Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Том 2. Монография
.pdf
ПРАВОВЕРНОЕ УЧЕНИЧЕСТВО
ИЛИ ФИЛОСОФСКАЯ САМОБЫТНОСТЬ?
Оглядываясь теперь на философские дебаты истекшего сезо-
на, приходится отметить, что он ознаменовался усиленным походом против так называемого правоверного ученичества рус-
ской интеллигенции, которая падка до именитых иностран-
цев и знать ничего не хочет о родных русских философах.
Этот упрек принял тем более острую форму, что он слышит-
ся не только из повторяющего его на разные лады круга рели-
гиозно-философских искателей, но к нему примкнули, видимо, и некоторые видные представители университетской науки. Словосочетание «правоверный ученик» стало своего рода
боевым словечком. Все это могло бы носить весьма безобидный характер, если бы в сущности этого похода не крылась все
та же старая беда философии в России: отрицание ее автоно-
мии, подчинение ее целям, навязанным извне, которые имеют
очень мало отношения к чисто философским задачам. О тра-
диционном подчинении философии социально-политическим
интересам нам пришлось говорить в другом месте². В настоящей статье мы обратимся к религиозно-философскому течению, которое с особым пылом попрекает «правоверным ученичеством» и воспевает на все лады нашу философскую самобытность.
Прежде всего там, где эти правоверные ученики не замура-
вились в чисто школьную ограниченность, они вовсе не думают
остановиться на словах «учителя» и почивать на лаврах. Не ду-
¹
Впервые: М. М. Рубинштейн. Правоверное ученичество или философская
¹
самобытность?
издавалось. (Прим. ред.)
М. М. Рубинштейн. Философия и общественная жизнь в России Русская
²
мысль. . №. . С.
Русские ведомости. октября. . № . С. . Не пере-
–
.
231
. .
мают они также отвергать русских философов, в незнании ко-
торых их огульно и не совсем основательно обвиняет, напри-
мер, Бердяев. Дело идет только о том, что, поскольку наша
философия дала ценные произведения, они все базируются
на тех же основаниях научной философии, которые даны всем
развитием европейской философии. Это, конечно, не значит,
что у нас совсем нет крупных философских творений, а этим
утверждается только, что у нас нет права утверждать наличность каких-то своих методов, своих систем и своей особой
философской традиции, которая нас переносила бы на иную
почву, чем та, на которой стоит развитие западноевропейской
философии. И мы, эти «правоверные ученики», думаем идти
дальше по пути индивидуального обогащения философской со-
кровищницы, но мы слишком хорошо помним, к каким результатам пришла прежняя метафизика, и слишком дорожим философией как наукой, чтобы поверить на основе не поддающихся
определению творческих задатков своей, какой-то совершен-
но особой, национальной философии. Понимая правильно за-
дачи философии, мы смотрим на наших учителей не как на ко-
нечный этап нашего философского пути, — это была бы несо-
мненная школьная ограниченность, — а как на плодотворный
исходный пункт. Да, нет никакого сомнения, нам нужна «серьезная философская культура», но она создается не вздохами
и стонами по философской национальной оригинальности,
не возведением рака в рыбу, а действительным творчеством.
И тут прежде всего нужна автономная научно-творческая ра-
бота, не подчиненная посторонним интересам, как бы насущ-
ны они ни были.
Что же делают авторы, утверждающие наличность нашей
особой национальной философии? Они, во-первых, указывают
на Чичерина, Соловьева, Лопатина, Лосского и т. д. И на наш
взгляд, такой аргумент совсем не говорит в их пользу. Ведь все
эти философы, — какую бы ни придавать им ценность, — ба-
зируются на тех же основах европейской философии, кроме
Соловьева, который в выработке своих воззрений испытал
на себе в данном случае влияние гетерономных интересов бо-
гословия. Все это — видные философы, но мы не вправе пока,
основываясь на них, констатировать наличность нашей особой
философской оригинальности. Таковой пока еще нет, хотя мы
232
не сомневаемся, освободившись от посторонних мотивов, фи-
лософское мышление в России даст нам в будущем право гово-
рить о русской философии.
