Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О смысле жизни. Труды по философии ценности, теории образования и университетскому вопросу. Том 2. Монография
.pdf
лезными людьми тех из интендантов и подрядчиков, которые
стремились на войне набить свой карман, сколько только хватало сил. Не менее полезными окажутся тогда, пожалуй, и удач-
ные дезертиры и даже мародеры. Вот почему приходится предположить, что полезность в данном случае берется по отношению к неведомым нам мировым целям. Да и самое изложение
указывает нам именно на этот путь.
—
«В исторических событиях,
говорит Л. Н.¹, — очевиднее все-
го запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бес-
сознательная деятельность приносит плоды, и человек, играю-
щий роль в историческом событии, никогда не понимает его
значения». И мы вспоминаем при этом капитана Тушина, как
его представил нам Толстой.
Таким образом в решении этого вопроса определилась еще
одна черта в характере исторических событий — стихийность.
Л. Н. в «Войне и мире» ясно и определенно подчеркивает сти-
хийный характер исторических событий. Так, князь Андрей
думает
: «Заслуга в успехе военного дела зависит не от них,
²
а от того человека, который в рядах закричит «пропали» или
закричит «ура». И только в этих рядах можно служить с уверенностью, что ты полезен». Так держался, например, по описанию автора, князь Багратион при Шенграбене. Борясь против
историков, которые видят в единичном лице причину известных крупных переворотов, Л. Н. здесь уходит в другую край-
ность; для него история получает не только стихийный характер, но в его понимании чувствуется нечто бóльшее: именно,
фаталистическая черта — Л. Н. местами и говорит о предопределении в истории. Если роль отдельного лица в истории остается еще в виде бесконечно малой величины, то это только пото-
му, что, сознательно не имея ни малейшего влияния на исторические события, а только обладая сознательным стремлением
к своим личным целям, оно все-таки как бессознательное ору-
дие истории входит в состав той массы причин, которая вер-
шит правильное дело истории.
Итак, кто же движет историей? На это Л. Н. отвечает
: «Дви-
³
Там же. С. – .
¹
Там же.
²
Там же. . С. .
³
. С. .
191
. .
жение народов производит… деятельность всех людей, принимающих участие в событии и соединяющихся всегда так, что те,
которые принимают наибольшее участие в событии, принимают на себя наименьшую ответственность; и наоборот». К этой
проблеме ответственности мы вернемся позже. Вся масса уча-
стников, сообразно степени своей сплоченности, своему духу,
направляет свои силы на общие цели. Эти силы слагаются в заключении в одну равнодействующую, которая и определяет
дальнейший ход событий. Чем сплоченнее масса, чем больше
она концентрирует свои силы в одном направлении, тем силь-
нее равнодействующая. Так, на с. . Л. Н. говорит о «диагонали параллелограмма сил». Но, как мы видели, он недооценивает одни силы, как власть, такие личности, как Наполеон
и т. д., и переоценивает другие (рядового, бессознательного
деятеля).
Наряду с этим в этом вопросе пробивается и другой, религиозный мотив в понимании Толстого, который и придает его
взглядам некоторый оттенок фатализма. «Провидение¹, — говорит он², — заставляло всех этих людей, стремясь к достижению
своих личных целей, содействовать исполнению одного огром-
ного результата, о котором ни один человек не имел ни малейшего чаяния». С тем же взглядом, что «ход мировых событий
предопределен свыше», мы встречаемся и в другом месте³. Мы
предоставляем историкам проверить, насколько соответствует
истине утверждение Л. Н., что о результате исторического события «ни один человек не может иметь ни малейшего пред-
ставления». Нас интересует в данном случае другое. В том же
месте Толстой добавляет, что результат этот зависит «от совпадения всех произволов людей, участвующих в событиях», как
и вообще в романе «Война и мир» замечается некоторая неопределенность и колебание между признанием массы за действительный фактор и предопределенностью исторических результатов. Оба эти элемента несовместимы, так как предопределение исключает всякий произвол, хотя бы это был произвол
«всех людей».
Курсив мой. — М. Р.
¹
Л. Н. Толстой. Война и мир.
²
Там же.
³
192
. С. .
. С. .
