Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Том 2. Монография
.pdf
щем миросозерцании нарушенное равновесие, чтобы потом поскорее вернуться к настоящему исходному пункту, к практическим вопросам русской народной жизни. Поэтому важно было
опознание общего. Как говорит Станкевич, не важно знать, ко-
гда жил и умер Александр Македонский, достаточно знать, что
он был, а это надо знать, чтобы знать, что такое мир. Шеллинг
и Ойкен давали в ответ на все эти вопросы картину, написанную
яркими красками. Природа перестала быть чуждой и враждеб-
ной человеческому духу и гармонично вошла в систему, данную
эстетическим идеализмом. Дух и материя сроднились, и мир пе-
рестал быть мертвой вещью
.
¹
Но безраздельное господство эстетического идеализма было
недолговечно. И главная причина его крушения психологически
объясняется все теми же мотивам, а именно могучим тяготением
к практической действительности, жгучей тоской по оздоровле-
нию национальной жизни. Эстетический идеализм давал некоторое успокоение, но он попросту устранял фактическую дейст-
вительность, а не примирял с ней. После разгрома естественно
было как будто совсем отшатнуться от действительности и пе-
рейти в крайность игнорирования. Аристократическая форма
философии, которую представляет из себя эстетический идеализм, не могла быть философски последовательно изжита, вме-
—
сто этого все тот же фактор
наша действительность — порешил
ее судьбу и очистил место для философии Гегеля.
Жизнь противопоставила ему прежде всего реализм литературы. Затем уже в самом начале господства эстетического
идеализма Чаадаев рекомендовал для восстановления утерянного равновесия отдаться религиозному чувству, видя в этом
своего рода «диэтетику души». Ответы, отрицавшие действительность или не считавшиеся с нею, не годились. В действительности дело обстояло так, что не философия была неподвиж-
ным пунктом, вокруг которого можно было бы как угодно путем
своеобразного толкования перемещать фактическую действительность, как это могло бы быть при чисто теоретическом интересе к философии, а наоборот, действительность была непод-
вижной точкой, — дело философии было дать ей оправдание,
примирение с нею. Этот действительный мотив и проявил ско-
Например, по учению И. П. Павлова.
¹
221
. .
ро свою силу: философию Шеллинга сменила система Гегеля.
Ее центром для тогдашнего русского сознания была формула,
«что действительно, то разумно, а все разумное действительно».
Это положение вносило необходимое примирение с действи-
тельностью и давало теоретическое право на жизнь. Этою фор-
мулою восстановливалась как бы нарушенная связь действительности. И самое скверное становилось таким образом необходимым звеном развития. Эта формула давала достаточный
простор сообразно субъективному запасу оптимизма конструи-
ровать себе соответствующее будущее. Она, узаконивая дейст-
вительность, как она представлялась, давала гарантию того, что
разумное не может не быть, не стать действительностью. С гегелевской системой вооруженная вышеприведенной магической
формулой наша интеллигенция вернулась через философию истории к действительности и ее больным вопросам. Теория сра-
зу отошла на задний план, пока удовлетворяла гегелевская фор-
мула. Его философия истории проложила тот мостик, который
дал возможность нашей интеллигенции вернуться из абстракт-
ных областей в область дорогих ей вопросов нашей больной
действительности. Центральный практический вопрос нашей
народной жизни облекся в форму проблемы философии исто-
рии, в форму вопроса о том, какое место должно быть уделено
русскому народу в общем развитии человеческой истории.
Эта действительная пружина философского интереса ясно
видна и из того, что общество того времени, за самым небольшим исключением, не шло, а главное — не стремилось пойти
дальше простого толкового восприятия общего миросозерцания. Самостоятельное научное исследование не входило в со-
став стремлений интеллигенции, потому что действительные
вопросы, захватывавшие ее и настоятельно требовавшие сво-
его разрешения, лежали в противоположной области.
Такова общая характеристика, которую можно дать философским исканиям того времени. Вывод из нее сводится к тому, что
философия, несмотря на весьма живой интерес к ней, в сущности имела только служебное значение, удовлетворяя посторон-
ним по отношению к ее проблемам требования.
