Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Том 2. Монография
.pdf
мецкого идеализма. Этот самообман можно было бы понять
у самого автора — история философской мысли на каждом шагу
указывает нам на такие факты как на постоянное явление: сами
авторы редко верно и справедливо оценивают свою преемственную связь, и пример Шопенгауэра, который слышать ниче-
го не хотел о Фихте и Шеллинге и поносил их, есть не исключение, а то же явление, только выродившееся при характере
Шопенгауэра в уродливые формы. Но для нас, читателей, не-
простительно идти по тому же пути. В этом стремлении устано-
вить преемственную связь нам преграждает путь целый ряд печальных недоразумений. На некоторые из них мы volens-nolens
должны указать здесь.
У нас, к сожалению, видят первый признак наличности само-
бытной философии в том, чтобы всеми силами открещиваться от всякой связи с западной, в особенности немецкой философией — старый славянофильский мотив, перепеваемый зано-
во нашим временем. Указание преемственной связи с Западом
принимается за соответствующее умаление ценности русских
мыслителей. Меж тем интересы самобытной философии, желанные для всех, желанные уже просто с точки зрения обще-
го развития философской мысли, не только не требуют поры-
вания этой связи, этих черных мазков по Западу, но, наоборот,
прямо указывают на нее. Связь с классической философией,
из которой вытекает необходимость внимательного изучения
ее, а не разрыв с ней, является надежным залогом самостоятельного сотрудничества России в творчестве философской
мысли. Вот почему мы так дорожим указанием на связь данного
мыслителя с общим развитием европейской мысли. Это не значит, что мы чаем правду только с Запада. Указывая на Запад,
мы отнюдь не думаем рекомендовать ученически перенять ка-
кую-либо школьную систему целиком. Это абсурдно уже потому,
что таких законченных и признанных систем, хотя бы у тех же
немецких мыслителей. мы не находим. Мы только дорожим свя-
зью с ними, так как убеждены, что Россия даст свое не в оторван-
ности от Запада, а в тесной связи с ним. И труд Л. М. — лучшее
тому подтверждение.
Среди имен, на которые у нас часто ссылаются в противовес
Западу, неизменно встречается и имя Л. М. Трудно объяснить,
как можно ссылаться в данном случае на Л. М., когда вся его фи-
141
. .
лософия живет прямой, даже во многих случаях указываемой
и подтверждаемой самим мыслителем связью с Западом и при
том именно с немецкой философией. Когда интересную теорию
Л. М. пытаются упрятать под определенный ярлычок, под крыло какого-нибудь одного философа, например, Лейбница или
Мэн-де-Бирана, то это, конечно, большое заблуждение и долж-
но вызывать справедливый энергичный протест. Несомненно,
теории этих мыслителей имели большое значение для Л. М.,
в особенности Лейбниц, но все построение философии Л. М.
значительно сложнее, в ней много новых мотивов, много свя-
зи с новыми мыслителями, хотя бы с тем же немецким идеализ-
мом, Лотце, Вундтом и т. д. и над всем стройность и цельность
духовного единства. Но решающего влияния Запада и особенно
тех же немецких идеалистов могут не видеть только философские слепцы. Да и как же иначе? Неужели действительно необ-
ходимо признать наличность в истории «пустых страниц», о которых говорил Гегель? Не правильнее ли предположить, что
именно у значительного мыслителя больше всего можно ожи-
дать солидной доли этой преемственной связи, потому что значительное явление требует большого широкого исторического
базиса. Наконец, ведь именно оставаясь верным задушевным
интересам Л. М., стремившегося одухотворить, осмыслить весь
мир, нельзя мириться с «бессмыслицей», «болезненностью» целого века мыслительной работы человечества, как это, к сожалению, сделал теперь сам Л. М. И действительно, как раз весь
труд Л. М. полон отношения к этой новой немецкой философии и, как мы коротко отметим, к гносеологии, хотя он, конеч-
но, и не исчерпывается этой связью.
