Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. «Адам - первый человек» (кавказская повесть). Первая книга рассказов. Рассказы. Статьи
.pdf
ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ
Стоило ей заговорить — обязательно выис-
кивал в ее словах что-нибудь обидное.
Если вздыхала — орал:
— Вздыхаешь? Живется тебе плохо за моей
спиной?
Коли улыбалась — опять не так:
— Улыбаешься? Смеешься надо мной, дурак
я у вас, да?
В такие вечера маленький Сашка забивался
куда-нибудь в угол, начинал хныкать, а Лешка тихо,
чтобы вдруг не услышал отец, успокаивал его.
Вот и сейчас пьяный голос отца потушил все
краски весеннего вечера, все чувства, все запахи.
Грязные голые слова летели из разбитого окна и
острыми камнями падали на братьев.
Словно в пустоте, тяжело и гулко колотится
сердце.
«Зачем мы здесь расселись... Почему не под-
нялись домой?» — с безвыходной злостью подумал
Лешка. Он покосился краешком глаза на Юнку.
Она сидела бледная, с широко открытыми почерневшими глазами.
— У-у! — заревел пьяный голос.
Мальчишки рванулись к дому.
Загудели, загрохотали деревянные ступени в
коридоре.
Мать, простоволосая, выбежала из подъезда.
Большой взъерошенный отец настиг ее и ударил
кулаком в спину. В следующее мгновение братья
повисли у него на руках.
— Хо-хо-хо! Вырастил ты, Степан Григорье-
вич, на груди своей змею со змеенышами,— захохотал он и, широко разведя ручищами, отшвырнул
сыновей в разные стороны.
Мать стояла белее акаций. Не гнулась, как
прежде, а была прямая и высокая.
271
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Не смей! Не смей бить маму! — налетел
на него сбоку Лешка и наотмашь ударил отца по
лицу. И оцепенел — звон пощечины показался
мальчишке громом.
Две женщины — мать и Юнка, замирая, следили за ними. Мать подалась вперед, готовая защитить сына, но Юнка, неведомо почему, удерживала
ее за руку; она не думала, но ей хотелось, чтобы
Лешка сам выдержал все. Маленький Сашка вырвался из рук матери, приняв боксерскую стойку,
встал рядом с братом.
Не отец и сын, а двое мужчин стояли друг
против друга. Один огромный, широкогрудый,
с белыми от хмеля, как у вареной рыбы, глазами.
Другой — по плечо ему, угловатый, тонкошеий
подросток. Отчаянно сузились серые сыновьи
глаза, худое тело подалось назад — сильный своей
правотой, Лешка был готов на все.
Взгляд сына отрезвил отца. Самого себя,
четырнадцатилетним хлопчиком с занесенным
топором у стены темных сеней, увидел Степан
Григорьевич — их с матерью пытались тогда обобрать бандиты. Колючие мурашки пробежали
меж лопаток.
«Моя кровь. Горло перегрызет», — подумал и
отшатнулся сорокалетний мужчина. Опустил глаза
и, увидев перед своим животом подрагивающие
кулачки Сашки, совсем отяжелел и попятился
назад. Трезвея все больше, увидел еще: искривленное гримасой боли, посиневшее лицо жены и
прекрасное лицо соседской девчонки, обнявшей
ее за плечи. Затравленно озираясь, покачиваясь,
побрел к воротам.
Первый раз братья почувствовали себя сильнее отца. Что-то навеки ушло из их сердец. Станет
ли он снова для них тем, кем был?
272
ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ
Звякнула железная калитка, исчезла согнутая
пополам, нелепая фигура пьяного. Сашка опустил
кулачки.
— Мама, я пойду за ним, а то еще упадет где-
нибудь, — сказал Лешка. Мать покачала головой.
— Не надо, сынок, пусть побудет один...
***
Вечером Юнка не читала больше книжку про
любовь. Теплый ветер кружил над пригородом
воскресные переборы гармошек, но погрустнели
и, казалось, потемнели белые акации.
ДОЖДЬ
Давным-давно я жил на свете белобрысым па-
цаном, слывшим у взрослых большим поганцем.
Этот пацан через соломинку надувал лягушек,
купался в грязных саманных ямах, воровал в соседском огороде морковку. Локти у него были
постоянно сбиты, а на ногах не сходили цыпки.
