Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Том 2. Монография
.pdf
ФИЛОСОФИЯ, УНИВЕРСИТЕТ
И ОБЩЕСТВО
ФИЛОСОФИЯ
И ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ В РОССИИ
(Набросок)
Хотя нашу родину и нельзя назвать, как Германию, «страной
мыслителей» в смысле страны, породившей творцов самостоятельных философских систем, тем не менее было бы крупной
ошибкой проглядеть у русской интеллигенции громадный интерес к философии как к научному мировоззрению и как к тео-
ретической основе всякого знания. Если разобраться внимательно не только в современной нам интеллигентской мысли,
но и во всем развитии нашей литературы и мыслящего общест-
ва, то придется признать, что этот интерес к философии прохо-
дит красною нитью через всю историю нашего развития. У нас
есть целые десятилетия (таковы тридцатые и сороковые годы),
которые тесно срослись с именами творцов грандиозных философских систем, — с именами Шеллинга и Гегеля. Вокруг этих
имен кипела горячая борьба целых поколений, которая захватила не только ученую литературу, но и литературную критику
и даже самую литературу, а через нее все общество. Как далеко
заходил этот интерес, лучше всего видно из собственных слов
одного из деятелей -х и -х годов — Кошелева, который в сво-
их мемуарах
лософия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг, Ойкен и т. д. Мы особен-
но ценили Спинозу и ставили его произведения выше Евангелия и других священных писаний».
С другой стороны, у нас есть писатели с изумительной напряженностью философской мысли. Таков Достоевский. Все его
произведения проникнуты мучительной думой над глубочайши-
говорит, что «тогда господствовала немецкая фи-
²
¹
Впервые: Философия и общественная жизнь в России: Набросок Русская
¹
мысль. . №. . С. – . Не переиздавалось. (Прим. ред.)
Появились в Берлине в г.
²
213
. .
ми вопросами жизни: религии, этики, общественной и личной
жизни и т. д.
И тем не менее, несмотря на жгучий интерес к философии,
с весьма небольшой натяжкой можно сказать, что у нас есть философы, но нет философии, т. е. что у нас много людей, которые
посвящают свою мыслительную работу философии, но до сих
пор почти нет вполне самостоятельных философских учений.
Все это было бы понятно, если бы нам был чужд интерес к тем
вопросам, которыми занимается философия. Но жизнь показывает обратное. Очевидно, дело не в недостатке интереса, и приходится или остановиться на мысли, что мы не философский
народ, что у нас не хватает творческих сил в этой весьма суще-
ственной для человеческого ума области, или же, так как с та-
ким выводом едва ли кто смирится, искать иной разгадки этого вопроса. Такого рода попытку — найти ответ на этот вопрос
в психологии развития русской мысли — и представляет предлагаемая статья.
Объяснение этого факта, если не целиком, то в существенной его части, как нам кажется, нужно искать в том, что вся наша
мысль развивалась и развивается под чрезмерным давлением
и опекой практических интересов нашей ненормальной государственной и общественной жизни. Гонимая ими, а не чистым
самодавлеющим стремлением к знанию, пришла наша интелли-
генция к философии; не стремление к знанию ради него самого, к истине ради истины, а стремление к истине ради жизни,
справедливости, свободы, — одним словом, стремление к практическим благам, практическому миросозерцанию заставило ее
углубиться в абстрактные дебри западноевропейской филосо-
фии. Если иногда и казалось, что в известном периоде наша интеллигенция жила исключительно в области теоретических интересов, как, например, в пору господства эстетического идеализма (приблизительно – ), то это была только иллюзия.
Практические мотивы смолкали как будто на некоторое время,
пока мятущееся сознание не отыскивало себе твердой почвы
для жизнепонимания в теоретической философии, чтобы с тем
большим жаром окунуться в жгучие вопросы действительности,
ибо в этих мотивах заключалась до сих пор суть интересов рус-
ской интеллигенции. Они служили для нее действительным от-
правным пунктом, к ним она постоянно возвращалась. А по се-
214
редине между ними как переходная ступень лежит философия,
которая, в сущности, не приобрела еще у нас ценности самодов-
леющей величины и ожидает своей очереди в будущем. Как бы
мы ни смотрели на науку, приводя ее к связи с жизнью, одно минимальное условие должно быть дано там, где она может расцвести в полном блеске. Условие это — чтобы она была признана
как независимая ценность, чтобы к ней был проявлен бескоры-
стный интерес, направленный на нее как таковую. Философия
ради философии — таков, на наш взгляд, должен быть действительный девиз того, кто может рассчитывать создать в этой области человеческого творчества что-либо новое. Пусть потом
продукт этого творчества будет соединен и связан хотя бы ми-
риадами нитей с другими продуктами научной и практической
жизни, но для его зачатия, роста и рождения нужна всесильная
абсолютная тоска по ним как таковым.
