Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Том 2. Монография
.pdf
Но как узнать, где мы имеем дело с сложным предметом, поддающимся разложению, и где с простым. На это дает ответ
правило. В сущности надо было бы ожидать, что Декарт ответит
на этот вопрос указанием, что lumen naturale немедленно про-
явит свою силу в интуиции, как только он будет иметь перед со-
бой простой предмет, наподобие того, как магнит немедленно
обнаружит свою силу, раз он попадет в близость к железу. Ведь
Декарт называет интуицией, как мы видели раньше, «простое
и инстинктивное понимание, которое рождается исключительно от света разума¹». Но Декарт дает иное, несколько неопределенное указание. «Чтобы отличить, — говорит он в прави-
ле, — простейшие вещи от сложных и иметь возможность проследить их по порядку, должно в каждом ряде вещей, в котором
некоторые истины выведены непосредственно от других, наблюдать, что в нем представляет самое простое, и насколько все
остальное более или менее одинаково удалено от него». Коор-
динируя таким образом неизвестное по отношение к известному, Декарт считает возможным определить степень простоты
различных представлений или положений. Здесь же отводит-
ся известное место и другим познавательным факторам. «На-
конец,
читаем мы в
правиле, — должно пользоваться все-
—
ми вспомогательными средствами рассудка, силы воображения,
чувств и памяти, во-первых, чтобы схватить простые положе-
ния в раздельной интуиции, а затем, чтобы подходящим сопос-
тавлением неизвестного с известным познать первое и, нако-
нец, чтобы найти вещи, которые должны быть сравнены таким
образом друг с другом; короче, нельзя пренебрегать никаким
возможным средством».
Но это еще не все. Для уверенного нахождения истины надо
быть уверенным в достаточной полноте звеньев делимого. Только когда гарантирована эта полнота и возможность непрерывного
прохождения целого ряда, мы можем, наверное, рассчитывать
на разгадку данной проблемы
. Это непрерывное прохождение
²
целого ряда по Декарту так важно, что оно по своему значению
уступает только интуиции. Помимо того, что это прохождение,
как мы увидим позже, делает возможным интуицию, оно важно
Regulae
¹
См. к этому
²
. -й абзац.
правило.
171
. .
и тем, что позволяет возобновить в памяти забытые единицы
и таким образом является вспомогательным средством против
того ущерба, который причиняет познанию неустойчивость на-
шей памяти. Само собой разумеется, что этой систематизации
звеньев данного ряда и их прохождению должно предшествовать ясное и отчетливое различие отдельных звеньев, чтобы
сложное не было принято за простое, простое не оказалось бы
разложенным на мнимые составные части. Иначе цепь окажет-
ся прерванной и неполной, а вместе с этим теряется ее смысл.
Значение непрерывного и достаточного прохождения звень-
ев целого ряда иллюстрируется еще тем, что, как учит
правило, если мы при этом прохождении наталкиваемся на проблему, которая не по силам «нашему духу», то нет смысла идти
дальше в этом направлении и терять понапрасну труд и время.
Тут сказалось, между прочим, глубокое убеждение Декарта в том,
что все знания должны представлять из себя одну единую систему, в которой достаточно отсутствовать одному звену-мостику,
чтобы прекратилось сообщение в соответствующем направле-
нии. «Весь секрет, — говорит Евдокс в «Изыскании», в -м абзаце, — заключается в том, чтобы начать с первых и самых про-
стых (истин) и затем постепенно подыматься прямым путем
к самым отдаленным и запутанным».
На вопрос, как поступить, если в уже полученном ряде мы
встречаемся с одинаково простыми звеньями, Декарт отвечает:
в этих случаях всегда следует браться сначала за более полезное. Чтобы облегчить возможность прохождения и обозрения,
Декарт рекомендует обозначать их простыми знаками или фигурами для того, чтобы не отягощать слишком памяти и воображения.
Таков путь в одном направлении. Мы оставляем в стороне
другие практические указания Декарта, как, например, совет
упражняться в самостоятельном исследовании тех истин, которые уже открыты другими, и изощрять интуицию на самых про-
стых вещах, и бросим беглый взгляд на другой путь — от просто-
го к сложному.
