Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Свобода воли в договорных правоотношениях

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

08.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 1415 / 2015 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

§ 2. Ограничения свободы воли при исполнении договора

Несмотря на то что суд формально применил правило Хадли, дан-

ное решение существенно изменило стандарт рассмотрения споров об убытках: суд, по сути, заменил стандарт фактического предвидения на объективное вменение, обращаясь к образу «разумного лица». Очевидно, что с точки зрения должника применение правила «разумного лица» ‒ более строгий подход, при нем круг убытков, которые должны были быть предвидены, невероятно расширяется1. Такое правило явля- ется отступлением от принципа личной свободы должника, поскольку вменяет ему те убытки, которые он фактически не предвидел, не будучи «разумным лицом»2.

2.3.2. Предвидимость убытков: модель романо-германской право-

вой семьи иреформа российского гражданского законодательства

Правило прецедента Хадли против Баксендейл (требование о пред-

видении убытков) не является изобретением общего права. Первые попытки внедрения этого стандарта обнаруживаются еще в римском праве, однако они не нашли поддержки, и в Конституции Юстиниана 531 г. было установлено правило о взыскании убытков ad duplum3. Однако принцип фактического предвидения убытков привлек должное внимание французской доктрины: впервые он был предложен в XVI в. выдающимся юристом Ш. Дюмоленом4. Позднее данный принцип был воспринят Кодексом Наполеона, а затем законодательством Бельгии, Италии, Люксембурга и Португалии5. При этом в вопросе разграни-

Так, А.С. Комаров следующим образом описал понимание предвидимости убытков в современном праве англосаксонской правовой семьи: «Что, в частности, применительно к коммерческому обороту, должно быть известно разумному лицу, судья сформулировал следующим образом: разумный предприниматель должен считаться осознающим, в чем состоит обычный и предполагаемый результат нарушения договора. Как разумное лицо, каждый обязан знать обычный ход вещей и составные элементы предприятия или сферы деятельности контрагента». Аналогичные тенденции он отмечал и во французском праве. См.: Комаров А.С. Указ. соч. С. 126–133.

На сближение правил исчисления убытков в англосаксонском и французском праве указывал С.К. Май. См.: Май С.К. Указ. соч. С. 144‒147.

Ferrari F. Comparative Ruminations on the Foreseeability of Damages in Contract Law // 53 La. L. Rev. 1257.

Ibidem.

Ibidem. Итальянский исследователь отметил, что работы французских правоведов, в частности Потье, были восприняты в США, в том числе в штате Луизиана. Изучение истории данного принципа, которая ведется со времен римского права, и его развития во французской доктрине позволяет этому автору сделать вывод о том, что правило ст. 74 Конвенции ООН о договорах международной купли-продажи товаров 1980 г. (которое гласит: «Убытки за нарушение договора одной из сторон составляют сумму, равную тому ущербу, включая упущенную выгоду, который понесен другой стороной вследствие

141

Глава 3. Свобода воли при исполнении договорного обязательства и ее ограничения

чения ответственности за деликт и нарушение договора французская правовая система и система общего права проявляют единодушие: в отличие от договорной ответственности деликтная ответственность во Франции предполагает возмещение как предвиденных, так и непредвиденных убытков1.

В отличие от Франции и других стран романской семьи Германия проигнорировала ограничение размера убытков требованием предвидимости. Этот же подход изначально был воспринят и российским Гражданским кодексом2. Тем не менее, столкнувшись с проблемой доказывания размеров убытков, российская доктрина предложила существенно изменить гражданское законодательство, введя французский стандарт предвидимости убытков. Так, Концепция развития гражданского законодательства Российской Федерации (далее – Концепция развития гражданского законодательства) предлагает изменить правила определения размера убытков, включив, в частности, требование о том, что «должник, нарушивший договор, не должен возмещать ущерб, который он не предвидел или не должен был (курсив мой. ‒ А.М.) разумно предвидеть при заключении договора как вероятное последствие его нарушения»3. Данная формулировка, совмещающая как принцип фактического предвидения убытков, так в сущности

нарушения договора. Такие убытки не могут превышать ущерба, который нарушившая договор сторона предвидела или должна была предвидеть в момент заключения договора как возможное последствие его нарушения, учитывая обстоятельства, о которых она в то время знала или должна была знать») имеет французское происхождение. См. также: Афанасьев Д.В. Практика Международного коммерческого арбитражного суда при ТПП РФ: критерий предвидимости убытков при международной купле-продаже товаров // Убытки и практика их возмещения: Сборник статей / Отв. ред. М.А. Рожкова. М.: Статут,

2006. С. 541–560; Садиков О.Н. Убытки в гражданском праве Российской Федерации. М., 2009; СПС «КонсультантПлюс». См. также ст. 7.4.4 Принципов международных коммерческих договоров (Принципы УНИДРУА) (1994 г.) в кн.: Розенберг М.Г. Контракт международной купли-продажи. Современная практика заключения. Разрешение споров. М.: Международный центр финансово-экономического развития, 1996.

