Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Том 2. Монография
.pdf
творительного решения этих вопросов. Эта задача объективной
научной постановки ценностей должна была составить собственный объект философии нашего времени, и ее наиболее чуткие представители сконцентрировали свое внимание на этих
проблемах ценностей, взяв их со стороны их общеобязательности, абсолютного характера, т. е. попытались создать этим путем самую идейную возможность, право оценки и ценностей, кото-
рыми в жизни продолжали пользоваться дальше как необходи-
мым элементом жизни. Эти ценности могли быть в силу своего
абсолютного характера только формальными; всякое содержа-
ние должно было бы сделать их относительными, между тем как
они должны были послужить настоящей идейной основой мира
ценностей, без которого жизнь немыслима; те, кто думают исчерпать жизнь и мир человека фактами, обманывают себя, про-
водя контрабандой оценки и признание ценностей мимо своего сознания. Прежде чем может идти речь об истинном, краси-
вом, нравственном и т. д., надо признавать самую возможность
этой квалификации и ее критериев, надо признавать, следовательно, ценность истины как таковой, красоты и нравственности как таковых и т. д., иначе теряется всякий смысл разговоров
об истинном, красивом и т. д., потому что это — оценки. Таким
образом тут заложена основа цельного и ценного миросозер-
цания. Только на них может быть воздвигнуто то здание цен-
ностей, в котором так нуждается современность и обойти кото-
рое невозможно.
Нам укажут на такие крупные явления нашей публицистики, как Михайловский, который болел всеми вопросами современной жизни, отдал на разрешение так называемых проклятых вопросов все свои силы и тем не менее шел по иному
пути, а именно в позитивистическом направлении, где не было
и не могло быть этого построения «философии ценностей».
Но это — не аргумент против нашего утверждения. Мы уже ука-
зывали раньше на то, что «первая философская проблема нашего времени, это — сама философия, как проблема». И мы в данном случае отстаиваем точку зрения, которая, как нам кажет-
ся, диктуется современным положением философского знания
с одной стороны и духом времени — с другой. Философия, как
учение об абсолютных ценностях, как все новое, должна была
пробить и пробивает себе дорогу в культурном сознании, вели-
241
. .
кая задача построения системы ценностей только теперь выкристаллизовывается из мутной формы бессознательного, туманного в определенную задачу. В этом смысле у философии все
еще впереди: такие крупные перевороты не совершаются года-
ми, а на них нужны соки и силы, может быть, даже не одного,
а нескольких поколений, как и в нашу эпоху совершается только опознание того, что подготовляли века. Несомненно, что Ми-
хайловский и др. горячо жаждали разрешения этих вопросов;
мы отнюдь не думаем отрешить наших материалистов и позитивистов, отрицающих ценности, от культурной идейной работы над этими основными вопросами нашей жизни (более того,
можно легко показать, что в сфере беллетристики даже арцы-
башевская апология «естества», отсутствия ценностей в сущности не обошлась без них), но нам думается, что они шли и идут
по глубоко ложному пути. Нам кажется, что В. Соловьев под-
метил глубокую правду нашей жизни, когда он говорил о двух
странностях в «нашей новейшей истории», которые он объяс-
няет недостатком сознания у нас и из которых для нас в дан-
ном случае важна одна
. «Люди, требовавшие нравственного
¹
перерождения и самоотверженных подвигов на благо народ-
ное, связывали (и связывают) эти требования с такими учения-
ми, которыми упраздняется самое понятие о нравственности» …
Позитивисты, как и наша духовно-«максималистская» интелли-
генция, практически жили этими ценностями и не меньше, чем
приверженцы других направлений. Но они их не хотели при-
знать в теории и на своем пути не только не могли бы прийти
к их постановке и обоснованно, но не могли теоретически осоз-
нать самую сущность этих задач.
Итак, когда отчасти рушились, а отчасти пошатнулись старые ценности, перед нами выросла огромная задача, так как
жить природой, «естеством» мы уже не можем и такое непо-
средственное отношение к жизни немыслимо, потому что раз
пробудившийся интеллект и тысячелетиями вскормленный
культурный инстинкт неустранимы, многие искали и ищут и тут
срединного пути, но оставалось одно: переоценка ценностей,
их новое обоснование. Надо знать, зачем жить, как жить и чем
жить, надо довершить раз уже начатый пересмотр, и вот в глуби-
В. С. Соловьев. Соб. соч. . С. .