Когда добыты истины интуитивным путем, тогда только может иметь место дедукция. Хотя Декарт отводит ей известное
место, тем не менее он очень мало говорит о ее положительном
значении, по-видимому, считая, что оно в достаточной степени
172
выяснено предыдущей философией. Все его внимание посвящено интуиции и ее применению.
Описанным нами процессом не исчерпывается сфера деятельности интуиции. Там мы имели дело с простой ее формой.
Как мы знаем теперь, интуитивное понимание носит характер
мгновенного просветления. Этот акт не требует дальнейших по-
яснений. После того, как установлен порядок и расположение
простейших элементов, полученных после описанного выше
разложения сложного, начинается более сложная работа ин-
туиции. Наше мышление, двигаясь обыкновенным ходом, т. е.
постепенно переходя от одного к другому, представляет неблагоприятную почву для интуиции, которая направлена на более
сложный предмет. Задача познающего ускорить этот ход. Для
этого более сложное разлагается, его простейшие части распо-
лагаются в определенном порядке, и мысль пробегает получен-
—
ный ряд как знакомый все быстрее
до тех пор, пока мы не будем в состоянии обозреть одновременно весь ряд. По-видимому, Декарт предполагает здесь, что мышление, в конце концов,
пробегает весь ряд с такой быстротой, что эта быстрота ложит-
ся за пределами нашей способности различения, и мы получаем
впечатление одновременного обозрения¹. Тогда нам открыва-
ется связь даже между отдаленными членами ряда. Это же одно-
временное обозрение дает возможность распознать, какое зна-
чение имеет каждое звено в общем целом.
Добытые таким путем истины ложатся в основу знания,
и дело дедукции совершить остальную работу. При этом остальные факторы, как, например, память, должны исполнять свою
вспомогательную роль.
Декарт сам дает много указаний на то, что его метод возник,
если не под исключительным, то во всяком случае под большим
влиянием математики. На это он указывает сам в «Discours»,
в -м абзаце, где говорит, что пример геометров привел его
к существенным из его правил. Там же в -м абзаце он говорит,
что особенно укреплялся в своем методе упражнениями в разре-
шении «математических трудностей».
правило в «Regulae»
рекомендует сопоставление неизвестного с известным для дос-
тижения познания, и это невольно наводит на мысль аналогий
См. Regulae .
¹
173
. .
с уравнениями. В
ненную проблему освобождать от всяких излишних представлений, сводить к простым элементам, разделив на возможно большее число частей и притом —
щенными знаками и фигурами. И тут напрашиваются аналоги
с математикой: как в уравнении не должно быть излишних неиз-
вестных и данных, так и Декарт рекомендует сводить все к только необходимым частям. И как ни близко, по-видимому, подходит Декарт к опыту, он все время очевидно держится за отождествление научного знания с математическим. Это особенно
ярко проявилось в
дует четыре арифметические действия. Это особенно бросает-
ся в глаза по сравнению с Бэконом, который погрешен в дру-
гой крайности. Декарт все время имеет в виду величины. Где
он прибегает к примерам, там непременно фигурируют мате-
матические примеры. Поэтому правила Декарта по отношению
к естествознанию могли бы иметь значение только в общей сво-
ей части.
Таковы общие очертания метода Декарта, и они показывают
еще раз, что центральное место Декарт уделяет и должен после-
довательно уделять интуиции. А это доминирующее положение
интуиции диктуется убеждением Декарта в наличности единого одинакового разума у всех людей.
Таким образом выводы в данном случае можно резюмиро-
вать в двух положениях: во-первых, как для теории познания,
так и для методологии Декарта решающее значение имеет его
понимание luminis naturalis, а во-вторых, Декарт несправедливо
зачисляется в чистые рационалисты без всяких оговорок: его
позицию трудно характеризовать иначе, как парадоксальным
выражением — рационалистический эмпиризм.