Отметим в нескольких словах только наиболее значитель-
ные соединительные нити, тем более что этот вопрос был частью затронут уже раньше. Тут прежде всего приходит на мысль
Лейбниц. Его и Л. М. соединяет прежде всего актуалистическое
понимание субстанции, но уже тут между ними принципиаль-
но непроходимая пропасть, так как Л. М. в противоположность
интеллектуализму Лейбница характеризует абсолют как волю —
черта, вскормленная классиками немецкого идеализма. В пони-
мании существ как особых центров, во взгляде на пространст-
во и время и т. д. Л. М. обнаруживает много прямой зависимости от Лейбница. Но я бы сказал, не настаивая на безусловной
142
правильности этого замечания, требующего тщательного специального исследования, что именно отношения к Лейбницу
у Л. М. скорее обратны тем, которые обычно предполагаются.
Судя по ходу мыслей Л. М., по отмеченным нами в начале эмо-
циональным и симпатическим стимулам, Лейбниц не был для
нашего философа исходным пунктом, а наоборот, тщательная
работа над немецкой философией
века привела его к выводам, во многом действительно близким к Лейбницу. Как это
ни странно, на первый взгляд, а стимулы философии Л. М. —
в немецком идеализме, в той философии, которую он сам называет теперь болезненной. На связи с Мэн-де-Бираном мы ос-
танавливаться не будем: она есть, но отмеченная нами крити-
ка Л. М. показывает, что влияние этого философа было вовсе
не так велико в данном случае.
С известной натяжкой можно было бы протянуть связующие
нити между Л. М. и Кантом и именно в одном из наиболее суще-
ственных пунктов. Личность у Канта — это Янус, обращенный
одной стороной к опыту, другой, образующей ядро личности,
к умопостигаемому миру. Воля — вот тот поток, который в ряде
решений течет в мир опыта, в сферу полной принудительности
из мира свободы. И у Л. М. в причинности воли открывается
иной мир, но уже метафизический. И там, и тут брешь в обычном понимании причинности; и там, и тут личность я гаран-
тирует иной мир. Но Кант оказал особенное влияние на Л. М.
не непосредственно, а главным образом через своих великих
учеников, Фихте, Шеллинга и Гегеля, на которых я частью уже
указал в моем изложении раньше. Именно они горячо восприняли кантовскую идею «Spontaneität»¹, они развили идею самодеятельности до перенесения ее в абсолют. Активизм, характеризующий взгляды Л. М., и при том в виде абсолюта-воли — основной мотив Фихте, в особенности Шеллинга. Самодеятельное
начало таким образом есть прямое наследие немецкого идеа-
лизма. Абсолют должен быть субъектом, требовал Гегель, и, как
мы знаем, это центральная мысль и Л. М. Я уже указывал на диа-
лектическое знание, на процесс самораскрытия абсолюта, который фигурирует и у Л. М.: и у него начало — потенция (an sich),
конец — в объективации; и у него противоположность, противо-
Спонтанность. (Прим. ред.)
¹
143
. .
поставление, играет очень важную роль в определении отношения конечных существ и вещей к абсолюту.
Близок Л. М. и Лотце. Их объединяет уже общее настроение, на которое было указано в начале статьи. Именно Лотце
настаивал на актуализме, на всеобщем взаимодействии в объ-
ятиях абсолюта. К признанию этой бесконечной субстанции,
говорит Лотце, побуждает всякий случай взаимодействия, каждый отдельный случай причинной связи; она не только мост,
но «bestimmende Macht»¹. Для Лотце все действительное находится в природе единого (живого бесконечного Бога). У Лотце мы встречаем и другую черту, воспринятую Л. М.: его Боже-
ство — личность, «persönliche Gottheit»; он отвергает материализм
и пантеизм как взгляды, исключающие понимание и обоснование нравственной жизни и ее возможности. Та же близость Л. М. к Лотце ясно намечается в понимании жизни мира:
для Лотце весь мир оживлен и одушевлен; он убежден в «innerer
Regsamkeit»² вещей, в том, что материя есть «явление сверхчув-
ственного»; чувственные данные указывают на сверхчувствен-
ное; характеризуя материю как непроницаемое, протяженное
и т. д., мы по Лотце должны помнить, что все это атрибуты, требующие субъекта; поэтому нам остается только «понять протяженную материю как систему непротяженных сущностей, предписывающих посредством своих сил свое взаимное положение
в пространстве»
. Чувственный мир для Лотце только «пелена
³
бесконечной духовной жизни»⁴ и т. д. На эти общие в существенном взгляды немецкий предшественник Л. М. смотрит как
на «gläubige Ahnung»
, меж тем как наш философ рассматрива-
⁵
ет их и обосновывает как рациональные истины, как плод умо-
зрительного знания, а не смутного предчувствия. К сожалению,
у нас как на сходство, так и на разницу в воззрениях этих мыс-
лителей не обратили никакого внимания.