Ferrari F. Op. cit.

Садиков О.Н. Убытки в гражданском праве Российской Федерации. М., 2009; СПС

«КонсультантПлюс». Стоит при этом отметить, что принцип предвидимости не был проигнорирован отечественной доктриной. Так, М.И. Брагинский полагал, что «предвидимость со стороны должника ущерба, который может быть причинен кредитору при нарушении обязательства, скорее относится к понятию вины как необходимому условию ответственности по обязательствам, нежели к системе критериев для классификации убытков». Брагинский М.И., Витрянский В.В. Указ. соч.

См. подп. «б» п. 5.2 подразд. 5 разд. V Концепции развития гражданского законодательства Российской Федерации (одобрена решением Совета при Президенте РФ по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства от 7 октября 2009 г.) // Вестник ВАС РФ. 2009. № 11.

142

§ 2. Ограничения свободы воли при исполнении договора

и стандарт «разумного лица», учитывает опыт, пройденный английским правом в преодолении неясности при исчислении убытков, однако вызывает сомнения в совместимости и вопрос о дальнейшей судьбе этих двух стандартов. Выше были продемонстрированы эволюция этого института в английском праве и ее восприятие в доктрине: введение стандарта «разумного лица» стало реакцией судебной практики на несовершенство принципа фактического предвидения и вылилось по сути в объективное вменение убытков. В этой связи едва ли возможно предсказать, насколько полезной оказалась бы формулировка правила определения убытков в предложенном варианте, так как суды могут на практике отказаться от фактического предвидения убытков в пользу стандарта «разумного лица».

Нельзя не согласиться с тем, что поиск стандартов для определения размеров возмещаемых убытков преследует цель не допустить взыскание «бесконечно большой суммы убытков, хотя и находящихся в причинно-следственной связи с нарушением, но явно специфических»1. Однако ввиду сказанного выше едва ли может быть уверенность в том, что стандарт «разумного лица», применение которого поддерживает А.Г. Карапетов2, способен существенно помочь в вопросе ограничения размера взыскиваемых убытков3. Данный стандарт достаточно строг и предполагает поведение значительно более «разумное и осмотрительное», чем поведение среднестатистического участника гражданского

Карапетов А.Г. Расторжение нарушенного договора в российском и зарубежном

праве. М., 2007; СПС «КонсультантПлюс».

При этом А.Г. Карапетов рассуждает следующим образом: «…при оценке фактора предвидимости следует иметь в виду объективную, а не субъективную предвидимость. Суд должен оценивать не столько то, знал ли реально должник о последствиях своего нарушения, сколько то, должен ли он был об этом знать. А это означает, что здесь должен применяться известный прием разумного лица: знало ли бы об этих последствиях разумное лицо на месте должника в аналогичных обстоятельствах. Если должник не предвидел последствия нарушения, но разумное лицо на месте должника предвидело бы их, то суд не должен принимать довод должника о непредвидимости последствий. Если разумное лицо на месте должника также не предвидело бы этих последствий, то суд вправе принять данный фактор наравне с другими. Таким образом, не предвидеть последствия должен не только сам должник, но любое разумное лицо на его месте в аналогичных обстоятельствах». Карапетов А.Г. Расторжение нарушенного договора в российском и зарубежном праве. М., 2007; СПС «КонсультантПлюс».

Конечно, на практике ситуация складывается ровным счетом наоборот: у кредиторов нет реальной возможности доказать наличие и взыскать убытки, что вынуждает констатировать крайне редкое применение возмещения убытков «в качестве средства защиты прав, нарушенных в результате неисполнения или ненадлежащего исполнения обязательств». См. подп. «б» п. 5.2 разд. 5 Концепции развития гражданского законодательства.

143

Глава 3. Свобода воли при исполнении договорного обязательства и ее ограничения

оборота, поэтому доказать невиновность (невозможность предвидения), опираясь не него, чрезвычайно сложно1.