Во-вторых, и это самое важное, наиболее опасное для су-
деб научной философии утверждение, нам указывают на ре-
лигиозно-философские искания как на специфический при-
знак нашей философской оригинальности. «Примирение знания и веры», — таков лозунг этой национальной философии,
как его формулирует Бердяев в « Вехах»¹. «Русская философия
таит в себе религиозный интерес», — говорит он. Но и с тем,
и с другим немыслимо согласиться, тем более, что эти признаки возводятся в своего рода differentia specifi ca русской нацио-
нальной философии. Если бы дело обстояло так, то будущее
русской философии обещало бы нам мало хорошего. Прежде
всего законно стремиться к общему всесторонне согласованному миросозерцанию, в котором бы вера и знание не меша-
ли жить друг другу, каждое в своей сфере; знание и вера во-
все не должны слиться в неразличимое единство; наше отношение к миру должно быть возможно шире: мы можем подходить
к нему с разных сторон, устанавливая всесторонне гармоничное
отношение личности к миру фактов и к миру идеалов. Цель-
ное мировоззрение не есть скомкивание в один клубок различных точек зрения, а определение многостороннего отношения
личности к миру. Вот почему, где нет непозволительной ошиб-
ки, там знание никогда не будет мешать вере, как вера не требует уничтожения или вобрания в себя знания. Гармония создается их самостоятельным, автономным развитием. Таким образом, та задача примирения веры и знания недействительна,
она родилась все из той же нашей общественной обстановки
и условий духовного роста. Эта задача создалась все тем же разгромом наших преувеличенных ожиданий от действительной
политической и социальной жизни, и она говорит, что ее авто-
ры живут в сущности теми же чуждыми для философии стремлениями. Когда непосредственная действительность разбила их надежды, они стали искать иного бытия, святости, не-
бесного блаженства. И так как в них не было действительной
непосредственной чистой веры, которая одна могла бы удов-
Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. С. .
¹
233
. .
летворить их и которая не нуждается ни в каком оправдании
со стороны знания, то им понадобилось подчинение философии религиозным интересам. Философия не только не получила действительного признания прав на самостоятельное иссле-
дование своих проблем, которые соприкасаются в глазах религиозно-философских искателей с религией, но ей в сущности
откровенно и открыто заявляется, что она — ancilla theologiae¹,
потому что этому течению не важна философия как таковая, —
ему важна вера, которая, по традиционному трагическому недо-
разумению, оказалась в конфликте со знанием, а в результате
потребовалось «примирение». Тут все то же подчинение научной философии ненаучным и притом посторонним целям, под-
чинение не интересам чисто философского характера, знания,
а интересам деятельности, жизни, в более узкой форме — ин-
тересам веры. Это явление лежит в одной плоскости с подчи-
нением философии социально-политическим интересам у мар-
ксистов и наклеиванием ярлычков реакционности и прогрессивности на философские системы. И там, и тут отрицание
философии как автономной науки. В этом подчинении кроется настоящий средневековый идеал. Один из видных предста-
вителей религиозно-философского течения сказал на одном за-
крытом собеседовании, что его религиозное сознание требует метафизического бытия, и философия должна дать его. Это
только ясная, открытая формулировка того, что замалчивают
другие адепты этого течения: философия должна стать служан-
кой богословия…
На этот путь, конечно, «правоверные ученики» не пойдут.
—
Их дело
всеми силами стать на защиту автономной филосо-
фии, которой бы не предписывали циркулярным указом из осо-
бого верховного департамента признание и обоснование метафизического, трансцендентного бытия. Она должна сохранить
за собой право свободного исследования, — признает она это
бытие или нет, это безразлично.
Представители религиозно-философских исканий очень любят указывать «правоверным ученикам» западной философии
на крупных представителей философии в России. Но именно
один из наиболее интересных и самостоятельно мыслящих на-
Служанка богословия. (Прим. ред.)
¹
234
ших философов, Л. М. Лопатин, дает прекрасную отповедь такому порабощению философии религиозным интересам в пер-
вом томе своего капитального труда «Положительные задачи
философии» в главе «Рационализм и мистицизм»¹. И мы в свою
очередь можем посоветовать «религиозно-философским искателям» и в частности г. Бердяеву обратиться в этом вопросе
к Л. М. Лопатину и указать для примера на следующие его пре-
красные строки²: «Разум и вера должны развиваться рядом,
в полной независимости друг то друга, потому что их двигатели
различны. Их окончательная цель, — последняя задача, поставленная самым их существом, — состоит в гармоничном прими-
рении. Но это примирение прежде всего должно быть свобод-
ным, с полным сохранением взаимной независимости каждой
сферы. Они должны идти к этой цели каждая своим особенным
путем, ничего другой не предписывая. Философия жестоко по-
грешит против своей истинной сущности, если она предста-
вит это примирение своей задачей раньше, чем оно сделалось
неизбежным следствием свободно усвоенных ей идей. Философия, во что бы то ни стало желающая быть заодно с господствующими верованиями, хотя в ее собственном идеальном со-
держании не было к тому ровно никаких оснований, становится лицемерной или по крайней мере тенденциозной, потому
что заботится не об органическом развитии ею признанной истины, а об ее прилаживании к чему-то извне и насильно дан-
ному. Такая преждевременная заботливость компрометирует
и философию, и религию одинаково… Философ должен тщатель-
но различать то, что он понимает, и то, во что он верит».
