Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетическая парадигматика адыгского героического эпоса «Нарты» в контексте традиционной этнической культуры
.pdf
предопределению, отсутствие собственных усилий для
141
того, чтобы самому строить собственную жизнь даже не
рассматривается. Последнее характерно и для этики
древних нартов.
Бездеятельно ждать своей участи – занятие, не
подобающее человеку, а правильные, результативные действия, успешная реализация любого человека
должна осуществляться через дело - важнейший нравственный императив, ибо человек бездеятельный – это
человек безнравственный.
Здесь мы видим определенное расхождение с теми
нормами, которые предписывает ислам. Пророк, цитируемый в «Сокровище владык», говорит: «Да уменьшится твое беспокойство.
Ведь что предопределено Аллахом, то и будет. А что
не предопределено, с тобой не случится. И знай, что
твари (Божии), как бы ни стремились принести тебе
пользу тем, что не предписано (якбуху) тебе Аллахом
Всевышним, не могут ничего сделать. И как бы ни старались навредить тебе чем-то, что не предписано тебе
Богом, не смогут они этого сделать» [114, 4].
Такая позиция абсолютно исключается в этике ады-
гов, и, следовательно, этике нартов.. Даже благосклонность судьбы не должна приводить к пренебрежению
делом, в одна из моральных притч уподобляет везение,
удачу дождевой воде, которая человеку дается свыше,
но если не заботиться о состоянии водоема, очистке водяных каналов, эта вода испортится и будет уже не полезной, а вредной.
Идеал человека – человек деятельный – планиру-
ющий, предусматривающий, берегущийся, решающий,
действующий, активно влияющий на обстоятельства.
Идущий не заблудится, тот, кто занят продуктивным
делом, обязательно пожнет его плоды. Более того, дело
стоит выше социальных установок, традиций, сфор-
142
мировавшегося мировоззрения и укладов жизни. Так,
адыгский философ-моралист Казаноко не только не
стесняется расчесывать собственной жене волосы, но
не стесняется говорить об этом гонцу князя Кейтуко;
вместо того, чтобы бросить все дела и срочно ехать к
князю, ждущему от Жабаги решения важного вопроса,
он продолжает свое занятие. Нет маленького или недостойного дела, есть маленький человек, и всякое дело
настолько велико, насколько ты его поставишь.
В этом плане особенно показателен один из сюже-
тов о Казаноко, о котором мы уже кратко упоминали.
«Повидаем Жабаги, намысу и хабзэ у него научим-
ся, это возвысит наше княжеское влияние», – сказали
два ногайских князя и приехали верхом к Казаноко.
– Где дом Казаноко? – спросили одного юношу на
улице.
– Это вон тот старик, который вместе с женщинами
в огороде лук полет, – ответил юноша.
– Не пойду к тому, кто вместе с женщинами в огоро-
де лук полет, поучиться хабзэ! – сказал один из них и
собрался повернуть обратно.
– Раз так далеко ехали, повидаем, поговорим, – ска-
зал другой, и они зашли.
Из дальнейшего диалога следует:
– Тот, к кому мы приехали за умом и наставления-
ми, вместе с женщинами лук полет, – говоря, мой спутник хотел было повернуть обратно, – сказал один из
ногайцев.
На что Жабаги ответил:
– Что ж, время идет: когда надо было играть с маль-
чиками, играл с ними в бабки. Вышел из этого возраста, пришел к наездникам и вместе с ними наездничал.
В качестве передового всадника я вместе с ними делал
то, что они делали. Вышел из этого возраста, постарел,
143
и, уже обессиленный, остался среди женщин, поэтому,
что женщины делают, то и я вместе с ними делаю.
И добавил:
– И с женщинами можно полоть лук, если еще дру-
гое дело окажется, то и этим будешь заниматься – запретных дел не должно быть, надо быть способным к
любому делу!
– Уалаги, это правда! – сказали верховые» [230,
142].
В этом сюжете мы видим очень важное нравственное
положение философии адыгов – примат деятельности
над созерцанием. Согласно адыгской традиции, старый
человек имеет право на покой, его основная и главная
обязанность – давать умные советы, верные наставления, его основная задача – поддержать общественный
порядок, преемственность социальных практик, заниматься же физическим трудом должны молодые. Более
того, Казаноко как признанный мудрец, один из самых
авторитетных людей в Кабарде, казалось бы, еще больше должен был сосредоточиться на важнейшем долге
– отслеживать течение социальной жизни на предмет
взаимного соответствия прошлого, настоящего и ожидаемого будущего, на предмет соответствия всего происходящего в обществе нравственным законам.
В этом, а не в примитивном физическом труде по-
лагается искать полномочия и авторитет философа.
Однако функция созерцателя, сосредоточенного на обдумывании судеб мира, неприемлема. Концепция человека для философа есть концепция его дела, и это не
приходит в противоречие с идеей о самоценности человека, ибо человек определяется не мерой внутреннего
самоощущения и самоопределения, а той мерой социальности, которая делает его членом общества, достойным в ряду других достойных.
Конечно, дело – не просто некий пролонгирован-
144
ный процесс, требующий трудозатрат. Оно должно
иметь определенные позитивные итоги, результаты.