Стоит также отметить, что предложенная формулировка императивна по своему содержанию и не оставляет возможности для сторон выбрать для себя применимый стандарт при исчислении возможных убытков: фактическое предвидение или стандарт «разумного лица». Между тем возможность прибегнуть исключительно к стандарту фактического пред- видения позволила бы сторонам зафиксировать в договоре перечень рисков и фактических обстоятельств, в рамках которых должник будет нести ответственность. Важно отметить, что стандарт фактического предвидения должен применяться на стороне должника исключительно на этапе заключения договора (как это предполагается в Концепции), но не на этапе его исполнения (фактического нарушения)2. В противном случае договорная (консенсуальная) природа стандарта фактического предвидения будет разрушена и лишена всякого смысла, так как кредито- ру достаточно будет направить уведомление должнику о возникновении новых рисков, неизвестных на этапе заключения договора, и должник будет нести за это ответственность (например, кредитор может в связи с ожидающимся исполнением должника принять на себя дополнительные обязательства, которые не могли быть предвидены на этапе заключения договора). В данном вопросе проявляется глубокая рациональность мысли О.В. Холмса о необходимости «принятия на себя риска» должником (таким образом, подчеркивалась консенсуальная природа стандарта фактического предвидения), а не только простого уведомления со стороны кредитора. «Неконсенсуальная» модель фактического предвидения, которая, по сути, предлагается А.Г. Карапетовым, как представляется,

Об этом свидетельствует, к примеру, практика применения ст. 401 ГК РФ, устанавливающей близкий по смыслу стандарт «заботливости и осмотрительности». Перечень обстоятельств, свидетельствующих о невиновности лица в соответствии с данной статьей, крайне невелик. См.: Практика применения Гражданского кодекса Российской Федерации, части первой / Под общ. ред. В.А. Белова. М., 2010. Вопрос 518 («Известны ли обстоятельства, расцениваемые арбитражной практикой как свидетельство невиновности в нарушении обязательств или основание к перераспределению бремени доказывания вины?»); СПС «Гарант».

Карапетов А.Г. Средства защиты прав кредитора в свете реформы гражданского законодательства // Вестник гражданского права. 2009. № 4; СПС «КонсультантПлюс». Как указывает этот автор, «идея справедливости может в какой-то степени оправдывать должника только тогда, когда должник не предвидел последствия нарушения в момент нарушения договора. И соответственно непредвидимость должником последствий возможного нарушения им своих обязательств в момент заключения договора никак не может его оправдывать, если он вполне мог предвидеть эти последствия к моменту наступления срока исполнения».

144

§ 2. Ограничения свободы воли при исполнении договора

имеет в своей основе принцип «святости» исполнения договора, так как такая прокредиторская модель уведомления о рисках на этапе исполне- ния договора значительным образом снизит риск нарушения договора должником, с одной стороны, а с другой – станет мощным оружием в руках кредитора, дав ему широчайшее поле для действий или даже для злоупотреблений (ведь всегда можно совершить дополнительные взаимосвязанные сделки, по которым экономическую ответственность будет нести должник), направленных на обеспечение натурального исполнения обязательства должником, что станет ограничением свободы воли должника.

Возможность прибегнуть исключительно к стандарту фактического предвидения (путем соответствующего раскрытия информации в договоре и принятия на себя риска должником) будет способствовать развитию договорной практики и стимулированию разумности и осмотрительности сторон договора, которым будет необходимо тщательно анализировать договорные риски на этапе согласования условий. Такой подход, безусловно, будет способствовать развитию договорной свободы и повышению качества договорной практики, одно из проявлений которого заключается в том, чтобы максимально сузить возможность для судебного усмотрения при разрешении споров. Что же касается строгого стандарта «разумного лица», применение которого всегда останется на усмотрении судьи, как это следует из предлагаемого варианта Концепции, то данная мера навряд ли сильно изменила бы современную модель убытков, де-юре допускающую взыскание крупных сумм с должников.

Вместе с тем модель фактического предвидения убытков имеет свои серьезные недостатки. Одним из весомых аргументов против применения данного стандарта являются негативные последствия раскрытия конфиденциальной информации, которые могут сказаться на эффективности договорного процесса1. Признавая обоснованность данных замечаний, отметим, что применение стандарта фактического предвидения должно быть возможно по усмотрению сторон договора. В тех же случаях, где для сторон договора принципиальное значение имеет конфиденциальность информации (сделки спекулятивного характера в примере А.Г. Карапетова), у сторон всегда останется возможность прибегнуть к стандарту «разумного лица», который должен остаться правилом по умолчанию.