Таким образом тот признак, который возведен некоторыми
нашими современными писателями в differentia specifi ca нашей
особой философии, решительно опровергается одним из самых
авторитетных наших ученых философов. Как он справедливо
говорит, такая «преждевременная заботливость» только «ком-
прометирует и философию, и религию».
И пусть нас не соблазняет костюм национальной философской самобытности: как она ни желательна, как ни ценны нам
отдельные философы и их творения, мы не должны обманы-
Л. М. Лопатин. Положительные задачи философии. Ч. . С. – .
¹
Там же. С. , .
²
235
. .
вать себя, потому что искусственно самобытность не создается;
если у нас имеются ее здоровые задатки, — а мы в этом глубоко
убеждены,
—
то они дадут свои плоды. Но для этого нужно сознательно искать одного: объективного философского знания, науч-
ной истины, не конструируя искусственной самобытности. В этом
отношении и «правоверное ученичество», если оно не перехо-
дит в фанатизм школы, у нас пока на своем месте.
ФИЛОСОФИЯ ЦЕННОСТИ
КАК ПРОДУКТ ВРЕМЕНИ
Как ни пестры и ни разнохарактерны философские течения на-
шего времени, но если мы подойдем к ним с точки зрения тех
содержаний жизни, которые находят в них свое прояснение,
и зададим себе вопрос, что в современной философии является наиболее характерным признаком, отличающим ее от философии других времен, то едва ли кто-нибудь станет отрицать тот
факт, что философская квинтэссенция нашего времени вылилась в форму философии ценностей.
Вопросы ценностей — это основная проблема нашей жизни.
И то, что это еще не отлилось в достаточно ясную для всех фор-
му, не может служить аргументом против нашего утверждения.
Одна из любопытных черт истории, как на это указывает Толстой, заключается в том, что все великое значение пережитого
открывается большинству только позже, с высоты отдаленно-
го времени. И мы, несомненно, переживали и переживаем великое время могучих по своим последствиям и значению пере-
воротов духовного, социального и технического характера, на-
пример, рабочее движение, завоевание воздушной атмосферы
и т. д. Между тем и наше время, по-видимому, тоже не сознает
вполне всей величины совершающихся изменений.
Окидывая взглядом пережитое культурным человечеством
на протяжении последних десятилетий, мы видим грандиозную
картину всеобщего движения и, что особенно интересно для
нас в данном случае, глубоко-трагический разрыв между внешней и внутренней жизнью: успехам первой не отвечало равномерное развитие второй, т. е. жизни духа. Богатые успехи техни-
¹
Впервые: М. М. Рубинштейн. Философия ценности как продукт времени
¹
Куда мы идем? Настоящее и будущее русской интеллигенции, литературы,
–
театра и искусств. М., . С.
. Не переиздавалось. (Прим. ред.)
237
. .
ки и внешней жизни, в особенности в области промышленно-
сти, ставшей рычагом современности, сдвинули с насиженного
места всю громаду цивилизованного человечества. Тяжелая, малоподвижная машина, движение которой подготовлялось целыми веками, зашевелилась, и от ее движения зашатались и по-
падали старые устои цивилизованного мира. На месте многих
нерушимых прежде по ценности основ зачастую виднеются обломки старых кумиров, а там, где они еще уцелели, под них все
дальше и глубже подкапывается все разъедающая скептическая
струя нашего времени.
И вот в результате перед современным сознанием, как когда-то в миниатюре в античном мире в Афинах, вырос целый
ряд мучительных проблем о ценности всего того, что составля-
ет необходимую основу всей сознательной культурной жизни
человечества: ценность истины, нравственности, религии, всей
культуры и цивилизации снова подверглась сомнению. Прак-
тически, конечно, жизнь текла своим порядком, хотя и на нее,
в особенности в области нравственности, эти духовные шатания
наложили глубокий отпечаток, но смысл жизни и культуры был
для культурного сознания утерян. Может быть, тут было про-
сто утеряно в наш критический век здоровое непосредственное
отношение к жизни. Факт тот, что прежний покой был в этом
отношении нарушен. Ведь каждый шаг в жизни сталкивает нас
с оценками, мы на каждом шагу оцениваем протекающие перед
нами явления жизни и квалифицируем их как добро и зло, ис-
тину и ложь, красоту и безобразие и т. д. Но ведь в этом уже ле-
жит признание ценности первых и не ценности вторых. Прак-
тически мы при всем скептицизме не сможем ни шагу сделать
без этих оценок и пользуемся ими в полной мере. Но на плечи
культурного человека навалилось всей своей тяжестью сомнение: да не фикция ли это, не пустая ли иллюзия то, что я именую истиной, добром, красотой, которым человечество должно приносить на алтарь все лучшее своего я. Как и в Афинах
во времена не совсем справедливо опороченных софистов, мы
перестали относиться непосредственно к фактам и спрашива-
ем об их праве.
