Тася, по слухам, внучка директрисы.
При виде нас Тася встала из-за своего стола, приоткрыла дверь в кабинет, тихо сказала:
— Привели, — и тут же бросила нам: — Входите!
Я в первый раз в жизни оказался в столь высо-
ком начальственном кабинете и хорошо помню и
сам кабинет, и его хозяйку.
Кабинет был довольно просторный, с двумя
большими и высокими окнами. За старинным
письменным столом, как я сейчас понимаю, не
позже чем века XIX, в старинном кресле с красивыми гнутыми подлокотниками помещалась
худенькая старушка в букольках шестимесячной
завивки, в очках с толстыми стеклами в роговой
оправе. Слева от директрисы, ближе к сердцу,
стояло плюшевое переходящее Красное знамя с
вышитыми гладью головами вождей. Эти же самые
вожди, старший лысый, а сменщик волосатый, помещались и на портретах в застекленных рамках
на стене, над головой директрисы.
Оба вождя ласково и умно улыбались ведомым
ими народам, улыбнулись они в том числе и мне.
Да-да, на самом деле улыбнулись — солнечный
зайчик из широкого окна, за которым уже зеленели деревья, пробежал по их гладким лицам, и
они улыбнулись. Удивленно улыбнулась при виде
меня и директриса.
— Оставьте нас, — сказала она классручке, и
та вышла, плотно притворив за собою массивную
дверь. — Так вот ты какой: чистенький, худенький,
в беленькой рубашке! А мне такое про тебя нагово-
191
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
рили, что я думала, придет какой-то верзила-уркаган, а ты… что-то тут они с тобой недоработали…
Большие и выпуклые за толстыми линзами
очков светлые глаза директрисы смотрели на меня
с приятным удивлением и явной надеждой на мое
немедленное исправление.
— Ба, политзанятия с учителями ты будешь вести или завуч? — чуть приоткрыв дверь, спросила
Тася. Я стоял у самой двери и, когда секретарша ее
приоткрыла, не попал в поле ее зрения, и, видно,
она про меня забыла.
— Я. В семнадцать тридцать. Всех перепишите — явка обязательна, — директриса настолько
смутилась от некорректного обращения внучки,
что даже перешла с ней на «вы».
Секретарша прикрыла высокую тяжелую
дверь, и мы снова остались с директрисой один
на один, если, конечно, не считать вечно живых
по тем временам вождей.
— Тебе ведь стыдно? — окончательно поборов
смущение, по-свойски спросила меня директриса
и поправила на плохо напудренном носу очки в
роговой оправе.
— Стыдно?
Я молчал, но на глазах моих предательски
заблестели слезы — этот номер я умел исполнять
безукоризненно.
— Вот видишь, стыдно, — обратив внимание на
мою постную рожу и набежавшие слезы, умильно
улыбаясь, сказала Тасина бабушка. — Может, у тебя
есть вопросы? Не стесняйся. Мы все решим. Не
стесняйся.
— Скажите, как вы думаете, на Земле больше
мертвых или живых?
Улыбка умиления как-то сама собой, будто
даже и без ее воли, сошла с лица директрисы.
192
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
— Я насчет того спрашиваю, кого больше: тех,
кто живет сейчас, как мы с вами, или тех, кто уже
умер в прошлые века и прямо до сегодняшнего
дня? Больше людей на Земле или их больше в
земле?
Директриса долго молчала, а потом твердо
указала мне пальцем на дверь.
Я послушно вышел из ее кабинета и поскакал
вниз по ступенькам в свой класс.
Как я сейчас понимаю, старенькая директриса
потеряла дар речи не потому, что мой вопрос показался ей совсем дурацким. Нет, она наверняка
была умная женщина, во всяком случае, у меня
до сих пор осталось впечатление, что меня она
не сочла дурачком. Просто весь строй ее жизни:
и мудро улыбающиеся вожди над головой, и политзанятия с учителями в 17.30, и то, что внучка
Тася постоянно хочет солененького, а законного
мужа для нее что-то не видно на горизонте, и то,
что за последний год ушли в мир иной многие из
знакомых по фронту, и то, что в этом году грядет
ее собственный юбилей, и то, что отекают и болят
ноги, а по ночам бессонница, — все это, вместе взятое, наверное, как-то не располагало директрису к
ответу на мой вопрос. А на очередном педсовете
она без объяснений отклонила предложение о
моем исключении из вверенной ей школы.