¹
242
не и в центре этой мыслительной работы в качестве строительницы теоретического фундамента (обоснования самого права
ценностей и оценок) стала философия ценностей с ее критиче-
ской задачей всестороннего обоснования системы абсолютных
ценностей, в результате чего должно стать возможным цельное
мировоззрение. Для жизни нужно мироутверждение. Теоретически, путем мысли, его может дать только философия ценностей. Эта задача совпала вполне в жизненном смысле с внут-
ренней эволюцией самой философии: в последние десятилетия философия установила прямую связь и у чистого мышления
с ценностями, каким бы холодным мы его ни мыслили. Это от-
ношение к ценностям дано в основной форме мышления и по-
знания — в суждении. Таким образом, задачи, продиктованные
жизнью, нашли себе полный отклик в самой сущности совре-
менной философии — в теории познания.
Но нам напомнят о другой возможности мироутверждения:
о метафизическом бытии как возможной основе мира. Понят-
но, и тут мятущийся дух интеллигенции, в особенности у нас
в России, вспомнил под давлением этих тяжких и неотложных
проблем об отвергнутой им когда-то с таким позором метафизи-
ке, искавшей трансцендентного бытия, и ждет отчасти и от нее
ответа на свои неразрешенные вопросы. Но на многие вопросы современности метафизика в традиционном смысле не в силах дать ответа. Вина нового не вливают в мехи старые: бытие,
хотя и абсолютное, как таковое, никогда не сможет дать того,
что составляет теперь в культурном смысле, в отношении соз-
нания вопрос жизни для нас, — бытие никогда не сможет обос-
новать смысла, должного, ценности; оно как таковое никогда
не выходит за пределы простого факта, простого существова-
ния, и при такой постановке вопрос о смысле и ценности остается по-прежнему незатронутой проблемой, которая все так же
требует своего разрешения, что бы ни лежало в основе мира,
—
тело ли, дух ли, или воля и т. д. Метафизика дает это обосно-
вание только тогда, когда уснащает это сущее характером цен-
ности, но голый факт сам по себе ничтожен, раз на основе его
не вырастает идея цели, смысла, ценности. Ибо только ценностями дается смысл. А архаические попытки прятаться за спину
метафизического бытия только тормозят разрешение неотлож-
ных и насущных вопросов. И это, тем более что самый вопрос
243
. .
о действительности тоже, в сущности, есть проблема ценности.
Мы должны в данном случае ограничиться этим коротким указанием. Этот характер действительности отметил отчасти сво-
ей своеобразной терминологий так мало еще понятый Гегель.
—
Философия ценностей
это единственный целесообразный
путь прийти к цельному нравственному мироутверждению, потому что только абсолютными ценностями можно обосновать
самую идейную возможность оценки и мира ценностей и соз-
дать таким путем идейную устойчивость смысла мира и жиз-
ни. И те, кто пытается обойти эти проблемы ценностей, вво-
дят их бессознательно в скрытом виде. Пусть практика как будто
идет мимо всех этих мудрствований, и сами философы практи-
чески ведь тоже не отказываются и не откажутся от деятельности, отложив ее до решения проблем ценностей, но для культурного сознания нужна гармония теории и практики, нужно
сознание своего идейного права пользоваться этими оценками
и ценностями. И только из признания ценностей может право-
мерно исходить та оптимистическая струя, которая необходима
для сознательной духовной жизни культурной личности. Отсю-
да может и должен получиться оптимизм, но оптимизм деятель-
ный, который живет не чаянием манны небесной, не оптимизм
квиетизма, который всю свою надежду полагает на механизм
мира и жизни, а оптимизм активный, потому что он переносит
центр тяжести в ценности. А к ценностям ведь возможно только
одно отношение признания — деятельное отношение личности.
Таким путем восстанавливается идейное право на утверждение
смысла мира и жизни.
Мы уже отметили, что философия подходит к этим пробле-
мам современности как научная дисциплина, базируясь на критической теории познания. Теперь возникает вопрос, возмож-
на ли научная обработка ценностей? На это может быть дан
только утвердительный ответ, если мы откажемся от недопустимого абсолютизирования естественно-научного метода, кото-
рое явилось плодом натурализма, и непредвзято отдадим себе
отчет в тех минимальных требованиях, каким должна удовлетворять научная дисциплина.