С тем же самым фактом мы встречаемся и в последующих де-
сятилетиях вплоть до нашего времени. Оставаясь в пределах
этого очерка и избегая повторений, мы не станем разбираться
222
в философских мотивах последующих эпох. Они, на наш взгляд,
одни и те же, и читателю нетрудно самому проверить высказан-
ное нами утверждение на философских течениях того времени.
Гегелевскую формулу, пропитанную в сущности духом квиетизма и фатализма, скоро сменил материализм, так как в нашем мо-
лодом обществе назревали новые силы, оно стремилось к борь-
бе и потому не могло со спокойным сердцем дожидаться, когда
разумное станет действительным. Материализм же по своему,
радикальному характеру весьма подходил к настроению обще-
ства и в силу тех же радикальных стремлений еще и до сих пор
не исчез в низах нашей интеллигенции. Нас интересует в данном случае, что философия истории сразу приковала к себе внимание наших интеллигентов, потому что эта область филосо-
фии ближе всего подходит к тем вопросам общественной жиз-
ни, которые составляли больное место нашей интеллигенции.
Посмотрите, как уходит на задний план вся философия, когда
появились первые предвестники падения крепостного права.
С воцарением Александра наступает политическая оттепель,
и философия не играет собственно почти никакой роли в общественной жизни. На ее месте в качестве далекого напоминания о ней цветут социальные и политические теории, которые
в лучшем случае больше по традиции уделяют ей скромный уго-
лок мнимой основы. И опять с разочарованием в политической
действительности, вместе с надвигающейся и растущей реакцией растет и тяготение к философским вопросам. Когда воцарение императора Александра
принесло полное крушение
конституционных надежд и связанных с ними социальных чаяний, философия снова всплывает на поверхность. Но теперь
уже наша интеллигенция, все время оставаясь в теории, не теряет соприкосновения с практикой, пользуясь как переходною
ступенью социальными теориями.
К тем же выводам приводит нас и рассмотрение философских стремлений нашего времени. Наша литература является ярким показателем того гнета, под каким держат все области творчества практические интересы нашей общественной
жизни. За исключением болезненных попыток новейших декадентов, свидетельствующих только об упадке литературного творчества, наша литература живет описанием быта, факта,
действительности, общественных течений и их вопросов. Ли-
223
. .
тературный идеализм, т. е. творчество образов не только фактической действительности, но и идеальной, остались и почти со-
вершенно чужды. В большинстве литературных произведений
нашего времени говорят не столько творческие образы свободной человеческой фантазии, сколько рефлексы, томительная дума, мучительное вынужденное философствование русского интеллигента, загнанного туда больными вопросами нашей
действительности. Эта сторона нашей литературы остроумно
отмечена кличкой «литературы аргументов».
И в философии мы встречаемся все с тем же гнетом нашей
действительности. Конечно, последний период дал кое-что
ценное в философском отношении, но это ценное приходится
считать редкой единицей. Существенно то, что философия все
еще не завоевала себе окончательно самодовлеющей ценности
в глазах русского интеллигента: для него она все еще «служанка
политики». У нас все еще не создалась в обществе культурная
почва самодовлеющих философских интересов, которая одна
только может породить самобытную философию, хотя и в ред-
ких, но ценных и преемственно связанных экземплярах. До тех
пор борьба единиц за философию едва ли принесет обильные
плоды.
В самом деле, чтобы убедиться в том, что почти до последнего момента философия действительно рассматривалась как
оруженосец политики надо только вспомнить, каким критерием еще до сих пор меряются философские направления, что ре-
шает их судьбу? Политическая или социальная реакционность или
прогрессивность, как это ни странно. Так материализм, позитивизм и близкие им теории сплелись в сознании русского интел-
лигента с представлением о прогрессивности, которая распола-
гает его в их пользу. Над идеализмом и метафизикой, хотя эти
термины давно потеряли свой определенный смысл, тяготеет
в глазах нашего интеллигента эпитет реакционности. Системы
этого рода рискуют сплошь и рядом быть отвергнутыми, что называется a limine¹. Во всяком случае, судьбу философской сис-
темы во мнении нашего интеллигентного общества в большой,
если не в полной мере, решают связанные с ней политические
воззрения. Это и есть то, с чем не может и не должна мириться
С порога. (Прим. ред.)