Лет после 16-ти моя мировая скорбь явно по-
шла на убыль, я весь переключился на созерцание
прекрасного пола и даже в какой-то степени поумнел, в той степени, что стал более обыкновенным.
XXXVI
С абрикосовой ракии началось мое знакомство с
Кавалой, ею и закончилось.
193
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
С греческими археологами мы почти полтора
месяца проработали в Филиппах и Кавале. Все это
были открытые, легкие люди, относившиеся к
нам с неподдельной приязнью, люди, с которыми
мы понимали друг друга с полуслова, а то и вовсе
без слов.
Кому-то из музейщиков Кавалы пришло в
голову делать из артефактов далекого прошлого
многократно уменьшенные копии — сувениры
с правом торговать ими только в стенах музея.
Притом каждому такому сувениру придавался в изящной картонной коробочке паспорт, в котором
были указаны история артефакта и его порядковый номер в хранилищах музея.
Перед отъездом на Родину я купил себе крохотный (величиной с крупную маслину) серебряный шлем времен Александра Македонского. Как
было сказано в приложенном паспорте: «воинский шлем III–IV века до нашей эры». Шлем этот
был установлен на маленьком серебряном шесте,
вделанном в кубик темно-серого гранита. Шлем с
прорезями для глаз, похожими на глазницы черепа, и с высоким гребнем на макушке, призванным
гасить и рикошетить удары мечей и сабель.
За день до отъезда нам неожиданно объявили,
что завтра у нас итоговый симпозиум в Филиппах.
Ехать в Филиппы никто из нас не хотел. Мы
все ходили и бурчали себе под нос что-то вроде:
«Какой еще симпозиум?! Замучила этих греков
ученость!» Бурчать-то бурчали, но на другой день,
конечно, поехали… Да и куда нам было деваться?
Погода стояла солнечная, в чистом воздухе,
напоенном свежестью моря, было видно далекодалеко. Казалось, еще чуть-чуть, и можно увидеть
хоть жаркую Африку, хоть дождливую, с первыми
утренними заморозками Россию, в которую нам
194
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
завтра предстояло вернуться. В том-то и дело, что
завтра улетать, а тут, вместо того чтобы побродить напоследок по полюбившейся нам Кавале,
пройтись, как уже бывало, с закатанными до колен штанами босиком кромкой Эгейского моря,
почувствовать босыми ступнями крупитчатый
песок, ощутить ласковую, еще теплую морскую
воду, тут тебе вместо этих простых радостей —
симпозиум… И непонятно, для чего едет с нами
Эрато, так напоминающая мне своим говором
дорогую тетю Мотю?
Ах, как ловко надули нас лукавые греки! В жи-
вописных руинах знакомых нам древних Филипп
ждали нас накрытые столы, горящий костер и дожаривающийся на вертеле барашек, от которого
так вкусно пахло вечностью.
Конечно, все мы знали, что симпозиум в пере-
воде с древнегреческого — дружеская попойка
или пирушка, но как это знание вылетело у нас
из памяти?!
Больше месяца проведя в Кавале и Филиппах,
мы все изрядно продвинулись в разговорном греческом, а что касается языка профессионального,
то он и у нас, и у хозяев был изначально общий.
Так же как изначально общей была у нас привычка работать «в поле», на открытом воздухе.
И работать, и есть, и пить, и отдыхать. У нас, у
археологов, считай, полжизни проходит «в поле».
Так что пирушка под открытым небом, да еще среди массивных обломков колоннад и мраморных
колонн потоньше, среди тысячелетия стоящих
арок, ведущих уже неизвестно куда и неизвестно
откуда, — все это было для нас не просто фоном
попойки, а частью нашей жизни, естественной
как дыхание.