Определяющая сила. (Прим. ред.). См. H. Lotze. Mikrokosmus: Ideen zur Natur-
¹
geschichte und Geschichte der Menschheit; Versuch einer Anthropologie. .
S. .
Внутренняя активность. (Прим. ред.)
²
Ibid. S. .
³
Ibid. S. .
⁴
Смутное, основанное на вере предчувствие. (Прим. ред.)
⁵
144
На недостатки, свойственные, на наш взгляд, метафизике во-
обще, мы уже указывали в статье «К вопросу о трансцендент-
ной реальности»¹ и здесь останавливаться на них не будем.
Отметим имманентные затруднения, возникающие, как нам
кажется, на почве учения Л. М. о пространстве и времени. Прибегнув к понятиям силы и противосилы, Л. М. собственно должен был столкнуться с неизбежным и, пожалуй, непреодолимым
препятствием: о противодействии и взаимодействии сил речь
может идти только тогда, когда дана или общая точка приложения их, или же minimum какая-нибудь общая платформа — своего
рода умопостигаемое пространство, иначе их противодействие и взаимодействие становится немыслимым. Чистая мысль
тоже никогда не сталкивается с другой как реальный процесс,
тут столкновение только логическое, да и то при условии встречи в мышлении одного и того же субъекта. И вот тут-то и обна-
руживается, что спиритуализм, при всей его стройности и утон-
ченности в концепции Л. М. является прямым антиподом мате-
риализма и стоит с ним на одном уровне: и там, и тут вырвана
часть опыта в широком смысле этого слова и гипостазирована
в абсолютную действительность. Несмотря на все усилия, определения абсолюта не идут дальше взятых из эмпирической дей-
ствительности определений: материя, дух, воля и т. д.; при этом,
в сущности, все они, как и надо ожидать, вырванные из своей
сферы, утрачивают всякий реальный смысл. В сущности, и пси-
хологически конструированный «дух» спиритуалистов не освобождается от пространственных условий, и надо «измыслить»
особое замаскированное умозрительное пространство, которое
сделало бы возможным противодействие и взаимодействие, так
как строго духовное, чистая мысль сама по себе вне мыслящего
субъекта свободна абсолютно и знает только внутренний критерий. И вот тут мелькает идея переселить все в сознание Бо-
жества или считать все идеями Божества, а отсюда недалеко
и до неоплатонизма со всей его фантастикой. Во всяком случае,
пантеизм на этом пути оказывается более последовательным,
чем теизм. Таков тот тупик, в который заводит неизбежно чисто психологический путь.
М. М. Рубинштейн. К вопросу о трансцендентной реальности Вопросы
¹
философии и психологии. . № . С. – .
145
. .
То же затруднение встречает нас, но только еще в усугублен-
ной форме в учении Л. М. о времени; как метафизик-материа-
лист, так и метафизик-спиритуалист одинаково должны при-
знать время за реальность, иначе иллюзионизм — и настоящий
иллюзионизм — неизбежен. Вне времени нет никаких действий, противодействий, сопротивлений и т. д., т. е. всего того,
без чего спиритуалистическая и материалистическая теории
одинаково парализуются. Время нужно для метафизика имен-
но с точки зрения психологии, на которую у нас постоянно ссы-
лаются представители метафизической мысли. Вспомним толь-
ко, каким энергичным нападкам подвергли Канта за его концепцию времени. И многое в этих нападках объясняется тем,
что его сблизили с спиритуализмом. Но то, что было неспра-
ведливо в отношении Канта, то остается в полной силе по отношению к спиритуалистам. Признание пространства и времени за атрибуты абсолюта, вообще за абсолютную реальность
приводит, как говорит Кант, к допущению двух нелепых существований, «Undinge», которые существуют только для того, что-
бы охватывать все действительное. Не признавать же реальности времени Л. М. не может, так как его субстанция есть аgens,
сила, мощь, а она может быть только, проявляясь, действуя, т. е.