правиле Декарт повторяет, что нужно уяс-
правило — обозначать их упро-
правиле, где Декарт прямо рекомен-
ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ
В РОМАНЕ Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА
И МИР»
Роман «Война и мир» создался в ту пору творчества Льва Ни-
колаевича, когда религиозно-моральный кризис, пережитый
им в половине семидесятых годов, еще только намечался. Нам,
знакомым уже с совершившимся фактом, как по произведени-
ям Толстого, так и из его «Исповеди», нетрудно различить в его
прежних зрелых произведениях отдельные элементы, которые
могут служить ясными предвестниками будущего перелома. Одним из таких ярких показателей является его резко отрицательное отношение к науке, в особенности к некоторым ее областям.
Объясняя себе это отношение к науке собственным повествова-
нием Толстого в «Исповеди», мы легко поймем его, припомнив,
что наука не давала удовлетворительных ответов на те вопросы,
на которые Лев Николаевич уже тогда — сознательно или бес-
сознательно
ный ответ на них как необходимое условие человеческой жизни.
Нас интересует в данном случае, что отношение это было рез-
ко отрицательное. С его проявлениями мы встречаемся в «Войне и мир» очень часто. «Для нас,
те², — потомков, не историков, не увлеченных процессом изыскания и потому с незатемненным здравым смыслом созерцающих
события, причины его представляются в неисчислимом количестве…» «Профессор, — говорит он в другом месте³, — смолоду за-
нимающийся наукой, т. е. читанием книжек, лекций и списыва-
—
¹
начал искать ответа и рассматривал определен-
—
говорит Толстой в одном мес-
Впервые: М. М. Рубинштейн. Философия истории в романе Л. Н. Толстого
¹
«Война и мир» Русская мысль. . № . С. – . Не переиздавалось.
(Прим. ред.)
Л. Н. Толстой. Война и мир.
²
Там же. . С. .
³
. С. .
175
. .
нием этих книжек и лекций в одну тетрадку…» Таких мест можно
было бы указать очень много. Резче всего это отношение про-
явилось по отношению к медицине и истории.
Казалось бы, что при таких условиях трудно ожидать у Л. Н.
научной теории, и тем менее можно было бы искать ее в вели-
чественно-художественном произведении, которое стоит в пер-
вых рядах классических произведений нашей литературы.
И тем не менее в романе «Война и мир» мы встречаем-
ся со строго продуманной и развитой философией истории.
Если бы мы даже отказались от попытки рассматривать самый
роман как художественную иллюстрацию к философско-историческим взглядам Л. Н., наличность отдельных глав с чисто
теоретическим характером, вплетенных в роман в виде введе-
ний к отдельным частям произведения, а также заключительная, вторая часть эпилога дают нам полное право говорить о такой философии Толстого. И резко отрицательное отношение
Л. Н. к науке вообще и к истории в особенности не мешает ви-
деть в его рассуждениях все-таки научную теорию.
В самом деле. Чем отличается собственное «изыскание» Тол-
стого от других научных трудов этого рода? Если оставить в сто-
роне беллетристическую оболочку и оглянуться на тот процесс,
каким создались взгляды Л. Н., высказанные им в этом произведении, то перед нами откроется та же кропотливая работа
научной мысли, только с менее совершенным аппаратом. Она
привела Толстого к изучению многотомных трудов ученых ис-
ториков, повела его на Бородинское поле — увидать собствен-
ными глазами место действия, оценить объективно, со стремлением добиться истины, положение действующих сторон, заставила читать мемуары, записки современников, к которым
—
он относится
по праву или нет, это другой вопрос — с таким
презрением и т. д. Таким образом перед нами настоящее ученое
изыскание, но результаты его выражены в недостаточно сис-
тематической форме. Это тем не менее не может мешать нам
рассматривать взгляды Толстого как научную теорию. Она дана
в романе «Война и мир» не только по тенденции, но и созна-
тельно в виде отдельных глав, трактующих общие вопросы философии истории.