¹
224
философия, потому что это путь систематического обеспложи-
вания. Философии наравне с другими науками нужен тот минимум самостоятельного интереса к ней, который наряду с други-
ми науками поставит ее по ее плодотворности и общей связи
с ними. У нас не по философии как общему основному миросозерцанию отыскивается соответствующая политическая тео-
рия, а, наоборот, оно, это политическое учение, есть фунда-
мент, к которому и подыскивается подходящая система. В гру-
бых злоупотреблениях в этом отношении особенно погрешны
марксисты. Из личных наблюдений и со слов других лиц мы
знаем, что многочисленные кружки, в особенности не в столи-
цах, занимаясь философией, оказывались жизнеспособными,
если только это изучение ставилось в самую тесную связь с политическими и социальными теориями. Место прежней философии истории, этого мостика между абстрактной философией
и политической действительностью, заняла социология. Она
выплывала немедленно после ознакомления с общими элементарными очертаниями системы, а затем являлся пресловутый
критерий реакционности или прогрессивности — эта истинная
болячка на теле философии в России.
Таковы плоды господства интересов нашей политической
и общественной действительности. Нам скажут, что мы не философский народ, мы моралисты, богословы и т. д. Это мнение
нам приходилось часто слышать. Но это обобщение представляется нам неосновательным. Лишить целый народ какой-либо
способности — это и вообще рискованно, а главное, доминирую-
щее положение вопросов морали и религии легко и последо-
вательно объясняется все той же нашей жизнью. По сущест-
ву, чисто философская система этики или религиозной философии также немыслима без цельной философской системы.
У нас почти нет оригинальных философских систем, но у нас
почти нет и оригинальных этических и религиозных учений¹.
Бросим, наконец, беглый взгляд на наше время, время по-
сле новейшего крушения политических и социальных чаяний
интеллигенции. Перед нами в психологии общества опять на-
Л. Н. Толстой примыкает в своей теории к Евангелию. В сущности он сам
¹
рассматривает свое учение как только особую интерпретацию евангель-
ского учения.
225
. .
мечаются знакомые черты той картины, которую мы нарисо-
вали в первой половине этой статьи… Но здесь размах был несравненно шире, участие общества было велико, и сообразно
с этим тем тяжелее было отчаяние. В массовых религиозных
исканиях как будто слышатся далекие отголоски чаадаевских
и галаховских мотивов. Религиозная философия, мистика — вот
центры философских исканий этих годов. Как и тогда, в наше
время произошло бегство из действительности, разбившей все
надежды, в область философских, религиозных и эстетических
вопросов. Появляется и другой призрак отчаяния: исчезает не-
посредственное чувство жизни, а на место его вступает мучительная рефлексия над тем, что носит свой смысл в самом себе
и плохо поддается рефлексии — над жизнью: усилия разгадать
ее, найти теорией тот смысл ее, который утеряла разгромлен-
ная действительность. Что такое жизнь? Что такое смерть? Где
их разгадка? Эти вопросы, нормальные в общей связи вопросов
миросозерцания, тут как бы насильственно выдвинулись впе-
ред и заслонили остальные. И как ни ценны отдельные явле-
ния нашей философской литературы, общая атмосфера интеллигентских интересов говорит нам, что с наступлением политической оттепели философия опять вернется в узкий круг своих
верных адептов. Потому что она и теперь еще, как и раньше,
для подавляющего большинства представляет все то же убежи-
ще от политической беспомощности, отчаяния, сомнений и боязни перед действительностью.
И только когда наша жизнь создаст минимум сносной обще-
ственной жизни, сознание нашей интеллигенции освободится
настолько, чтобы из него мог выкристаллизоваться бескорыст-
—
ный интерес к философии как к самостоятельной науке
интерес, свободный от посторонних требований. Тогда, надо полагать, создастся та почва, на которой могут вырасти оригинальные плоды русской философской мысли. Тогда философия
не будет ограничена жизнью на университетской кафедре, а пус-
тит глубокие ростки во всю духовную жизнь нашего общества.