Этого-то условия у нас и нет, потому что действительность
сковала, как глазами Медузы, все наши помыслы, и мы не в состоянии отвести своего взора на что-либо новое, что не стоит
в теснейшей связи с проблемами. Как в заболевшем теле поч-
ти все силы организма уходят на борьбу с болезнью, так и у нас
в нашей общественной жизни все силы концентрировались
и концентрируются на борьбе за элементарные условия гражданской жизни и на излечение того раздвоения в народе, ко-
торый внес в него своеобразный ход истории. История как бы
разделила нашу народную жизнь на два потока.
С введением крепостного права наступило экономическое
раздвоение, но оно в те времена не носило полного разрыва между высшим и низшим слоем населения, как бы враждебны иногда их отношения не были¹. Обе стороны или совсем не отлича-
лись, или отличалась очень мало друг от друга по своим нравам,
обычаям, понятиям в своем мировоззрении. Даже внешний об-
раз жизни тогдашнего господствующего класса в своем характере недалеко ушел от жизни простолюдина. В полной мере это
отчуждение начало назревать в результате реформ Петра Великого. Послав на выучку в Западную Европу высший слой на-
рода, принудив его даже внешне стать европейцем, Петр оста-
Мы в этом отношении не можем согласиться с А. Пыпиным. См. А. Н. Пыпин.
¹
История русской литературы. Т. . С. .
215
. .
вил массу в прежнем русле. Вся разница заключалась в том, что
масса была еще больше закрепощена. В то время как верхушка
с грехом пополам стала, сначала внешне, а позже и внутренне,
вживаться и врастать в новые условия европеизма, масса жила
своей старой темной жизнью, в своем собственном мире, чу-
ждом цивилизации, запуганная, забитая, принимая все терпе-
ливо как решение неизбежной судьбы, пока у нее временами
не пропадало терпение…
Мы не будем долго останавливаться на этой известной трагедии нашей истории, мы напомнили этот факт ради общей связи. Таким образом в русском народе понемногу назрел своеобразный раскол, возникли два течении: вверху — западноевропейское, низы остались в старорусском русле. И чем дальше
шло наше общество по пути цивилизации, тем тяжелее давило
сознание подрастающей интеллигенции это раздвоение. Оно
сделалось, наконец, невыносимым и сконцентрировало, естест-
венно, на себе все интеллигентные живые силы страны. И с уничтожением крепостного права далеко еще не исчезла духовно-куль-
турная рознь, которая нас главным образом интересует в дан-
ном случае. Она принимает различные формы, но пройдут еще
в лучшем случае десятилетия, пока наша жизнь проявит тот минимум оздоровления, который даст нам право признать утерянное духовно-культурное единство восстановленным.
Это раздвоение в народе и тесно связанный с ним историко-философский вопрос о будущности русского народа, с одной стороны, и борьба за свободу и культуру, с другой — таковы
главные факторы, которые приковали целиком русскую мысль
к действительности и практическим проблемам.
Описываемое явление резче всего проявилось в десятилетие
после декабря года. К нему мы и обратимся сначала, как
к более выпуклому. Рассмотрев его, мы легко сможем сделать заключение и относительно последующего времени.
Уже Новиков ощущал эту тяжесть проблем русской действи-
тельности. Рассматривая самопознание как высший идеал по-
знания, он усматривал в человеке центральный пункт «зем-
ли и всех вещей». Человек свободен по своему духу, только его
земную оболочку можно поработить. Он создан и имеет право на блаженство, которое надо искать внутри себя. Этим заключением Новиков вступал в область практических вопро-
216
сов. Но у него этот вопрос проявляется в очень смутной форме.