так ли иначе изменяясь, а изменения без времени и вне време-
ни нелепость. Таким образом указание на то, что субстанция ре-
ально пребывает в изменениях и что она сверхвременна, осво-
бождает от ограниченных эмпирических определений во вре-
мени, но не от времени вообще. Мало этого, в этом «реальном
пребывании», если его до конца отделить от изменений, кроется уже понимание субстанции не только как силы, но позади
нее воскресает и носитель уже в прямом смысле, в особенности
если принять во внимание требование простоты и единства.
Вообще философская теория Л. М. является богатым источником вопросов. Его труд с полным правом ждет своего исследователя, представляя большой интерес именно в наше время.
Как ни различны современные философские течения и теории
века, но в них чувствуется сильный уклон в сторону актуа-
лизма, того направления, в каком идет и Л. М. То, что Вундт вы-
разил в формуле «so viel Aktualität, so viel Realität»¹, присуще
Сколько действенности, столько реальности. (Прим. ред.)
¹
146
вообще миросозерцанию нашего времени. Эта традиция, осо-
бенно подчеркнутая в новое время Лейбницем и Фихте, приобретает для нас характер коренного принципа. Не знаменательно ли, что в современной, так называемой, положительной
науке сказался с такой силой поворот к энергетизму? Не знаме-
нательно ли, что в наше время подымает свою голову неовитализм, за который был так жестоко высмеян Шеллинг? Этот активизм, при том окрашенный в резко оптимистический цвет,
придает воззрениям Л. М. особенно актуальный интерес для на-
шего времени.
Отметим еще один знаменательный факт, особенно подчеркнутый трудом Л. М.: это повышение ценности личности как познавательного фактора. Видят ли в ней возможность исходить
из так называемых субъективных форм, или через я надеются
пробиться к знанию мира сущего, вещей в себе, — везде в сущно-
сти ядро личности, я, является исходным или, по крайней мере,
поворотным пунктом. И нам думается, что этот фактор, понятным образом окрашенный для нас интимной теплотой и близостью, сыграет еще в развитии философской мысли большую
роль. И познанию личности у Л. М. отводится центральное ме-
сто. Где стоит говорить о наших запросах, там ярко сказывается всесторонне развитая личность. Концепция субстанции, абсолюта как духовной силы тоже отразила на себе печать лич-
ности. Тот же мотив пробивается в понятии производящей
творческой причинности и т. д. — везде яркое, сильное чувство
личности и ее запросов.
Открытая прямая спиритуалистическая метафизика во все-
оружии критической мысли — такова теория Л. М. Лопатина.
Она производит глубоко отрадное впечатление при нашей об-
щей философской расплывчатости, выступающей при этом
с обычной для малокультурности большой претенциозностью.
Философия жизненно заинтересована в выявлении ярких боль-
ших противоположностей. В этом смысле
pÒlemoj
Гераклита
всегда есть и будет если не отцом всех вещей, то, по крайней
мере, отцом плодотворной философской мысли. Л. М. и дает
свою теорию в общих чертах с определенностью, не оставляю-
щей желать ничего большего. Именно этой теорией подчеркну-
та та великая противоположность, из которой должно, на наш
взгляд, народиться будущее философии, по крайней мере у нас
147
. .
в России. Проблема психологизма не только в той примитивной форме, какую она часто принимает у нас, но даже и в утон-
ченной форме, с какой мы ее встречаем, например, на Западе,
в сущности есть только частность, от которой надо перейти наконец к пониманию более общей противоположности, блестяще подчеркнутой трудом Л. М. Лопатина: оставаться ли ей в рус-
ле критицизма или же открыто и прямо воскресить традиции
докантовского умозрения.