Мы подошли к вопросу о смысле и целях исторических со-
бытий. После ознакомления с предыдущими вопросами не-
трудно понять, к какому результату приходит Лев Николаевич
в этом отношении. Одно уже руководство истории Провидением и наличность предопределения говорят ясно, что у истории есть цели и есть смысл. Но ясно также, что ни этот смысл,
ни цели истории не могут быть доступны нам, бессознательным орудиям истории. Знай мы их, или если бы мы могли понять их, то мы могли бы быть при случае сознательными орудиями истории, а это исключается основной мыслью «Войны
и мира». Если мы станем предполагать доступные нашему пониманию конечные цели истории, то мы неизбежно должны
будем прибегнуть к двум пустым понятиям, которые Лев Нико-
лаевич рассматривает просто как asylum ignorantiae историков.
—
Эти понятия
гений и случай. В них не будет чувствоваться никакой нужды, если мы признаем, что могут быть цели непонятные, недоступные нам. Тогда, говорит Л. Н., «мы увидим целе-
сообразность в жизни исторических лиц»¹. «Как солнце, — читаем мы дальше², — и каждый атом мира есть шар, законченный
в самом себе и вместе с тем только атом недоступного человеку
по огромности целого, — так и каждая личность носит в самой
себе свои цели и между тем носит их для того, чтобы служить
недоступным человеку³ целям общим». «Чем выше ум человече-
ский в открытии этих целей, тем очевиднее для него недоступ-
ность конечной цели». Хотя знание этой конечной цели от нас
и сокрыто, но это не может помешать нам знать факты и законы их смены, потому что человеку доступно «наблюдение над
соответственностью одних явлений с другими»⁴.
Эта недоступность знания конечных целей, предопределен-
ность исторических событий и руководство их Провидени-
ем дают повод думать, что и цели эти должны быть не земного,
не человеческого, а божеского характера. Это и есть тот религиозный мотив в философско-исторических взглядах Толстого,
о котором мы коротко упомянули раньше. Толстой изъял эти ко-
Там же. . С. .
¹
Там же. С. .
²
Курсив мой. — М. Р.
³
Л. Н. Толстой. Война и мир. . С. .
⁴
193
. .
нечные вопросы о смысле и целях истории из области метафизической философии истории, и если бы он признавал вообще
их познаваемость, то они должны были бы поступить в ведение
религиозного знания. Для нас достаточно констатировать, что
вопрос о целях и смысле истории разрешился для Льва Николаевича верой в их божественный, недоступный человеку характер.
И в этом надо видеть назревание того религиозного настроения,
которое в -х годах уже всецело охватило Льва Николаевича.
Теперь мы обратим внимание на другую интересную черту
воззрений Толстого, как они нам представляются по произведению «Война и мир». Читатель, знакомый с основными фи-
лософскими течениями, мог без труда заметить, что Лев Ни-
колаевич, перенося центр тяжести истории из отдельной личности в массу, усматривая цель истории в изучении ее законов
и т. д., отражает этим на себе отчасти следы влияния позитивизма, который господствовал в пору создания «Войны и мира»
в русском обществе. И это вполне понятно у Толстого, который
тогда по преимуществу был художником и только приближался
к философии. Более интересно сродство некоторых его мыслей
с мыслями одного из величайших мыслителей немецкого идеализма. Это — Гегель, господство которого тогда не только рухнуло, но и в своем падении безнадежно скомпрометировало в гла-
зах интеллигенции вообще всякое умозрительное мышление.
Гегель сделался в то время своего рода философским пугалом.
Тем интереснее, что Толстой обнаруживает кое в чем сродство с ним. Так, у Толстого индивиды бессознательно служат истории, и в философии истории Гегеля мы встречаемся с тем же утверждением: говоря гегелевским языком, индивиды приносят
—
свою дань объективному духу
он заставляет их служить себе,
помимо их воли. И там, и тут ход истории совершается необходимо, хотя у Толстого эта необходимость является результа-
том предопределения, а у Гегеля она объясняется диалектикой.
И там, и тут признаны смысл и цели истории. Но Гегель со сво-
ей точки зрения абсолютного знания признал их познаваемы-
ми и назвал их, а Толстой, который переживал разочарование
в знании и уходил в сторону религии, изъял их из области человеческого понимания и сделал их объектом веры, признав этим
их божественность. Оба мыслителя, несмотря на кардинальную
рознь во всем остальном, уничтожив значение и роль личности
194
в исторических событиях, повторяют даже одну и ту же непоследовательность.