Тогда только мы будем вправе говорить не только о «философии
в России», но и о «русской философии», как можно говорить,
например, о немецкой или английской философии.
К ХАРАКТЕРИСТИКЕ СОВРЕМЕННОЙ
ФИЛОСОФИИ
Воспитанные на так называемых точных специальных дисци-
плинах, мы привыкли, что при входе в известную научную об-
ласть нас встречает прежде всего общепризнанное, точное
и ясно формулированное определение данной науки. Того, кто
подходит с такого рода ожиданиями к современной философии, встречает сильное разочарование. В философии были
такие эпохи, как, например, время Гегеля, когда философская
система распространяла свое влияние во все стороны, далеко
за пределы философской области. Философия Гегеля приобрела почти религиозное значение в глазах своих адептов (в этом
отношении особенно поучительны письма Станкевича Грановскому). Формула философии как «самопознания, самоизложе-
ния абсолютной идеи, абсолютного духа», как ни смутна она
для нашего понимания, казалась в то время настоящим откро-
вением. Наше время далеко не таково. Оно носит на себе в философском отношении все характерные признаки переходно-
го времени.
В самом деле, если мы отвлечемся от чисто местных тече-
ний и бросим беглый общий взгляд на современную философию, то перед нами откроется настоящий калейдоскоп философских течений, которые сходятся, пересекаются и расходятся в самых различных направлениях. Тут представлены самые
разнообразные учения нового и старого времени. История
учит нас, что это явление, по-видимому, обычного порядка. История показывает нам, как, например, за великими система-
ми античного мира,
—
¹
Демокрита, Платона, Аристотеля, — сле-
Впервые: М. М. Рубинштейн. К характеристике современной философии
¹
Русские ведомости. июня. . № . С. . Не переиздавалось. (Прим.
ред.)
227
. .
довала пора тяжелой, кропотливой переработки доставшегося
в наследство материала. По-видимому, с той же переработкой
громадной сокровищницы европейской мысли мы имеем дело
и теперь, с той разницей, что в наше время ожило в новой редакции и много уже похороненных учений.
Один из самых авторитетных историков философии наше-
го времени, В. Виндельбанд, говорит, что в наше время под фи-
лософией обыкновенно понимают «научную обработку общих
вопросов миропознания и жизнепонимания». Всякий понима-
ет, как говорит дальше Виндельбанд, что такое определение
не дает ровно никакого представления о действительных зада-
чах философии. При попытке определить более точно эту про-
шедшую через тысячелетия и громадное количество превращений «царицу наук», мы встречаемся с целым диапазоном взглядов на нее, из которых отметим только более существенные.
Прежде всего укажем на течения с универсальным характе-
ром. По традиции продолжает жить представление о филосо-
фии как об общей дисциплине, которая исследует сущность
мира, действительное, непреходящее метафизическое бытие,
которое лежит в основе данного, непосредственно переживаемого мира. Сюда надо причислить материалистические и спиритуалистические воззрения, которые опять подняли голову
(например, Геккель, мистические учения, пробуждение инте-
реса к забытому мистику Беме, к романтикам и к теософскому
периоду учения Шеллинга)¹. Более сильно представлено понимание философии как обобщающей науки. Крушение великих
систем немецкого идеализма дало хороший образчик того, куда
могут повести догматические посягательства метафизики. Кон-
фликт (например, у Шеллинга и Гегеля) с данными специаль-
ных наук привел к полному поражению философии в вопросах
обработки действительности. Отсюда возникла дилемма: или
отказаться от притязаний на изучение бытия наряду со специ-
альными дисциплинами, бесповоротно завоевавшими себе пра-
во на эту сферу, или дать этому изучению иное направление.
И тот, и другой путь имеют своих представителей. После того,
как отдельные области бытия оказались поделенными между от-
О философии в России, где особенно сильно сказался уклон в сторону тра-
¹
диционной метафизики и мистики, мы надеемся поговорить в другой раз.