195
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Наше застолье шло радостно и без малейшей
натуги. Вкусно ели, легко пили, много смеялись.
А когда все изрядно наелись, напились, обмякли
и устали, руководившая всей обслугой нашего
пиршества Эрато спела для нас русскую песню,
которую певала ей мама.
— По Дону гуляет,
По Дону гуляет, —
негромко и как-то глухо начала Эрато.
По Дону гуляет
Казак молодой.
А дева там плачет,
А дева там плачет
За быстрой рекой.
От секунды к секунде открытый, чистый и
сильный голос Эрато становился все громче и
пронзительней.
Эта казачья песня одна из тех, которые хороши без инструментального сопровождения, а
капелла. И я радовался, что самодостаточному
голосу Эрато ничто не мешает.
Эту песню я, бывало, слышал в исполнении
тети Нюси в нашем саманном доме на берегу
широкой канавы, поросшей колючей ежевикой,
доме, на плоской крыше которого каждую весну
расцветали алые маки.
Когда Эрато допела, мы дружно похлопали
ей и с удовольствием встали из-за столов — размяться, передохнуть часок перед новыми блюдами. Мы пировали в хорошо знакомом нам лагере
археологов в Филиппах, который был разбит
здесь еще с весны и где все нам было известно.
Подошло время сиесты, и старшие из нас пошли под тент большой штабной палатки размять
свои косточки на раскладушках, а остальные
занялись кто чем. Я налил себе почти полный
196
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
стакан абрикосовой ракии и быстро пошел к
заметенной светлым песком сцене древнего
театра, к поднимавшимся над нею ступеням амфитеатра, где раньше сиживали древние греки, а
теперь вознамерился посидеть я один. Причина
искать одиночества была у меня веская, а тут
еще Эрато добавила мне остроты чувств своею
песнею. В горле у меня встал комок, и, чтобы не
разрыдаться на людях, я поспешил подальше от
своей компании.
XXXVII
Этот театр был театром еще до Рождества Хри-
стова, а значит, и до того, как вступил именно на
эту землю Апостол Павел, чтобы проповедовать
христианство в Европе. Заметенная светлым песком округлая сцена и высокие каменные скамьи
разбитого на секторы амфитеатра были всего
метрах в ста от лагеря, где мы пировали.
Я шел быстро, стакан с сорокапятиградусной
ракией держал крепко, а когда подошел к первому ряду амфитеатра вплотную, то комок в горле
уже так душил меня, что я чуть не расплакался.
Пришлось поставить стакан на теплую каменную
ступень, успокоиться и только тогда продолжить
путь к самому верху амфитеатра, почему-то меня
тянуло посидеть именно там, высоко.
И вот я уселся в самом верхнем ряду на теплых
вымытых тысячелетними дождями, выветренных
тысячелетними ветрами, отполированных временем и одновременно ноздреватых камнях, переживших и основателя города македонского царя
Филиппа II, и его всемирно прославленного сына
Александра, и многих, многих других. С высоты
мне было хорошо видно всю округу: невысокие
197
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
горы в легкой сиреневой дымке, темно-зеленые
апельсиновые рощи, купи отдельно стоящих
больших лиственных деревьев незнакомой мне
породы.
От Филипп до Кавалы всего 17 километров.
Наверное, на этом пространстве были и есть те самые рощи, в которых убирали апельсины мой дед
Степан, моя тетя Нюся и мой Ада. Так сложилось,
что никогда и никто не звал моего деда Адама —
дедом. Близкие звали его Ада, дальние — Адам или
Адам Семенович, потому что «Сигизмундович»
они не выговаривали.
Оглядывая округу, я невольно подумал о том,
что вот здесь, на этом издревле обжитом куске земли, впервые, как ударяет дальняя зарница в небе,
промелькнула сама возможность моего появления
на белый свет. В тот самый момент, когда мой дед
Степан запнулся о корень, упал со своим сундуком
апельсинов и выругался по-русски, а поднимать
его бросилась молодая тетя Нюся, а еще через
минуту от своей машины с прицепом к ним подошел Ада, — вот тут-то и улыбнулось мне счастье.