Необычайной худобой он был похож на ободранного кролика, а лопоухие уши его просвечивали
на солнце. Он жил на окраинной улице, которая
упиралась в ворота центральной больницы города. Обширная усадьба больницы была постоянным местом сборищ босоногой команды. Чаще
всего собирались возле сумасшедшего дома. Это
был длинный одноэтажный дом, стоявший в маленькой рощице тутовых деревьев, в стороне от
остальных зданий больницы. Как только ягоды
тута начинали розоветь, вся наша орда целыми
днями сидела на деревьях.
Тутовники уже почернели на солнце, и вокруг
наших ртов сделались от этого фиолетовые круги.
Мы слезли с деревьев, чтобы играть в ловитки,
и, став в кружок, считались, кому водить. Неожи-
274
ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ
данно пошел слепой дождь. Размазывая редкие
прозрачные капли по грязным своим животам,
мы задрали головы к яркому солнцу и принялись
орать.
Дождик, дождик, припусти!
Мы поедем во Кусты.
Тонкие, рыдающие вскрики заставили нас
смолкнуть.
— Не хоч-у! Отдай! А-а-а! Отда-ай! — кричала
дурочка Лена. Она просунула белые руки между
синими прутьями оконной решетки и, схватывая
тонкими пальцами капли дождя, всхлипывала:
Дождь! Не хочу-у-у! Гильзы... гильзы...
—
Ма-а-мач-ки!
Сумасшедшей было лет шестнадцать. Обычно
она с утра до вечера сидела на широком подоконнике своей камеры и, качая тряпичную куклу,
напевала:
Баю-баюшки баю,
Не ложися на краю...
Сидела, расплетала, заплетала и снова рас-
плетала толстую каштановую косу и улыбалась
сама себе.
Увидев, что это кричит Лена, мы засмеялись,
потому что она всегда плакала и буйствовала во
время дождя, и снова пустились приплясывать и
голосить:
— Дождик, дождик, припусти!
Тогда мне некогда было думать, почему су-
масшедшая Лена не любила дождь и что он мог
отнять у нее.
275
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Давным-давно позабылись имена и лица моих
дружков. А Лена-дурочка почему-то осталась в
моей памяти четкой цветной картинкой.
Однажды, совсем случайно, я узнал историю
Лены. Мне ее рассказала старенькая няня, тетя
Фрося, которая много лет работала в сумасшедшем
доме и знала все.
* * *
...Глухая, дождливая ночь опустилась над
степью. Тленно пахли увядшие травы. По тракту
проносились последние машины.
Тишина ожидания сковала пространство.
Скрипели колеса брички, звякали ведра, привязанные к облучине. Бричка нагружена до краев:
сверху подушки и одеяла, торопливо связанные в
узлы, а на узлах трое ребятишек, укрытых рядном.
Впереди, держа под уздцы лошадь, шла женщина. Ее босые ноги увязали в глине. За возом
ковыляли дети. Их зубы выбивали лихорадку,
веки смыкались. Облипшие грязью ноги с трудом
двигались вперед...
А дождь все сыпал и сыпал, повисали капли
на ресницах, мешая смотреть, а мертвая дорога
плелась, тянулась, не имея конца. Семилетний
Вовка не вытаскивал руку из кармана, где у него
лежали гильзы, другой рукой цеплялся за подол
сестренки:
— А смерть, это страшно? Это больнее, чем я
упал с лестницы?
У Лены пухлые, белые от усталости губы.
— Смерть?.. Это не больно, наверно... Но это...
это... понимаешь, это насовсем. Понимаешь? —
Она морщит лоб, ей стало холодно.
К их разговору прислушался Митька, старший
мальчишка.
276
ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ
— Не мудри, Ципа! — пошутил он, протяги-
вая Лене сильную руку. На месте другой у него
болтался пустой мокрый рукав. И, пугая тишину,
озорно крикнул:
— Лево руля! Ну, отчаливай! Цип! Цип! Цип!
Куда? Куда?
Усталые бледные мордашки заулыбались
Митькиной шутке.
— Ой, страшно, девочки. Он уже за нами ле-
петует! — шептала кругленькая Оля.
— Ну, не гундось, Ципа! Ты ж казак! — усове-
щивал Митька сникшего товарища.