К ВОПРОСУ О РУССКИХ СТУДЕНТАХ
В НЕМЕЦКИХ УНИВЕРСИТЕТАХ
Опять наступает пора — своего рода судный день для русской молодежи, ищущей высшего образования, — пора, когда масса молодежи окажется за бортом высшей русской школы. Для русской женщины высшая школа почти уже закрыта. Между тем,
по общему признанию авторитетных лиц, жажда к знанию, же-
лание работать, редко достигали той интенсивности, какой они
достигли теперь. И теперь, как и в прошлые годы потянутся це-
лые вереницы юных сил, отвергнутых на родине, искать зна-
ния за рубежом, полные юной отваги, мало раздумывая над тем,
что их ждет там, в незнакомой стране, в большинстве случаев,
как мне показал опыт нескольких лет, без всякого знания языка,
а тем менее условий жизни, нравов и общественной жизни зарубежной страны. Мы далеки от мысли отговаривать от такого
шага ту часть молодежи, которая намерена тронуться в путь в заграничные университеты, — жизнь, к сожалению, ставит мно-
гих с гимназической скамьи перед дилеммой либо отказаться
от образования, либо ехать за границу. Но кое-какие краткие
сведения, которые мы намерены дать здесь, может быть, убере-
гут многих от излишних ожиданий и надежд. Мы будем говорить
только о немецких университетах, так близко знакомых нам.
Автор этой статьи лет восемь тому назад, оставив русский
университет, тронулся в путь в Германию с той же наивной верой в авторитет научных стремлений. «Страна мыслителей
и поэтов» окутывалась в моих глазах, как у большинства абитуриентов, романтической дымкой, которая всему придала иной
вид, чем было на самом деле.
¹
Впервые: М. М. Рубинштейн. К вопросу о русских студентах в немецких уни-
¹
верситетах Московский еженедельник. . № . С. – . Не переиздавалось. (Прим. ред.)
245
. .
Прежде всего приходится расстаться с наивным ожиданием
всеобщего уважения и сочувствия к отважным искателям образования. Пока русских в немецких университетах было мало,
они представляли известный интерес для некоторой более интеллигентной части немецкого студенчества, но теперь между
русскими и немецкими студентами царит полное отчуждение,
которое местами, в особенности в технических высших учебных заведениях, доходит до явной и очень обостренной вражды, и только западноевропейская корректность и требования
вежливости кое-как затушевывают проявления этой вражды
в повседневной университетской жизни. Коллективное требование об удалении иностранцев из немецких высших школ
подавалось не раз, и требование это становится все настойчивее. В то время как прежде это требование не шло дальше кругов немецких корпораций, теперь оно находит свое выражение
во все увеличивающихся ограничениях поступления в универ-
ситеты. Но о фактических условиях речь пойдет ниже.
Незнание языка приводит к тому, что большинство уже с первого шага замуровывается в кружки соотечественников, и чем
дальше, тем больше, так как романтические юные ожидания
с первого же шага наталкиваются на кричащие противоречия.
Поднимается целая буря недовольства и большинство заболевает типичной заграничной болезнью раздражения против
всего туземного. Это приводит к окончательному отчуждению
от немцев, а без практики в языке — к тому, что многие и очень
многие из кончающих за границей уезжают домой с очень плохим знанием языка. С плохим знанием языка и с неизбежной
для большинства заграничной болезнью раздражения против
всего немецкого, конечно, нечего и думать добиться взаимного понимания и возможности общения. Кто ездил за границу
не на курорты и не с рекомендациями в определенные немецкие круги, а пожил настоящей жизнью массового русского студента за границей, тот знает, какая ужасная болезнь это раздражение, хотя она, вероятно, и не числится прямо в медицинском
регистре болезней. Немецкий язык, гладко расчесанные при-
лизанные головы немецких студентов, усы, воротнички, мане-
ра говорить, поклоны, ежеминутно слышащееся «ах», «bitte»,
«danke» и т. д. — все эти мелочи наполняют душу заболевшего не-
изъяснимым раздражением, и он клянет все немецкое, не за-
246
мечая сам, что впадает в ту же нетерпимость, какую мы ставим
в вину немцам-студентам. И ко всему вначале вечное чувство го-
лода у тех, кто не устроился на русском столе, — результат осо-
бой немецкой кухни. Проходит год, иногда два, пока привыкнешь к ней.