А вечером мой дед по матери Степан, дед по отцу
Адам и моя дорогая тетя Нюся пошли в портовую
таверну отметить знакомство. В ту самую таверну,
где в день приезда в Кавалу я обжег о холодную
пыль указательный палец.
Не упади тогда мой дед Степан, не выматюкайся от всей души, кто его знает, может быть, и меня
не появилось бы на белом свете, а появился бы у
моей мамы кто-то другой, но совсем не я.
Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого?
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
198
АДАМ — ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК
Тогда я еще не знал этих стихов Владислава
Ходасевича, точно так же, как не был ни сед, ни
сер, ни желт. Тогда мне было 37 лет. Как казалось
тогда: уже 37. И как я понимаю сейчас: всего 37.
Почему я чуть не заплакал? И почему устремил-
ся к уединению, не забыв прихватить с собой почти полный высокий стакан абрикосовой ракии?
Конечно, песня Эрато тронула меня, конечно,
я был уже под хмельком. Но главное было в том,
что сегодня, 24 октября, моей маме исполнилось
бы 58 лет. Моя мама умерла всего 14 месяцев тому
назад. Поехала в Новочеркасск к старшей дочери
Елене и там скоропостижно умерла. Там она и
похоронена, совсем недалеко от своей родины
— Таганрога. Кстати сказать, и от моей родины.
Я прожил в Таганроге первые девять месяцев и
потом не бывал никогда в жизни. Бывать не бывал,
но жадно внимал рассказам о том, как родился я
семимесячный в тот июньский день, когда моя
мама и ее старшая сестра Нина с четырех часов
утра стояли в очереди под тюрьмой с передачей
для моего отца. Передачу не приняли. У мамы начались схватки, она могла родить в молодой кукурузе, но тетя Нина кое-как довела ее до родильного
дома. Состояние моей мамы было критическое,
отошли воды. Врач по фамилии Папиков распорядился вести мою маму в родилку. Но тут же
медсестра-сексотка стала орать:
— Что вы делаете? Я ее знаю — она жена врага
народа!
— Вон! Вон! — закричал на нее в ответ врач
Папиков. — Здесь нет врагов, а только роженицы.
С тех пор как я случайно подслушал этот рас-
сказ мамы, кажется, тете Нюсе, я раз и навсегда
запомнил фамилию Папиков.
199
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Я благополучно родился. Недоносок, но всетаки живой и здоровый. А в тот день, когда мы с
мамой выписывались из роддома, врача Папикова
взяли прямо на работе. Да, так тогда говорили
о людях: «его взяли». И всем было понятно, кто
взял, куда и для чего. Как и мой отец, врач Папиков
сгинул навсегда.
Я сидел на теплых камнях древнегреческого
театра, иногда пригубливал ароматную, жгучую
ракию, смотрел с высоты амфитеатра на заметенную светлым песком сцену, видавшую и греческие
трагедии, и бои гладиаторов. Римляне не один век
хозяйничали в этих местах. Да и Филиппы стали
известны всему древнему миру не потому, что их
основал отец Александра Македонского, а потому,
что при Филиппах в октябре 42 года до нашей эры
произошла битва двух крупных римских армий:
с одной стороны — либералов, а с другой — консерваторов. Победили либералы, в результате
чего, как это всегда бывает, хоть и плохонькая,
республиканская власть, хоть и плохонькая, но
демократия были заменены единоличным управлением императора.
Пригревшись на солнышке и поглядывая вниз
на заметенную светлым песком сцену, я вяло думал
обо всем понемножку, абрикосовая ракия сопутствовала моим размышлениям. Я думал о гречанке
Эрато, говорившей голосом и словами тети Моти,
а спевшей мне песню тети Нюси; о моем деде
Адаме, который, как и мама, тоже был уже не на
Земле, а в земле; об Александре Македонском,
который только из-за своего дурного настроения,
вызванного болезнью и смертью любимого друга
Гефестиона, приказал четвертовать лечившего
того врача и вырезать в один день десять тысяч
безоружных мужчин, беззащитных женщин, ста-
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]