Карапетов А.Г. Средства защиты прав кредитора в свете реформы гражданского

законодательства // Вестник гражданского права. 2009. № 4; СПС «КонсультантПлюс».

145

Глава 3. Свобода воли при исполнении договорного обязательства и ее ограничения

При введении французского стандарта предвидения убытков встанет вопрос о применимости данного правила к деликтным обязательствам. Единственно приемлемым вариантом было бы оставить предвидимость убытков в качестве правила исключительно договорной ответственности (как это сделано во французском гражданском праве1). Необходимо отметить, что предложение российской Концепции развития гражданского законодательство не было отражено в законе: правила о предвидимости убытков пока не нашли своего места в ГК РФ. Если в итоге правило о предвидимости убытков не будет введено в российское законодательство, то споры об объеме возмещаемых убытков при договорной и деликтной ответственности, очевидно, будут по-прежнему разрешаться на основании категории причинной связи.

2.3.3. Понятие договора сохранительным эффектом иотступление

отпринципа относительности обязательства

Как мы показали выше, правило о предвидимости убытков, обсуждаемое в рамках реформы гражданского законодательства, по нашему мнению, будет способствовать укреплению начала свободы договора и свободы воли при исполнении обязательства. Однако если в указанном примере правило о предвидимости направлено на усиление начал свободы воли, то в некоторых иных институтах предвидение негативных последствий может быть использовано судами для целей расширения пределов ответственности должника и отступления от принципа относительности обязательства ‒ одного из фундаментальных принципов обязательственного права. Современная судебная практика активно к нему обращается, и в большинстве изученных нами случаев суды отказывают в удовлетворении нарушающих его требований. Тем не менее встречаются и решения, в которых суды отступают от принципа относительности и признают право на иск из договора за лицом, которое формально стороной договора не является2,

Синявская М.С. Вопросы нарушения договора и его последствий в современном

французском праве: настоящее положение дел, критика, проект реформы.

Как правило, в таких спорах фактические обстоятельства основываются на сложных по своей структуре отношениях, например, возникших в рамках инвестирования в строительство жилья или в экспедиторских отношениях. Так, в своем Определении от 23 апреля 2013 г. № ВАС-14520/12 о передаче дела в Президиум ВАС РФ рассмотрел вопрос о возможности признания права собственности на построенные квартиры за гражданами-инвесторами в случае, когда застройщик (контрагент инвесторов по инвестиционным соглашениям) передал свои права инвестора-застройщика по договору с публичными органами региона в пользу ТСЖ для завершения строительства дома, не оформив одновременно перевод обязательств по инвестиционным договорам с гражданами в пользу

146

§ 2. Ограничения свободы воли при исполнении договора

что вызывает разумные опасения у исследователей арбитражной практики1.

На наш взгляд, отступление от относительности договорного обязательства в изученных нами практических ситуациях, когда, по мнению судей, это необходимо для справедливого разрешения спора, пока не свидетельствует о каком-то концептуальном изменении данного принципа в российском праве или появлении нового института аналогично появлению договора с охранительным эффектом, который будет рассматриваться далее. Однако подобные прецеденты означают зарождение тенденции, а значит, ставят перед доктриной задачу в очередной раз осмыслить названный принцип, в том числе с обращением к международному опыту.

С учетом этого особое внимание привлекает к себе институт так называемого договора с охранительным эффектом (Vertraege mit Schutz- wurkung fur Dritte), разработанный в немецкой судебной практике и не имеющий «полных аналогов ни в каких иных правовых системах»2. Начнем его изучение с постановки практической проблемы, которая способствовала его появлению.

Российская исследовательница договорного права И.В. Бекленищева рассматривает следующую ситуацию3. Предприниматель, готовящийся инвестировать средства в определенную компанию, в ходе юридической проверки изучает заключение независимого аудитора, который на основании договора с компанией провел аудит ее бухгалтерской отчетности. Если после завершения сделки выяснится, что аудит был выполнен недолжным образом, а предприниматель вследствие

данного ТСЖ. Судьи ВАС РФ указали, что передача прав инвестора-застройщика к ТСЖ «по сути» (!) означала и перевод на ТСЖ обязанностей по договорам с гражданами, хотя документального оформления такого перевода обязательств не проводилось. По мнению коллегии судей, в этих обстоятельствах у граждан-инвесторов возникло право «требовать квартиры как с должника, так и с ТСЖ…». Данный подход был поддержан Президиумом ВАС (см.: Постановление от 25 июня 2013 г. № 14520/12). Касательно судебной практики по данному вопросу см. также: Тололаева Н.В. По поводу одного груза заключено сразу несколько договоров. Как принцип относительности обязательств поможет разграничить ответственность сторон // Арбитражная практика. 2014. № 2. С. 66–71.