Хуже всего то, что, как это ни странно, взгляды наших со-
отечественников на науку как на общечеловеческое достоя-
ние, своего рода научный интернационализм, далеко не разделяются массой немецкого студенчества. Для многих немецких
студентов мы, иностранцы, представляем расхитителей их на-
циональной собственности, — таковы результаты национально-
го угара, в котором еще до сих пор живут немецкие бюргеры.
В качестве характерного случая позволим себе привести сле-
дующий факт: один студент, и не из худших, в разговоре во вре-
мя совместной прогулки тоном полной объективности выразил
свое удивление по поводу того, что правительство терпит иностранцев в немецких университетах. «Вы — наши конкуренты,
соперники в той или иной области. Вы обучаетесь в наших школах, усваиваете нашу науку, а затем уезжаете домой и будете бо-
роться с нами нашим оружием». Мое возражение, что ведь фи-
зика, например, далеко не одними немцами создана, ни на йоту
не изменило его точки зрения. Да иначе и быть не могло: мы
смотрим на предмет с разных сторон: мне был чужд тот нацио-
нализм, который масса немецкого студенчества вносит даже
в область научной жизни.
Но не только это вносит отчуждение. Разлад начинается уже
с костюма. В немецком университете в подавляющем большинстве учатся люди обеспеченные, меньшинство стипендиаты,
в особенности теологи, еще меньше тех, кто пробивается своим собственным трудом. Этим отчасти объясняется тем, что
немецкое студенчество вычищено, одето всегда по моде, в воротничках и манжетах ослепительной белизны, чисто выбри-
то, коротко подстрижено, гладко причесано и прилизано, од-
ним словом «korrekt», как говорят немцы, с головы до пят. Все
это было бы, конечно, далеко не плохо, если бы это не возводилось в своего рода закон. Дело в том, что мы не представля-
ем себе, как сильно в Германии давление общественного мне-
ния, что там все не подходящее под гребенку общественного
мнения, подвергается со стороны общества гораздо большему
247
. .
давлению, чем у нас. И вот среди этой публики в аудитории нередко появляется всклокоченная голова русского студента, с не-
бритым лицом, в русской рубашке. Немцы глубоко возмущаются видом таких наших соотечественников и считают неуважением к себе и их обществу такую внешность. Несколько лет тому
назад в Берлине студентами-немцами было подано коллектив-
ное заявление анатому проф. Вальдейеру с просьбой воспретить русским являться в аудиторию в «спальных рубашках». Ко-
нечно, большее право во многих отношениях лежит на сто-
роне немцев, хотя бы как хозяев. Но и тут есть одна сторона,
которая полагает между русскими и немецкими студентами рез-
кую границу. Для немца такого рода внешность вполне достаточное основание, чтобы избегать всякого рода соприкоснове-
ния с русским. У меня был, например, один очень симпатич-
ный знакомый студент, человек весьма интеллигентный, — его
стихотворения печатались в некоторых крупных наших журналах, — но он был частенько не брит и плохо одет, и мне никак
не удавалось свести его с моим хорошим знакомым немцем. Он
регулярно извинялся и говорил, что внешность г. Ф. делает для
него общение с ним немыслимым. Конечно, я говорю про об-
щие явления и спешу оговориться, что есть и исключения. Мы
напрасно стали бы разбираться в том кто виноват: и виноваты,
и не виноваты обе стороны. Причина лежит глубже. Факт тот,
что и в этом отношении отчуждение дает себя чувствовать. При-
ходится юному приверженцу русского костюма пережить много
страданий, прежде чем он в конце концов сдастся. И хуже всего
именно сознание, что нервные силы расходуются по пустякам.