— А как это насовсем, Лена? Вас в школе учи-
ли, как умирать, Лена? Жалко сказать, да? Жадоба. Вот ни одной гильзы не дам, — не отставал от
сестры маленький Вовка.
Дорога упала в балку, воз загрохотал и ушел
вперед. Дети скользили, спотыкались, цеплялись
друг за друга, сосредоточенно карабкались вперед.
Воспитательница вдвоем с Митькой столкну-
ла в грязь мешки с мукой и на облегченный воз
усадила обессилевших ребят.
Митька, Лена и маленький Вовка бодрились.
— Гу!.. Гу!.. Гу!.. — загудело из-за туч.
Это разведчики, — успокоил Митька. — Тем-
—
но ведь, как у негра за пазухой! Шиш ему, чтоб
увидеть... Ципа, не дрожи, а то Вовка скапустится.
И вдруг, пугая до судорог в животе, где-то там,
у реки гулко разорвалась бомба.
Дождь. Дождь. Дождь. Шли, шли, шли детские
ноги. Уже совсем близко плескалась река. Шипя,
гасли обгорелые верхушки камыша, чернели
груды машин. Воз с детьми подъехал к пепелищу.
Яркая ракета-люстра повисла над степью. Падая,
опустилось звено немецких самолетов. В белом,
неестественном свете четко вырисовывались воз
277
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
и кучка в испуге присевших детей. Взвизгнули
бомбы... Смешались воздух, земля и кровь. Догорела ракета... и в гаснущем ее блеске у самой реки
белели оторванные пальчики с черной каемкой
ногтей.
Спокойно ушли немецкие самолеты.
— У! У! У! Полундра! — унесся в степь крик
умирающего Митьки, и на всех морях вздоргнули
моряки...
Гас под дождем камыш. Из-под обломков вылезла Лена. Озираясь, потянула в камыши мертвого Вовку.
Светлело небо. Желтая полоса зари приподняла тучи. Степь молчала, ее отцветшие травы
струили по стеблям своим сбегающую с солнца
кровь.
Ах, как все ясно видела Лена! Даже маленькие усики колоса, красную с черными пятнышками божью коровку, тонкую паутинку под жухлым
листом подсолнуха. Как близко все видела она.
Ей уже не страшно, лишь бы Вовка был с нею.
Она наклонилась над братом. Маленькое его
лицо с коричневыми конопушками спокойно,
правая рука так и осталась в кармане, сжимая
гильзы.
— Где же ты научился умирать? Где? — шептала
Лена.
Солнце висело в небе, плыли по реке кувшинки. Дождь ушел, ушел в другие степи. Урчали у
реки немецкие танки.
Лена завернула брата в платок и, не оглядываясь, потянула его дальше в камыши. Голова Вовки
билась о кочки, в голубых его глазах отражалось
голубое небо... Лена выбилась из сил, сжалась вся
в комок. «Папа, ты видишь? Ты слышишь, папа?
278
ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ
Он хотел лошадку, он гильзы берег, чтоб тебе показать... Я одна! Я боюсь!..»
* * *
...Вчера был точно такой же слепой дождь при
солнце, какой запомнился мне много лет назад.
Мальчишки плясали под его золотыми каплями
и горланили знакомую старую присказку:
Дождик, дождик, припусти...
Мне захотелось покричать вместе с ними.
Я смотрел и чувствовал: как хорошо, что им не за
что не любить дождь.
ЛИЦО МАТЕРИ
Цементный пол, голые стены. Тяжелая темно-
зеленая дверь, обитая железом. Посреди двери
круглая дыра волчка.
Ночь и день прошли. Осталось девять смен караула... двести восемнадцать часов... девять суток.
Петр сидит, привалившись к стене. Старая
табуретка скрипит под ним. «Починить бы, да
нечем», — тоскливо думает он. Полоса света над
дверью забрана толстыми прутьями решетки.
Верх и низ прутьев черный, а середина оттерта
до синеватого блеска. У самого потолка горит
лампочка.
Гауптвахта.
Петр сидит и смотрит на желтую лампочку и
не видит ее. Все слилось в радужный круг, и нет
больше стен одиночной камеры...
* * *
...А есть война и широкая-широкая степь до
самого горизонта. Небо все в красных полосах,
как детдомовский матрац, и летят по небу треугольники птиц. Телега с маленькими колесами.
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]