Смутные времена в истории России. Материалы всероссийской научной конференции (Омск, 28 февраля 2012 г.)

лей, интеллигенция в конце концов была истреблена или выдав­лена из страны. Ее уничтожение было только несколько растя­нуто во времени, так как Советская власть нуждалась в специ­алис тах. Однако новый режим не скрывал намерений подгото­вить новую народную интеллигенцию взамен старой буржуаз­ной. И это было сделано: спешно, через рабфаки и ускоренные курсы, готовились новые спецы. Когда этот план был близок к за­вершению, пришло время расстаться со старыми и «ненадежны­ми» кадрами: наступил 1937 год – период, который условно мож­но считать временем окончательной ликвидации российской ин­теллигенции как класса.

люди начитанные, знали работы Маркса, Энгельса и Ленина луч­ше, чем работники партаппарата, и легко ловили тех на том, что советская практика существенно расходится с идеями корифеев марксизма, с провозглашенными программами построения иде­ального будущего. Парадоксально, но неформалы упрекали ком­мунистическую бюрократию именно в недостатке «коммунис­тичности». Партийные деятели, мол, сами разуверившись в ре­альности построения коммунизма для всех, предали эти светлые идеи, предали народ и стали строить коммунизм для себя. Ин­теллигенты с особенной силой налегали на то, что в нашем об­ществе никакого равенства как раз и не наблюдалось. Совершен­но не случайно всех таких неформалов-интеллигентов стали на­зывать левыми. С точки зрения классической политологической шкалы это было верным определением. Но только на время. Ин­теллигенция поднялась на борьбу с опошлением и извращением высоких идей, за их чистоту. Она выступила против расхождения между словом и делом, которое в практике КПСС в те годы пре­вратилось в пропасть. Партийные деятели говорили одно, думали другое, а делали третье. Фальшь пропитывала все и вся.

ми, оказывается, и был закономерным путем реализации той са­мой идеи всеобщего равенства.

зующихся, прежде всего, политической нестабильностью и как следствие – утратой людьми ощущения социальной устойчиво­сти, отчуждением народа от власти, нарушением ранее устояв­шихся норм общественной жизнедеятельности. Резонно в связи с этим предположить, что смута не предполагает никакого виде­ния перспектив социальной устойчивости. Тяжелые политиче­ские и экономические кризисы могут сопровождаться падением морали, отдалением от духовных корней, нарушением ритма по­вседневной жизни индивидов. Наряду с организованными фор­мами выражения социального недовольства в периоды историче­ского безвременья происходят массовые волнения, не поддающи­еся контролю и управлению, чреватые беспорядками, правонару­шениями, порой – преступлениями. Подобные бесчинства не вы­зывают ассоциаций с попытками восстановления равновесия со­циальных сил. Даже в приблизительном определении понятия «смутность» – это то, что существует вопреки ясности, отчетли­вости, определенности, упорядоченности.

рядке, отлаженных социальных механизмах, привычности функ­ционирования здоровых социальных правил. Сейчас, например, в научно-образовательной среде происходят революционные по средствам осуществления преобразования, вероятно, призван­ные привести к положительным результатам, но по факту подры­вающие ее устойчивость и усугубляющие гражданскую незащи­щенность ее представителей.

Любопытен факт специфической динамики социальных тре­вог в современной России, указывающий, в частности, на выпа­дение из внимания факторов, заслуживающих тревоги, напри­мер, кризис морали, нравственности, культуры. Если в послед­ние годы основным объектом тревог сограждан являлась эконо­мическая нестабильность, на фоне которой практически незаме­ченным оставалось ограничение демократических прав и сво­бод, то в данный момент наблюдается нехарактерный для на­родной пассивности всплеск недовольства политическим поло­жением дел. Обращаясь к известным выкладкам политэкономии и конфликтологии, резонно говорить о становлении политиче­ской сознательности и готовности «народных масс» к решитель­ным формам выражения своих интересов, которые (формы) мо­гут не укладываться в существующие правовые механизмы раз­решения социальных противоречий. Таким образом, обнаружива­ется функция активизации социальных субъектов, выполняемая эмоционально-когнитивным состоянием беспокойства. Возмож­но, это приведет к социальной устойчивости оптимального для нас в данный момент типа, но велика вероятность, что произой­дет это слишком большой ценой – аналогичных примеров немало в отечественной истории.

димость коренных изменений во всех сферах жизни советского общества. Как отмечают некоторые исследователи1, расшатыва­ние советской социально-политической системы началось еще со смертью Сталина. Хотя часть историков считает, что кризис советской сис темы начался в годы застоя – во времена правле­ния Л. И. Брежнева. Хотелось бы с этим не согласиться: после смерти И. В. Сталина практически ни одна реформа, проводи­мая Н. С. Хрущевым и его последователями, до конца успешной не была. Провал потерпели попытки перевода ряда предприятий на хозрасчет в 1960-х гг. Цент рализованная плановая экономи­ка не обеспечивала удовлетворения возросших потребностей со­ветского человека. Система перестала адекватно реагировать на практические запросы жизни. Политическая жизнь становилась все более формальной. Демократические институты 1960–70-х гг. лишь имитировали полезную деятельность. Процветало угодни­чество и славословие. Выросший до 18 млн человек к 1985 г. слой советской номенклатуры приспосабливался к меняющимся усло­виям и определял для себя собственные интересы, в большинстве своем своекорыстные и все более расходившиеся с марксистско­ленинскими идеалами. М. С. Горбачев в книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и всего мира» так охаракте­ризовал противоречие между реальным развитием страны и теми показателями, которые провозглашались с высоких трибун: «Мир повседневных реальностей и мир показного благополучия все больше расходились друг с другом»2.

фицитными становились не только промышленные товары, но и необходимые населению продукты питания. Об этом можно судить по набору продуктов, которым отоваривались к 40-летию Победы ветераны Великой Отечественной войны, их вдовы, семьи погиб­ших воинов в Афганистане. В набор входили следующие продук­ты: мясо – 4 кг, колбаса полукопченая – 1 кг, масло крестьянское – 1 кг, консервы мясные – 2 банки, консервы молочные (сгущен­ное молоко) – 2 банки, кондитерские изделия улучшенные – 0,5 кг, до 2 кг вареной колбасы, по 2 кг яблок или апельсинов и свежих огурцов. Эти наборы получили в Омске 54,7 тыс. человек1. Осталь­ные граждане не имели возможности через государственную тор­говлю приобрести перечисленные выше продукты к празднично­му столу. На некоторые продукты питания в 1980-е годы были вве­дены нормы выдачи в одни руки: 400 г сливочного масла (две пач­ки), 1 кг колбасных изделий и т. п. Поэтому за этими продуктами выстраивались огромные очереди, в которые взрослые брали с со­бой и детей, чтобы отовариться на всю семью на месяц по ука­занной нормировке. Таким образом, уровень потребления в стране был очень невысок. По уровню жизни СССР в конце 1980-х годов находился на 30-м месте в мире2.