Но и самый роман можно без большой натяжки рассматри-
вать не только как продукт искусства поэтического творчества,
176
это — грандиозная эпопея великой исторической эпохи, и в этой
эпопее — глубокая дума над смыслом и двигательными пружинами описываемых событий. То, что в других произведениях мог-
ло погубить художественность, создать разлад в произведении,
разорвать его на два элемента, которые не поддаются сращению, талант Толстого сумел вылить почти везде в цельную, художественную форму. В основе романа — определенный взгляд
на историю, и все произведение без труда можно рассматривать как блестящую художественную иллюстрацию этого взгляда. Нужно оговориться, что, как мы увидим позже, и здесь дело
не обошлось без конфликта между художником и философом,
но, оглядываясь на общие контуры всего произведения, приходится признать, что эти немногие диссонансы почти тонут в общей цельной картине.
Философско-историческая теория, которую мы находим
в романе «Война и мир» и которую мы собираемся рассмотреть
в общих контурах в настоящей статье, глубоко отличается от современных теорий, принявших форму строго научных методо-
логических и гносеологических исследований природы науки
истории, т. е. исследований проблемы об объекте исторического изучения, принципах этого изучения, его методе и т. д. Теория Толстого, касаясь этих вопросов только при случае, концентрирует весь свой интерес на другой стороне вопроса. Она
в отличие от методологической разработки проблем филосо-
фии истории носит метафизический характер и в этом отно-
шении близко подходит к характеру прежних построений этого рода, какие, например, дал Гердер или метафизика немецкого идеализма.
Самая постановка вопроса Толстым уже с первого шага показывает нам, что интерес Л. Н. — не в методологических вопро-
сах, не в изучении природы истории как науки. Он целиком на-
правлен на уяснение смысла истории как действительности; через весь роман проходит красною нитью стремление понять,
что составляет действительный двигатель исторических событий, где нужно видеть их причину. В поисках ответа на этот ос-
новной вопрос Толстой подверг прежде всего беспощадной
критике традиционные взгляды современных ему представите-
лей исторической науки, поставил под сомнение понятие власти как фактора, служащего для объяснения исторических со-
177
. .
бытий, показав, что власть не может служить объяснением, так
как она представляет проблему, понимание которой составляет
одну из важнейших задач будущего. В этой связи для него раз-
вернулся из основного вопроса целый ряд интересных проблем,
как, например, о роли личности в истории, о цели, а следовательно, и смысле исторических событий, о свободе воли и необходимости и т. д., и таким образом «Война и мир» ставит пе-
ред нами ряд вопросов и ответов на них, которые, вместе взятые, дают возможность составить себе представление о взгляде
Толстого на историю, при этом больше на историю как действительность, чем на историю как науку. С современной точки зре-
ния, Л. Н. становится таким образом на наивную точку зрения,
не подозревая, что эта действительность должна подвергнуться также рассмотрению с методологической и теоретико-поз-
навательной точек зрения, раз уже проблема философии исто-
рии должна быть поставлена во всей полноте ее основных во-
просов. Вот этот-то интерес к истории как ряду действительных
исторических событий и кладет между Л. Н. и современной философией истории резкую грань.
Спрашивая себя, почему Л. Н. пришел к такой постановке вопроса, мы найдем ответ на него в том же рассматриваемом нами
произведении. Скажем более. Ответ на него дают нам те элементы, которые, как мы уже заметили, служат своего рода провозвестниками будущего резкого перелома в миросозерцании
и направлении литературной деятельности Л. Н.
Нам кажется, что, приняв этот перелом за исходную точку
зрения и бросив ретроспективный взгляд на «Войну и мир»,
мы без особенного труда сможем психологически уяснить себе,
каким образом Л. Н. неминуемо должен был поставить эти вопросы в своем величественном творении, как они понемногу
стали для него в центре интереса и все произведение явилось
до некоторой степени грандиозной панорамой, которая живыми красками должна была вселить в зрителя убеждение в истинности теоретических взглядов автора.
Надо полагать, что будущий перелом подготовлялся в натуре
Толстого многими годами. Дело историка литературы показать
нам постепенное возникновение его. Мы же здесь можем ограничиться указанием на то, что уже в этом произведении Толстой
вполне определенно проявляется как уверовавший и религиоз-
178
но настроенный человек. В этом нас убеждает много мест в романе: настроение и молитва Наташи после перенесения тяжкой болезни, последовавшей за попыткой бежать с Курагиным,
предсмертное настроение князя Андрея Болконского и т. д. При-
ступив к изучению материала для своего произведения, Л. Н.