228
дельными науками, философии, по мнению сторонников второго пути, оставались задачи общей науки, которая, стоя уже
на основе добытых специальными науками знаний, взяла бы
из них общую квинтэссенцию и, объединив их общими принципами, дала бы общеобязательную, общепризнанную фило-
софскую систему. Такая система, по мнению представителей
этого взгляда, имела два важных преимущества: она сохрани-
ла бы за философией подобающее ей положение царицы наук
и в то же время не рисковала бы рухнуть, покоясь на несокру-
шимых выводах специальных наук. Таково, например, в общих
чертах воззрение позитивистов, эмпириокритицистов и в значительной мере Вундта. В сущности такой взгляд на философию
подходит очень близко к отрицанию ее, как особой отрасли зна-
ния. Держась пределов газетной статьи, мы отметим только ха-
рактерный факт, что Паульсен с неустрашимой последователь-
ностью признал: философов как таковых нет и не может быть,
а могут быть только философствующие физики, философст-
вующие химики, физиологи и т. д., потому что при таком взгля-
де на философию только специалист же ученый и может про-
извести из массы научных данных отбор того, что существенно
для общей картины мира; философ как таковой тут не компетентен, «нет философии как специальности», — таков после-
довательный вывод из этого воззрения. Он показывает, что
путь этот ошибочный. В связи с этим интересно отметить, что
у Риля, например, встречается предположение, что как науки
вышли когда-то из философии, так они в будущем могут сойтись
в ней. Утопичность этого ожидания ясно видна из того, что нау-
—
ки идут,
при всей их необходимой тесной связи, — не по пути
концентрации, а по пути все большего дифференцирования,
расчленяясь и специализируясь.
Наибольшим влиянием пользуется так называемое новокан-
тианство, хотя и оно весьма далеко от единства в своих взгля-
дах на задачи философии. Новокантианцы делают два важных
по последствиям вывода. Во-первых, по их мнению, философия
не может после разрушительной «всеразламывающей» критики Канта заниматься никакими проблемами, не решив предварительно вопросов теории познания, т. е. не отдав себе отчета
в субъекте и предмете познания, границах познания, условиях
его объективности и т. д. В этом отношении это направление
229
. .
примыкает непосредственно к Канту. Во-вторых, после того как
и психология все больше обращалась в специальную науку, область бытия фактов оказалась поделенной, — нужды в философии как в обобщающей науке не может быть, потому что философия некомпетентна обобщать добытые другими науками
результаты, потому что общую картину мира могут дать толь-
ко те же специалисты. Так как у философии нет в этом случае
ни своего особого объекта, ни своего особого метода для об-
—
работки этого объекта
действительности, то она тут является либо совершенно излишним дубликатом, либо вступит в конфликт со специальными науками и, конечно, потерпит полное
поражение. Философия должна была искать себе новых путей.
Возникли взгляды на философию как на «науку и критику познания» (Риль), «научную выработку мировоззрения, исследования принципов научного знания, подготовления новых специальных наук» (Кюльпе), как на «самопознание человеческого
духа» и т. д. Более рельефные выводы сделаны гносеологиче-
ским идеализмом (Виндельбанд и Риккерт): отдав мир фактов
в безраздельную компетенцию специальных наук и признав фи-
лософию одной из особых наук наравне с другими, эта разно-
видность новокантианства, близко подходящая к Фихте, видит
—
задачу философии в исследовании идеального мира
мира цен-
ностей, но с особой критической точки зрения. В этой школе фи-
лософия становится нормативной наукой об абсолютных цен-
ностях, нормах и принципах. Этим намечается новое, более определенное течение философии: у нее таким образом имеются
свой объект знания и свой особый критический метод, кото-
рый обещает свести философию с пути догматическо-метафизической авантюры на путь суженного, но зато твердо обоснованного научного знания. И, действительно, вопросы теории
познания и ценностей стоят в центре философского интереса
нашего времени.
Объективное рассмотрение вопроса заставляет признать,
что, как это метко отмечает Риль, «первая философская про-
блема нашего времени есть все еще сама философия как проблема».
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]