Как пишет Н.В. Тололаева, применительно к рассматриваемым спорам «следует придерживаться общего направления судебной практики, в частности заданного вышестоящей инстанцией, основанного на фундаментальном, классическом юридическом понятии обязательства и принципе его относительности». Тололаева Н.В. Указ. соч. С. 71.

Markensis S.B., Unberath H., Johnston A. Тhe German Law of Contract. A Comparative Treatise. Oxford; Portland; Oregon, 2006. P. 186.

Бекленищева И.В. Гражданско-правовой договор. Классическая традиция и современные тенденции. М., 2006. С. 158‒159.

147

Глава 3. Свобода воли при исполнении договорного обязательства и ее ограничения

этого понес потери, то, как указывает И.В. Бекленищева, «складывается ситуация, применительно к которой гражданское законодательство не предусматривает перераспределения рисков имущественных потерь, которые ложатся на плечи действующего осмотрительно и разумно участника гражданского оборота, в приведенном примере — инвестора»1. Если распределение рисков в связи с недостоверным заключением аудитора не было должным образом урегулировано договором между инвестором и компанией, а также между компанией и аудитором, то данный вопрос должен быть разрешен на основании механизмов, имеющихся в законе. Именно для подобных ситуаций германская судебная практика выработала институт договора с охранительным эффектом2, к которому и обращается И.В. Бекленищева. Договор в пользу третьего лица отличается от него не только тем, что во втором случае третье лицо не было изначально предусмотрено в до- говоре, но и объемом прав, который может быть предоставлен такому третьему лицу: в первом случае третье лицо может требовать должного исполнения обязательства и присуждения к исполнению обязательства в натуре, во втором — лишь возмещения убытков3.

В XIX в. (при господстве идеологии laissez faire) немецкие суды, весьма

вероятно, развернули бы данную аргументацию в обратную сторону, т.е. против интересов третьих лиц. Аргументация могла бы быть примерно

Там же. В приведенном примере едва ли будет экономически эффективным возложение такого риска на аудитора, поскольку это выразится в повышении цен на услуги (если не в общем упадке аудиторского бизнеса, ведь ущерб может быть причинен потенциально неограниченному кругу инвесторов), в которые будет заложен соответствующий риск. Экономическое бремя в подобной ситуации понесут сам клиент или остальные клиенты аудитора, которые не создают этого риска (проблема перекрестного субсидирования).

Как указывают К. Цвайгерт и Х. Кётц, данный институт впервые был предложен в решении Верховного имперского суда Германии в 1930 г. В результате недолжного ремонта варочной плиты предпринимателем на основании договора с арендатором жилья пострадала горничная. Несмотря на то что горничная не была поименована в договоре в качестве третьего лица, суд признал ее требования к предпринимателю на основании того, что предприниматель при починке плиты был обязан действовать добросовестно, а это предполагает ответственность и перед третьим лицом. См.: Цвайгерт К., Кётц Х. Сравнительное частное право. В 2 т. Т. 2. М., 2010. С. 462–463.

В зарубежной доктрине права существует мнение о необходимости разделять первичные и вторичные обязательства из договора. Первичное обязательство предполагает обязанность исполнить требование в натуре, вторичное имеет лишь охранительный эффект и призвано защитить управомоченное лицо от негативных последствий нарушения договора. В рамках договора с охранительным эффектом третье лицо может стать лишь участником вторичного обязательства. См.: Markensis S.B., Unberath H., Johnston A. Op. cit. P. 204–205.