С его яркой резкой формулировкой мы встречаемся у Грибое-
дова, который в «Загородной поездке» говорит: «Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими. Финны
и тунгусы скорее приемлются в наше собратство… Народ единокровный, наш народ разрознен с нами и навек! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы
не знал русской истории за целое столетие, он, конечно, заклю-
чил бы из резкой противоположности нравов, что у нас госпо-
да и крестьяне происходят от двух различных племен, которые
не успели еще перемешаться обычаями и нравами»¹. Из этой
цитаты видно, как глубоко захватывал интеллигентское сознание этот разрыв. «У нас нет собственного развития, — с ужасом
восклицает Чаадаев в своем «Философском письме», — мы рас-
тем, но не зреем…» Казалось бы, говорит он, что наше положе-
ние среди Запада и Востока должно было обеспечить нам здоровое развитие путем слияния здоровых элементов того и другого, но этого нет. Мы не видим культурной связи меж нами
и человечеством. Мы пустое место общечеловеческой культурной истории. Нет общей связи, нет общей культурной почвы
под ногами, нет возможности непрерывного развития, — и в результате полное отчаяние у «незаконных детей» Европы, которое гонит их даже в объятия католической церкви…
Декабрьское восстание может служить своего рода демаркационной линией. После него прорвалась наружу вся сознательная и бессознательная подготовительная работа почти целого
столетия. Взращенные просветительной эпохой идеалы и вера
в реформаторское могущество разума потерпели страшное крушение². Пушечный грохот на Исаакиевской площади как ветром развеял все эти мечты, разрушил теоретическую уверенность в себе и духовную почву под ногами. Прежние устои, о ко-
торых не думали и пользовались ими как чем-то вполне само
собой разумеющимся, превратились в осколки, и личность уви-
Там же. С. .
¹
Какое потрясающее впечатление произвел декабрьский разгром на тогдаш-
²
нее, хотя и небольшое, интеллигентное общество, видно из Т. П . Пассек.
Из дальних лет. Воспоминания; Записки Александра Ивановича Кошелева.
С. и .
217
. .
дела себя в сумятице неразрешенных проблем и безнадежности,
которая делала дальнейшую жизнь невыносимой. Придавлен-
ная внешней обстановкой, окруженная внезапно ставшим ей
чуждым, непонятным миром личность чувствовала себя окончательно сломленной, потому что ее обмануло прошлое, она не ви-
дела перед собой будущего, у нее были отняты идеалы, и вот
в результате она обращается внутрь себя, чтобы познать себя,
упорядочить свое миропонимание и конструировать на новой
основе новые жизненные цели. Действительность обманула все
чаяния тогдашней интеллигенции, и она уходит в область тео-
ретических вопросов, чтобы в абстрактной философии создать
себе твердые теоретические устои.
Таким образом, не теоретический интерес, а суровая дейст-
вительность указала тогдашней интеллигенции на врата философии, в то время как такие люди, как Чаадаев и Галахов, искали спасения в католической церкви, привлекавшей их именно
тем, чего им не хватало и чем, по их мнению, обладала католическая церковь: непрерывной исторической связью, цельным,
вполне определенным миросозерцанием и твердой организа-
цией. Естественно, что взоры тогдашней интеллигенции напра-
вились на немецкую философию.
Но что особенно интересно, влияние Канта и Фихте на рус-
скую духовную жизнь того времени было ничтожно. Их учение
не шло дальше единичных кафедр. И дело, конечно, не в том,
что их произведения нелегко поддаются пониманию: мы знаем,
что немного спустя наша интеллигенция не остановилась пе-
ред Шеллингом и Гегелем. Это объясняется прежде всего тем,
что времена Александра были расцветом лучших надежд в на-
шем обществе. Оно смотрело уверенно в будущее и жило всецело в области жгучих практических вопросов, так что для теоретической, специальной философской мысли не было ни места,
ни времени. В философии не было нужды в силу тогдашних объективных условий. Когда изменились эти условия, как мы уже
говорили раньше, тогда все взоры, за исключением в некото-
ром отношении Чаадаевых и Галаховых, обратились к философии, в которой тогда царили Шеллинг и Гегель. Кант и Фихте
не отвечали тем посторонним внефилософским требованиям,
из которых исходила тогдашняя интеллигенция, и они остались обществу в сущности чужды. Наличность таких практиче-
218
ских двигательных пружин иллюстрируется еще лучше тем, что,
несмотря на полное господство философии Шеллинга в Германии, у нас она до той поры проповедовалась, но вполне безус-
пешно проф. Велланским уже с года. Тогда не было именно
той психической почвы в обществе, которую наша действитель-
ность создала декабрьским разгромом.