Гегель, как известно, отрицал всякую возможность идеа-
лов, должного, того, что должно быть, но чего еще нет, так как
все разумное действительно, и, следовательно, его нельзя рас-
сматривать как должное, а все то должное, что не осуществле-
но, не есть разумное, т. е. оно теряет характер долженствования. Таким образом всякая личная деятельность, направленная на объективные цели, становилась немыслима. Индивид
со своим интеллектом и волей шел за духом времени. Но Гегель
не удержался на этой точке зрения. Ему пришлось признать, что
могут существовать так называемые «всемирно-исторические
индивиды», которые знают, «в чем есть нужда и что требуется
временем», т. е. они фактически могут предвидеть будущее.
То же случилось и с Толстым. Он резче и притом вполне оп-
ределенно сводит на нуль значение личности не только как дея-
тельной силы, но и в познавательном отношении будущее исто-
рии для личности затянуто непроницаемой пеленой. Цели ис-
тории, смысл, ход и результаты исторических событий лежат
за пределами понимания и сознательного влияния отдельных
индивидов. Однако и у Толстого есть исключение. Он принужден был допустить — может быть, под влиянием Толстого-худож-
—
ника
наличность, по крайней мере, одного «всемирно-истори-
ческого» лица в духе Гегеля. Этим исключением является в «Вой-
не и мире» главнокомандующий Кутузов. Он один, по мнению
Льва Николаевича, понимал сущность дела; знал, что должно
решить исход борьбы, и презирал и «ум, и знание» своих генералов, носившихся с проектами и диспозициями, которые буд-
то бы могли или должны были уничтожить врага. И не только
в отношении этого мистического, какого-то сверхинтеллектуального понимания сути дела Кутузов составлял исключение:
Толстой допустил и в отношении деятельности для него исклю-
чение. «Кутузов, считая главными бойцами своими двух богаты-
рей: терпение и время, — как говорит Лев Николаевич¹, — не делал
никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался
на то, что ему предлагали». Но ведь соглашаясь или не соглаша-
ясь, он задерживал или помогал ходу событий, а следовательно,
Там же.
¹
. С. .
195
. .
при условии верного понимания положения дел влиял на течение исторических событий. Здесь, на наш взгляд, имеется хотя
единственная и маленькая, но все-таки запятая. Но это, конеч-
но, только небольшое отклонение от главного течения.
Итак, для исторической науки не остается ничего иного, как
«оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать бес-
конечно малые элементы, которые руководят массами»¹. «По-
стижение законов движения есть цель истории», — говорит Лев
Николаевич. Это общий ответ того времени, утверждение, ко-
торое защищается и до сих пор очень многими, хотя новейшие
течения указали на иное, более соответствующее истине пони-
мание исторической науки. Нам важно установить в данном слу-
чае, что этот ответ Льва Николаевича в духе позитивизма впол-
не последовательно вытекает из всего предыдущего.
Мы обратимся теперь к другому вопросу, обсуждению кото-
рого Лев Николаевич посвятил больше двадцати страниц, хотя
он и не стоит в непосредственной связи с философией истории.
Это вопрос о свободе воли.
Вопрос этот возникает потому, что в истории мы имеем дело
с индивидами, которые выступают перед нами как личности
и заявляют себя сознательными факторами как в жизни, так
и в истории. Они говорят: «Я свободен и потому не подлежу законам». Если бы это было так, то это опрокидывало бы то определение объекта исторической науки, которое дал Толстой.
И Лев Николаевич считается с этим вопросом. Он разрешает
этот вопрос так. В человеке есть, говорит Толстой, два пути знания: сознание и разум. «Сознание это есть совершенно отдельный и независимый от разума источник самопознания. Через
разум человек наблюдает сам себя; но знает он сам себя только
через сознание»². Первый фактор служит условием применения
второго и совершенно независим от него. Чтобы разум мог по-
лучить возможность применения, т. е. наблюдения, умозаключения и т. д., сознание должно утвердить меня как живущее су-
щество, т. е. хотящее, иными словами — как существо, имеющее
свою волю, т. е. свободное
. Разум, который и есть источник по-
³
Там же. С. .
¹
Там же. . С. .
²
Там же. С.