148

§ 2. Ограничения свободы воли при исполнении договора

такой: «…исполнитель (аудитор) только и заключил договор, потому что ему было ясно, что ответственность он несет лишь перед своим заказчиком, но не перед кем иным1; равным образом третьи лица, опираясь на заключение эксперта и доверяя содержащимся в нем сведениям, четко осознавали, что исполнитель не несет перед ними ответственность за нарушение своих договорных обязанностей, а потому фактически принимали на себя риск недобросовестного исполнения им своих обязанностей; при этом у третьих лиц была полная возможность распределить данный риск посредством договора с заказчиком и требования предоставления им гарантийных обязательств; не прибегнув к этой возможности, третьи лица остаются жертвами своих решений, принятых добровольно и при полной осведомленности о существующих рисках».

Так, например, в знаковом английском деле Winterbottom v. Wright

1842 г. лорд Абингер, отказывая в возмещении вреда кучеру вследствие производственного дефекта почтовой кареты на основании отсутствия договорной связи между кучером и производителем, отметил: «Если бы мы признали право на иск в данном вопросе, не осталось бы никаких пределов, которые могли бы остановить такие иски. Единственным безопасным правилом является ограничение права на возмещение лицами, которые вступают в договор: если мы сделаем один шаг дальше этого [принципа], то не будет причин, почему мы не можем сделать пятьдесят [шагов]»2.

Однако появление данного института относится к совершенно новому периоду истории европейского права, с иной парадигмой развития. Признание прав третьих лиц, непосредственно не предусмотренных сторонами договора, безусловно, направлено на достижение более справедливого результата — возмещения вреда, причиненного третьим лицам по вине нарушителя договора, и в этом вполне обоснованно можно усмотреть проявление социализации договорного права.

Рассматривая этот институт по существу, можно отметить, что наиболее эффективным решением проблем, ставших причиной его появления, остается договорное регулирование. Если заказчик экспертного

Необходимо отметить, что на практике консультанты направляют свое заключение исключительно своим заказчикам, при этом они старательно ограничивают круг лиц, которые могут полагаться на выпускаемое заключение и соответственно предъявлять претензии на его основе. Экономически стоимость услуг консультанта также учитывает риск предъявления претензий со стороны заказчика. Таким образом, принцип относительности договорного правоотношения позволяет несколько снизить риск перекрестного субсидирования, поскольку заказчик услуги не будет платить за риск предъявления претензий от третьих лиц по тому же заказу.

Hale W.B. Handbook on the Law of Torts. St. Paul, 1896. P. 471.

149

Глава 3. Свобода воли при исполнении договорного обязательства и ее ограничения

заключения действительно заботится об интересах своих потенциальных инвесторов, у него всегда остается возможность согласовать соответствующие условия с исполнителем заказа (например, предусмотреть обязательство адресовать свое заключение будущему инвестору), предоставляя ему дополнительное вознаграждение за новый риск или, как вариант, предоставив гарантийные обязательства инвесторам в обмен на скидку во встречном предоставлении.

Бесспорно, немецкие суды правы в том, что исполнитель предвидел потенциальный ущерб, который могут понести третьи лица от его недобросовестных действий. Однако, как и фикция юридического лица, принцип относительности договорного правоотношения направлен в том числе на ограничение ответственности по кругу лиц, которые могут заявлять требования, за счет определения конкретного кредитора – обладателя притязания. Разумеется, нам известны примеры изъятий из данного правила, например, ответственность производителя перед потребителем как «слабой стороной» (ст. 1095 ГК РФ), но они носят частный характер и в целом не влияют на общую концепцию относительности договорного обязательства.

Концепция договора с охранительным эффектом не предлагает каких-то формальных ограничений, выделяющих данную практику из общей модели относительного отношения. В связи с этим нельзя не признать, что развитие этой концепции, в том числе в контексте рассматриваемых в доктрине ситуаций, таит в себе серьезные риски для частноправовой природы договорных отношений и свободы воли в целом. Рецепция данного института в российском праве, предлагаемая И.В. Бекленищевой и направленная на реализацию «идеи повышенной ответственности субъекта за свои собственные действия» (хотя постановка такой задачи сама по себе небесспорна), будет подразумевать отход от классической концепции относительности договорного отношения. Такие меры способны нивелировать принцип относительности договорного правоотношения и разрушить гражданско-правовую природу договорной ответственности, практически превратив ее в ответственность публичную. Названные риски не остались незамеченными немецкой доктриной гражданского права, которая предложила ряд дополнительных требований, призванных ограничить применение данного института, а также судебной практикой, которая призывает к осторожному его применению2.

Бекленищева И.В. Указ. соч. С. 76.

См.: Markensis S.B., Unberath H., Johnston A. Op. cit. P. 207–208.

150

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 1415 / 2015 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]