Как в высшей степени характерный факт приведем следующее обстоятельство: в первую пору моего пребывания в Германии, мне сплошь и рядом приходилось обсуждать с немцами
вопрос о моих земляках и с первых же слов немцы говорили
о внешности. Я пробовал, как и многие из моих соотечествен-
ников, пояснить моим собеседникам, что многие из этих небритых юношей в потасканных костюмах и косоворотках живут
на ничтожные средства, терпя всяческие лишения ради образования, но эти горячие реплики не вели ни к чему. Немцы в ответ на это пожимают плечами, отказываются понимать такого
рода героизм и спрашивают, для чего же эти люди идут в университет, если у них нет средств на учение: не все обязательно
248
должны учиться в университете. Мы здесь опять-таки по глубоким причинам стоим на разных точках зрения: в нашей жизни
еще не вылупилась наружу с достаточной полнотой та простая
истина, что при современном устройстве наших университе-
тов и общественной жизни они должны составлять по преиму-
ществу удел состоятельных классов. Немцы старше нас в культуре, там и в университете перепродукция и отношение классов более откровенно сознательное. И университет в силу этих
и других условий по внешности, и в большей степени внутрен-
не не демократичен. Это особенно отразилось в костюме. А поскольку, как я уже заметил выше, общественное мнение на Запа-
де далеко больше давит личность, то и в университете для русского этот, по-видимому, пустой вопрос, далеко не маловажен:
он может в достаточной мере отравить жизнь.
Все это, конечно, внешность, и ей нельзя придавать много
значения, но там, за рубежом, все это причиняет много страданий, потому что первое время приходится volens-nolens жить
этой внешностью. Нам, например, претит титулование профес-
соров «тайными, статскими и т. д. советниками», но к немецко-
му профессору обратиться без прибавления его титула нельзя.
На этой почве происходило и происходит много неприятных
инцидентов.
Те, кому удалось перешагнуть через внешность, а в этом слу-
чае можно посоветовать только одно — подчиниться по мере
возможности западноевропейским требованиям хозяев, сталкиваются с иного рода недоразумениями. Условия, в которых
мы живем настолько различны от германских, что мы, говоря
на одном и том же языке, сплошь и рядом говорим о разных вещах. Объясняется это тем, что мы одним и тем же именем называем не одно и то же. Примеров можно привести бездну, в особенности из области политики и социального быта. Например
слово «чиновник» и «чиновничье отношение» у нас и у немцев
это две совершенно разные вещи. И в действительности обе стороны произносят их с разными оттенками. Возьмите для курьеза слова «полиция», «солдат» и т. д. Подавляющее большинство
немецких студентов — национал-либералы; либерализм, как известно, весьма жалкого свойства.
Мне припоминается одно двухтысячное студенческое собрание в г. Ф., которое должно было в ряду других служить про-
249
. .
тестом против Чемберлена, якобы оскорбившего немецкую ар-
мию. Всеми уважаемый хирург взошел на кафедру и начал свою
речь словами: «Милостивые Государи! Я — солдат…» Впечатление от этих слов было потрясающее для обеих сторон — русских
и немцев. В то время как почтенный хирург открылся для наших
соотечественников как милитарист национал-либерал и поте-
рял в их глазах очень много, немцы ревели и аплодировали в те-
чение десяти минут. Ему была устроена небывалая овация.
Мы не станем обсуждать причины этого различия. Факт
тот, что одни и те же слова вызывают в нас и в них часто глу-
боко различные представления. Для тех, кто приезжает в Германию на короткий срок или живет в отеле или пансионе, все
эти мелочи, конечно, неважны. Но зауряд-студенту приходится
со всем этим считаться. Ему приходится жить в университете
и при отсутствии известной доли приспособляемости терпеть
много от всех этих мелочей. Ведь тяжело быть вынужденным
жить в массе людей и чувствовать себя как в военном лагере, окруженном враждебным элементом.
Все это самым скверным образом отражается на занятиях.
Без общения нет практики в языке, не говоря уже о невозможности познакомиться с местными условиями жизни, без практики в языке почти немыслимо изучить его, — только по книжке, —
а без знания языка нельзя учиться. Все это создает такие условия, что все живут в тоскливом ожидании конца этого пленения
и взоры всех обращены туда, на родину. Каждому, кто едет в Германию, надо отдавать себе отчет, что он берет на себя нелегкую
задачу; надо помнить и быть готовым к тому, что там придется
во многом произвести ломку над собой, во многом подчиниться
требованиям, которые нам часто чужды. Всеми этими условия-
ми и созданным ими раздражением, помимо нашей поразительной недисциплинированности и политической нетерпимости,
и объясняется главным образом тот факт, что за границей поч-
ти нет русских колоний в смысле объединения земляков. Все
живут большей частью вразброд, небольшими кружками и томятся тоской по родине. Колониальные собрания — лучший показатель той нервной атмосферы, в какой живет русский рядовой студент за границей.
Подводя итог своим впечатлениям, мы должны оговорить-
ся, что отнюдь не думаем отрицать, что нам есть много чему по-
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]