был всецело охвачен действительно чудовищной стороной так
называемых исторических событий. При зачатках того настроения, которое в будущем должно было развиться в полный религиозный и моральный перелом, Толстой был охвачен ужасом перед массовыми убийствами, разорением, пожаром и т. д., сопровождавшими историческую эпоху наполеоновских войн. Л. Н.,
как он сам пишет в «Исповеди», не только участвовал в войне,
он и убивал, и тем не менее перед ним не вставал этот вопрос
во всей его моральной величине. Теперь же назревший поворот от религиозного и морального «нигилизма», как его называет сам Л. Н., в обратную сторону сделал простое теоретиче-
ское изучение одной исторической эпохи достаточным, чтобы
поставить тот вопрос, из которого потом развилась целая философия истории. В этом нас убеждают слова самого Л. Н. «Какая
сила, — говорит он¹, — какая власть заставила миллионы людей,
христиан, исповедующих закон любви ближнего, убивать друг
друга? Что такое все это значит? Отчего произошло это? Что заставляло этих людей сжигать дома и убивать себе подобных?..
Какая сила заставила людей поступать таким образом?» Достаточно было серьезной постановки этих вопросов и серьезно-
го желания найти на них ответ, чтобы они заставили обратиться к изучению этих причин по другим историческим событиям,
а отсюда уже один последовательный шаг к общей постанов-
ке вопросов метафизической философии истории к вопросам
о цели и смысле исторических событий, о роли власти и личности в них, о свободе личности и т. д. Л. Н. сделал этот шаг, и притом в широкой степени, поставив этот вопрос там, где его обык-
новенный смертный едва ли может ожидать: в художественном
произведении, обыкновенно не пригодном ни для постановки,
ни для разрешения теоретических проблем.
Итак, мотив постановки вопросов, касавшихся сущности ис-
тории, причин исторических событий и их смысла, был в сущ-
Там же. С. .
¹
179
. .
ности сам по себе посторонний по отношению к философии истории. Философия истории должна была дать ответ на вопрос
о том, какая сила заставляет людей, и притом христиан, совер-
шать невероятные зверства, убивать сотни тысяч себе подоб-
ных, жечь, разорять — одним словом, нарушать самым ужасным
образом не только заветы чистого христианства, но и элементарной человечности. Ближе всего было, конечно, искать науч-
ного ответа на эти вопросы у истории и историков. К ним мы
и обратимся вместе с Толстым.
Прежде всего возникает вопрос о том, что понимает Л. Н.
в «Войне и мире» под историей. Такого определения Л. Н.
в сущности нигде не дал и этим сразу с научной точки зрения
оставил в стороне один из существенных пунктов, лишив себя
возможности соприкосновения с взглядами историков, касающихся этого кардинального вопроса. Единственное место, напоминающее определение, с которым мы встречаемся в теоре-
тической части «Войны и мира», — это «предмет истории есть
жизнь народов и человечества¹». Нетрудно убедиться, что этими словами мало сказано. Для пояснения напомним, что история имеет дело с народами, группами людей, которые хотя бы
примитивно организованы. Но ведь и этого недостаточно, нужно, чтобы эти народы или группы, организованные в государ-
ство или общество, приходили друг с другом в соприкоснове-
ние; нужно, чтобы этот организованный народ жил, развивал-
ся; но даже и этого мало для всемирной истории: необходимо,
чтобы это внутреннее изменение имело положительное или
отрицательное влияние на развитие всего человечества и имело бы к нему какое-нибудь отношение и т. д. Одним словом, это
определение Л. Н. слишком неопределенно, чтобы с ним мож-
но было считаться. И дело, конечно, не в том, что этими вопро-
—
сами Л. Н. занялся в беллетристическом произведении,
отсут-
ствие определения истории отчасти объясняется тем, что он
мало расходился с традицией в понимании ее области, видя ее
задачу в отыскании законов, управляющих историческими собы-
тиями. В этом Толстой шел рука об руку с духом своего време-
ни. Таким образом для него остался в стороне вопрос о том, что
мы будем или должны считать историческим событием, а также
Там же. С. .
¹
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]