Непосредственное чувство жизни оказалось недостаточным,
его ценность пала, и наше время часто слышит вопрос: да сто-
ит ли жить; стоит ли вообще болеть о мире; есть ли в нем смысл;
238
что такое я; в праве ли общество требовать от моего я, чтобы
я пожертвовал для него хотя бы пустяком; ценность ли — истина, правда; какой смысл в культуре; какой смысл в прогрессе, в государственной, в общественной, семейной жизни и т. д.
При желании можно без труда подобрать в современной лите-
ратуре полную шкалу антитезисов ко многим библейским заповедям, противоположную им проповедь, и это объясняется
не критиканством, а трагическим, тяжелым нащупыванием или
новых путей, или нового обоснования старого. Мы напомним только о некоторых произведениях Уайльда, Ведекинда и др. на Западе, молодой плеяды писателей у нас в России. Посмотрите
на литературу, — ведь она вся полна думой над смыслом жизни,
над прогрессом, над культурой, над вопросами нравственности
и т. д. Последние десятилетия знают даже культурных людей, которые бежали от цивилизации и культурного человечества и селились, как Робинзон Крузо, в необитаемых местах. Большинство вопросов этого характера составляло и, надо думать, будет
составлять всегда предмет горячих споров, но в наше время шла
и идет речь не только о том, что нравственно, истинно, красиво
и т. д., но самая возможность подобных определений, их право,
ценность подверглись сомнению. И началась та великая переоценка ценностей, которая не оставила нетронутой собственно
ни одной области культурной жизни. Эта скептическая волна
прокатилась даже в сравнительно более отдаленной от жизни
глубине абстрактной философии: она нашла себе отчасти не-
которое выражение в том, что у входа в святилище философии
была поставлена теория познания в качестве строгого, неиз-
бежного контролера. И вот перед нами проходят трагические
фигуры: Шопенгауэра, у которого мир потерял всякую цену как
продукт слепой воли, как покрывало Майи; Гартмана, который
шел в отрицании мира по стопам Шопенгауэра; Майнлендера,
завершившего свой пессимизм добровольной смертью; Ницше,
для которого рушился весь мир старых ценностей и который
ярче всех отразил в себе трагическую эпоху «переоценки всех
ценностей»; Штирнера, пытавшегося разрушить коллективные
ценности и водрузить на их месте абсолютную ценность я и его
самодержавное господство; отчасти к этим скептическим вея-
ниям примкнул и Толстой в своем сомнении в ценности культу-
ры, удаляющей нас от природы, и т. д.
239
. .
В то же время с ужасающей ясностью открылась бездна между внешним, техническим культурным богатством и внутренней грубостью и отсталостью в массах. Как на это уже указывали
в последнее время крупные европейские ученые, в особенно-
сти немецкий ученый Рудольф Ойкен, глубокий трагизм нашей
культурной жизни нашел себе яркое выражение в самом критерии культуры, а именно в возможности определения высоты
культуры исключительно ее кульминационным пунктом, верхами
культуры, не считаясь с прочностью фундамента и самого куль-
турного строения. Тут ясно сказалось, что нормальное сочета-
ние качества и количества отсутствовало. Масса и культурные
верхи оказались, несомненно, слишком разрозненными. А для
нормального роста нужно здоровое сочетание качества с коли-
чеством, углубление внутренней духовной культуры. И тут в пер-
вую очередь встает вопрос о ценности самой культуры, о наличности объективных абсолютных ценностей, которые могли бы
дать общую нерушимую основу для построения общеобязательного миросозерцания, чтобы вернуть утерянный смысл жизни,
а вместе с тем и ее ценность.
Изящная литература, более непосредственно отражающая
жизнь и ее думы, служит в особенности у нас в России лучшим
показателем того, как, сознательно или бессознательно, все эти
вопросы ценности истины, нравственности, красоты, культуры и т. д. захватили все помыслы современного интеллигентного мира. Литература развернула перед нами всю шкалу отрицания всех этих ценностей и возможности их нового обоснования. Отбросьте эту психологическую подоплеку, и многое
в литературе становится для нас совершенно непостижимым.
На этом основывается отчасти упрек, брошенный, в частности,
русской литературе последнего времени, что она «литература
аргументов». Для пояснения нашей мысли мы напомним только
о «проклятии зверя» Леонида Андреева, который проклинает
в сущности культуру, объявляя ее кошмарным ужасом, об этом
возмущении «природы» (зверя) против культуры, или ужас перед жизнью в маленьких и характерных рассказах Бориса Зайцева (например, «Волки», «Мгла») … Но именно потому, что это
были вопросы не только художественного характера, а на них
возлагались идейные надежды культурного человечества, художественные произведения не могли дать объективного удовле-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]