Первой ласточкой стал эстетический идеализм. И это по-
нятно. Первое, в чем должна была у интеллигенции ощущать-
ся потребность, — это забыть ужасную действительность, сно-
ва найти нити общего мировоззрения, порванные крушением
просветительной философии. Как нам рассказывает Панаев
в своих «Воспоминаниях», молодежь того времени была всеце-
ло охвачена романтизмом. Да и письма того времени ярко гово-
рят нам о томительном смутном желании слиться с природой,
с миром, почувствовать себя воедино с ним, чтобы стать твер-
дой ногой в жизни. Пульсирование жизни в молодом обществе было слишком велико, чтобы оно могло остановиться на одном отчаянии. Было желание жизни, но не было примирения
с ней. А эстетический идеализм и натурфилософия Шеллинга
больше всего отвечали этому настроению. Они, казалось, возвращали жизни утерянный ею смысл и призывали снова к жиз-
ни, хотя и не к той, какая в сущности нужна была тогдашнему
обществу. И вот философия Шеллинга становится философией по преимуществу. Возникает целый ряд журналов в духе шеллинговской философии
, кружков, которые занимаются ее изу-
¹
чением. Шеллинг становится, как говорит кн. Одоевский, своего рода Колумбом.
Философия должна была возродить ту действительность,
из которой мысль русской интеллигенции спаслась в область
эстетического идеализма и натурфилософии. Она должна была
путем самопознания личности и проникновения в сущность
природы сроднить их и дать возможность индивиду вернуть-
ся в практическую жизнь, в действительность, в которой были
в сущности все помыслы русского интеллигента того времена.
«Самопознание, — говорит Веневитинов, — вот идея, одна только
Мнемозина кн. Одоевского, Московский вестник, Телескоп и т. д. См. А. Ска-
¹
бичевский. Очерки умственного развития нашего общества. –
Отечественные записки. № . . С. – .
219
. .
могущая одушевить Вселенную; вот цель и венец человека…¹» Вме-
сте с этими ожиданиями спасения от философии снова заго-
рается надежда на свободу, но сначала в форме, окрашенной
эстетическим идеализмом. Это была самая приемлемая форма, далекая от неудавшейся гражданской свободы, но манившая своей романтическое окраской и беспредельностью. «Прекрасному пределов нет», — говорит Веневитинов², — выражая
в этом афоризме один из существенных мотивов увлечения эс-
тетическим идеализмом. Здесь в области философии, поэзии
и эстетики открывалась новая возможность не только примирения с жизнью, но и возможность ценной жизни. Мы не хотим
сказать, что все это было только вынужденное эстетизирова-
ние, но несомненно, что тогдашняя русская жизнь и специфи-
ческие условия того времени сыграли огромную роль. Видеть
в искусстве кульминационный пункт развития, высшую категорию жизни было тем легче, что эстетика являлась своего рода
безопасным убежищем от фактической действительности и навеваемого ею отчаяния. Личность искала для себя возможность
проявления, которого ее лишали тогдашние условия. Эстетиче-
ский идеализм указывал ей на возможность такого «наживания»
в творчестве, в произведениях искусства. В эстетической жизни личность искала таким образом и надеялась найти гармонию, единство разума, воли и действительности. «Философия
и поэзия — вот жизнь»! — восклицает Станкевич. Интерес каж-
дой науки, по Станкевичу³, заключается в стремлении души, которая везде ищет поэзии, упоения, везде ищет себя самое, свое
единство с жизнью природы.
И это единство давала философия Шеллинга, освобождая
своих русских адептов и от другого бремени. Прежние «просветительные» воззрения на природу, поскольку они были рас-
пространены, рухнули вместе со всей «просветительной» философией. Вопросы специального исследования были чужды
тогдашнему обществу, потому что действительность наша креп-
ко держала их в своих руках. Им важно было восстановить в об-
См. А. Н. Пыпин. История русской литературы. Т. . С. .
¹
Там же. C. .
²
См. Переписка . В. Станкевича. – . Письмо к А. Грановскому
³
от июля г.
220
Н
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]