³
196
знания всего остального мира, наоборот, ищет всюду обуслов-
ленность. Из их независимости и вытекает тот конфликт, что
разумно человек не может составить исключения, оказывает-
ся окованным со всех сторон причинными цепями и подчинен-
ным необходимости, а сознание никогда не может помириться
с этим представлением и непосредственным путем дает каждо-
му непоколебимую уверенность в своей свободе.
Уже тут видно, что Толстой далеко ушел от своих современни-
ков, которые хотели покончить вопрос простым отрицанием.
Итак, «разум выражает законы необходимости. Сознание
выражает сущность свободы»
. Когда дело идет о деятельно-
¹
сти, вопрос решается сознанием, и оно безапелляционно ут-
верждает свободу. Когда дело идет о знании, т. е. об отношения
я к миру не-я, вопрос решается разумом и, конечно, в смысле не-
обходимости.
Мы здесь можем ограничиться этим кратким наброском общих контуров решения векового вопроса Толстым, хотя это решение заслуживает более детального изучения по своей своеобразности, и посмотрим, как этот взгляд Льва Николаевича вошел в его общее понимание истории.
Для истории вопрос этот сводится «не к самой сущности
воли человека», а только «к представлению проявления этой
воли в прошедшем и в известных условиях»
. А считаясь толь-
²
ко с представлением, история неминуемо должна его подчинить
разуму и вместе с ним необходимости. Но и тут человек в силу
естественных условий колеблется между признанием свободы
и необходимости, так что в его понимании нет ни абсолютной
свободы, ни абсолютной необходимости. Чем больше связь рассматриваемого положения человека с внешним миром, чем даль-
ше по времени этот мир от меня и чем доступнее моему дознанию его причины, тем крепче мое представление о его необходимости. Но так как полная причинная цепь и вместе с ней знание
всех причин невозможны, то у меня не может быть и представ-
ления абсолютной необходимости, а в лучшем случае мы можем
говорить о приближении к пределам необходимости. Наоборот.
Чем ближе по времени к нам рассматриваемое событие и причи-
Там же. С. .
¹
Там же. С. .
²
197
. .
ны его мало известны и доступны нашему пониманию, тем большую свободу мы готовы признать за индивидом¹. Там, где свобода, там жизнь, деятельность, непосредственная действительность, т. е. «то, что рассматривается». Она служит содержанием.
Разум же есть то, что рассматривает этот материал под углом
необходимости, и необходимость есть форма. Таково истинное
взаимоотношение свободы и необходимости
.
²
Но всякое знание по чисто позитивистическому пониманию
Толстого есть знание законов. Поэтому и в истории, пока она
остается наукой, должно быть все направлено на отыскание за-
конов, т. е. весь исторический живой материал должен подвергнуться обработке разумом и облечься — по крайней мере, по тенденции обрабатывающей его науки — в форму необходимости.
И чем дальше, шире и глубже пойдет это подчинение необходимости, тем выше степень научности и знания данной науки. Теперь нам станут понятными слова Толстого: «То, что известно
нам, мы называем законами необходимости; то, что неизвестно, — свободой. Свобода для истории есть только выражение неизвестного остатка оттого, что мы знаем о законах жизни че-
ловека»
. Вот почему история, стремясь к научному знанию,
³
должна последовательно отрицать всякую возможность созна-
тельной исторической роли, потому что иначе пришлось бы
признать «свободу людей, как силы, могущей влиять на исторические события, т. е. не подчиненной законам», а это исклю-
чается разумом и стремлением к знанию.
Руководясь идеальным случаем, мы можем только сводить эту
свободу до бесконечно малой величины, т. е. признавать за ней
в принципе известный остаток реальности. Поэтому перед историей всегда будет остаток недоступных ей причин, и она вместо бесплодной погони за отыскиванием причин должна обратиться к отысканию законов. Но для этого ей нужно преодолеть
эти бесконечно малые величины, которые конкретно воплоще-
ны для историка во всей массе индивидов, участников исторических событий, как в носителях этой хотя и бесконечно малой,
но все-таки свободы и самостоятельных влечений. Толстой ука-
Там же. С. и сл.
¹
Там же. С. .
²
Там же. С. .
³
198
зывает на определенный путь, который должен, по его мнению,
привести в знании к победе над этими бесконечно малыми ве-
личинами и непременным их атрибутом — непрерывностью.