В заключение добавим: многое в теории Л. М. нам представ-
ляется спорным, но от его труда веет такой глубокой освежаю-
щей верой, убеждением в смысл мира, в ценности человеческой
личности, что читатель почерпнет из него много новых хоро-
ших стимулов и для мысли, и для жизни.
К ВОПРОСУ О МЕТОДОЛОГИИ
И ГНОСЕОЛОГИИ ДЕКАРТА
Как бы ни относились к Декарту представители самых разнооб-
разных философских течений со своей точки зрения, в наше
время приходится признать неоспоримым фактом в истории
философии, что значение Декарта для развития философской
мысли было чрезвычайно велико и плодотворно. Это лучше
всего иллюстрируется тем обстоятельством, что он оказал большое влияние как на рационалистическое последующее течение
философии, так и на противоположное ему эмпирическое на-
правление. В применении к Декарту больше чем к кому-нибудь
можно сказать, что великие ошибки часто бывают в филосо-
фии плодотворнее, чем малые истины. В области теории по-
знания его значение и не отрицается. Но огромная доля этого влияния была оказана также методом Декарта и его постановкой философских проблем. Со времени Декарта, т. е. с тех
пор как он сознательно взял исходным пунктом субъекта, правильнее — его сознание, этот субъективистический путь исследования приобрел все права гражданства и, поскольку мы будем
считать важным для философии построение цельных философских систем, дал в высшей степени ценные результаты.
Присматриваясь внимательнее к воззрениям того времени,
мы видим, что интерес к методу был своего рода знамением времени и Декарт был одним из первых философов нового времени, которые придавали огромное значение методу в деле выработки философских воззрений. По Декарту, как мы увидим позже, почти все затруднение в научной работе заключается именно
в отыскании истинного научного метода. Как плодотворен был
¹
Впервые: М. М. Рубинштейн. К вопросу о методологии и гносеологии Декар-
¹
та Вопросы философии и психологии. . № . С. – . Не переиздавалось. (Прим. ред.)
149
. .
взгляд Декарта на доминирующее значение метода в построении
философских теорий, это видно из того, что в последующей философии вопрос о методе в сущности не сходил со сцены. Прав-
да, приходится предполагать, что влияние это должно быть при-
писано не исключительно Декарту, но во всяком случае он оказал
в этом отношении непосредственное влияние. Если у Спино-
—
зы метод стоит, что называется, во главе угла
слова «more
geometrico» он даже ввел в заглавие своего главного произведе-
—
ния,
то и у других философов континента этот вопрос продолжал стоять в круге важных интересов философии, только в тесном срощении с вопросами теоретико-познавательными. Таким
образом вопрос о методе Декарта далеко небезынтересен.
Выше я уже упомянул, что Декарт придавал методу большое
значение. Подтверждением этого может служить любое из его
произведений, где он часто в вполне определенной форме указывает на это доминирующее значение метода. Это интересная
сторона в воззрениях Декарта, которая, на мой взгляд, необхо-
димо вытекала, как будет видно дальше, из его своеобразного
взгляда на рассудок. В то время, как для нас метод при всем его
огромном значении не являлся «первым двигателем» построе-
ния научной теории, для Декарта он становится почти всем.
—
«Ибо,
говорит он, — недостаточно иметь здоровый дух, главное — надо применять его здоровым образом». Мало этого, Декарт, следуя своему биографическому изложению, говорит, что
он открыл новый метод и что именно благодаря этому методу
он и смог развить свою теорию¹. «Для исследования истины, —
гласит четвертое правило, — необходим метод»². Резюмируя коротко взгляд Декарта на значение метода, мы должны заклю-
чить, что по Декарту лучше всего не стремиться к истине, чем
искать ее без метода. Как нас учит история наук и философии
в частности, метод в смысле строго научной, опознанной системы приемов и правил научных исследований и построений, как
его требует Декарт, был почти всегда не первым, а сплошь и ря-
дом последним продуктом научной мысли. Это абсолютирование метода обще Декарту с Бэконом.
Подтверждающие цитаты см: K. Fischer. Geschichte der neuern Philosophie.
¹
.
S. .
Bd.
Мы имеем в виду произведение Декарта «Regulae…» и т. д.
²
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]