С ней мы познакомились уже раньше. Напомним, что по по-
ниманию Толстого, куда бы мы ни оглянулись при изучении ис-
торических событий, во все стороны разбегаются непрерыв-
ные бесконечные причинные цепи. Нарушить эту непрерывность значит удалиться от истины. Поэтому Толстой в духе того
времени рекомендует прибегнуть к тому же методу, с помощью
которого математика справилась с непрерывностью. Это путь
бесконечно-малых величин. «Только допустив, — говорит Л. Н., —
бесконечно малую единицу для наблюдения — дифференциал ис-
тории, т. е. однородные влечения людей, и допустив искусство
интегрировать (брать суммы этих бесконечно малых), мы можем надеяться на постигновение законов истории».
Таков тот методологический принцип, который должен открыть путь к законам истории. Он зиждется на убеждении, что
влечения всей массы отдельных единиц однородны. Всякий, кто
читал «Войну и мир», легко поймет, что такие «дифференциалы истории» немыслимы, а главное — и недопустимы с собствен-
ной основной точки зрения Льва Николаевича. По его взглядам, высказанным в «Войне и мир» и изложенным нами раньше, все участники стремятся, поскольку вообще они могут это
делать, каждый к своей выгоде. А в этом случае однородно только одно название, характеристика их деяний; самые же их вле-
чения бесконечно индивидуальны, как и их носители. Таким об-
разом в этом допущении делается не меньшая ошибка, чем та,
в которой обвиняет Лев Николаевич историков, нарушающих
в своем понимании истории непрерывность. Это, так сказать,
теоретическое возражение.
Но и на практике Толстой не удержался на этой точки зрения.
Толстой-художник не подчинился Толстому-философу — и мни-
мые дифференциалы ожили под волшебной рукой великого
художника; они живут, действуют со всем бесконечным разно-
образием действительных живых страстей, каждый по своему,
и вся панорама блестит перед нами тысячами ярких красок, ко-
торые не допускают и тени возможности обратить этих живых
людей в однородные математические элементы. Чтобы предста-
вить себе наглядно эту невозможность, надо только спросить,
199
. .
возможно ли было бы произведение «Война и мир» при условии такого понимания характера участников исторических событий. И в чем бы заключалась тогда разница между дифференциалами, которые названы Андреем, Пьером, Наташей и т. д.
Как живое опровержение, перед нами встают яркие жизненные
фигуры Болконского, Наташи, Николая Ростова, княжны Ма-
рьи, Пьера и т. д. Нам скажут, что-то, что немыслимо в художественном произведении, то не исключается в науке. Но и это возражение едва ли поправляет дело. В этом случае будет последовательнее вовсе отрицать историю как самостоятельную науку
и поставить на ее место, как это сделали в наше время некоторые школы, например, социологию, а так как у истории не будет своего особого объекта изучения, то ей не о ком будет говорить. Она будет книгой без заглавия и без действующих лиц.
Но не только в этом Толстой-художник разошелся с Толстым-
философом. Отрицая за Наполеоном всякое значение, Лев Ни-
колаевич говорит, что каждый человек, не теряя своего челове-
ческого достоинства, должен сам быть ответственным за свои
поступки, и потому ответственность за исторические события,
деяния и их характер должна падать на всех участников. «Человеческое достоинство, — читаем мы на с. , и сл., — говорящее мне, что всякий из нас ежели не больше, то никак не меньше человек, чем всякий Наполеон, велит допустить это решение вопроса… В Бородинском сражении Наполеон ни в кого
не стрелял и никого не убивал. Все это делали солдаты… Солдаты французской армии шли убивать друг друга в Бородинском
сражении не вследствие приказания Наполеона, но по собствен-
ному желанию»
.
¹
С теоретическими взглядами Толстого это поистине ужасное
утверждение еще можно согласить с известной натяжкой в том
смысле, что на рядовую единицу, как на бесконечно малую силу,
падает и бесконечно малая ответственность. Но уже и это плохо
поддается пониманию, так как «собственное желание» убивать
с нашей человеческой точки зрения слишком крупная величи-
на, чтобы ее можно было свести на бесконечно малую, не го-
Курсив мой. — М. Р. Эту мысль можно рассматривать как зародыш последо-
¹
вавшего позже учения Толстого о необходимости совершенствования личности как условии социального перерождения.
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]