Идея дела возникает и утверждается не просто морализаторством, а вытекает из всей цепочки жизненных
коллизий философа, получивших воплощение в сюжетах о нем.
Но, даже если результат не достигнут в силу объ-
ективных и субъективных причин или не таков, каким
был задуман, человек деятельный все равно остается в
выигрыше. Тот же Ибн-аль-Джази рассказывает следующую притчу: «Некий человек косил траву, и в это время к нему направился волк. Человек заметил его лишь
тогда, когда волк был близко. Тогда его обуял страх, и
он стал убегать к деревне, которая была на другом берегу реки. Когда он добежал до реки, то увидел, что мост
разрушен. А волк его уже настигал. Тогда человек сказал себе: «Что же мне делать? Меня преследует волк,
река глубока, мост разрушен, а я не умею плавать… В
таком положении мне ничего не остается, кроме как
броситься в воду». Так он и сделал. Тут его увидели жители деревни и вытащили его, когда человек был на
краю гибели. Когда он добрался до деревни, то оперся
о стену и, придя в себя, стал рассказывать людям о той
великой опасности, от которой уберег его Аллах. Но тут
стена обрушилась, и человек под ней погиб» [114, 28].
Вместе с арабским философом, народ безусловно, похвалил бы стремление этого человека.
Ведь если тот был бы медлительным невежей или
нерешительным и бездеятельным, то надо было ему
самому кинуться волку в пасть, но он сделал все зависящее от него, не оглядываясь на предопределение
свыше, даже соперничая с ним. Здесь можно вспомнить
известную историю о двух лягушках, которые, попав в
глубокий сосуд с молоком, вели себя по-разному. Одна
145
сдалась и утонула, вторая барахталась до тех пор, пока
не сбила масло и, опершись на него, выпрыгнула из сосуда и спаслась. «От действия – к нраву», – так можно
сформулировать один из этических постулатов адыгского народа.
Труд, есть способ социальной коммуникации, в
нем не только способ самовыражения людей, но наилучшим образом выражается важное для морали соединение интересов общества с интересами личности.
Благодаря единству личной и комплексной заинтересованности, развиваются механизмы регуляции и ориентации человеческого поведения, в своей трудовой
деятельности личность сознательно способствует общественному благу, поэтому такая деятельность лежит в
русле моральных ценностей. Коллективные же формы
жизнедеятельности, сотрудничества и взаимопомощи,
гуманизации межличностных отношений повышают
уровень всей общественной нравственности.
Трудолюбие, добросовестное отношение к делу, ко-
торым занимаешься, – безусловная нравственная ценность по мнению мыслителя, именно труд на общее
благо, будь то труд землепашца или полольщика лука,
политика или судьи, женщины-домохозяйки или воина
– защитника родины – важный критерий нравственной, гражданской оценки личности. Нравственная активность человека невозможна без стойкости в исполнении долга.
Для нарта нет сомнений, что путь к общественному
и личному благу легкий через императив долга, а долг
человека состоит в том, чтобы стремиться к собственному благу и благу других людей. Другими словами,
он стоит на позициях эвдемонизма и противостоит деонтологической позиции, согласно которой человек от
природы несовершенен, общество есть средоточие зла,
146
и мораль дана человеку, чтобы обуздать его страсть и
удержать от зла, и в следовании долгу человек имеет
спасение от зла.
Долг деятельности заключается в необходимости
следовать по пути добродетели, сделать добро другим
людям, противостоять злу, насилию, несправедливости, это необходимость совершения определенных
действий, дело, а не созерцание. При известной социализации этот долг осознается как изнутри данная
необходимость, как внутреннее побуждение. Конечно,
нельзя исключать воспитательной, пропагандистской
составляющей долга (кстати, долг как продукт именно
таковых характеризует Ницше), но народу близко высказывание А. Герцена: «Не одной покорности требуют
моралисты, не одного вещественного исполнения того,
что называется долгом (потому, что содержание его до
капризности многообразно), но еще, чтобы внутри души
своей человек считал внешний долг, хотя и против своих убеждений, за безусловно нравственную истину» [74,
20].
Человек, собственно, выполняет свой долг дела бес-
корыстно и тем самым демонстрирует независимость от
извне данных норм, утверждая его приоритетность по
отношению к личной пользе, желанию власти, славы
и т.д., следуя долгу, человек не нуждается во внешнем
принуждении и, исполняя моральный закон, человек
относится к нему так, как если бы он был установлен
им самим.
Поэтому дело, вытекающее из морального дела, од-
новременно является внутренней необходимостью для
любого человека, оно не только делает востребованным
человека в обществе, но и востребованным для самого
себя.
Известна притча о человеке, который, узнав, что его
147
земной срок жизни ограничен примерно семьюдесятью
годами, залез на дерево, чтобы жить там, заявив, что
из-за столь ничтожного времени жизни не намерен ни
дом строить, ни семью заводить, ни в отношения с другими людьми вступать. Такая позиция чужда и непонятна . Если остаются хотя бы сутки жизни, надо эти
сутки посвятить делу. Известно, что даже умирая, человек долга не «уходит» в себя, а продолжает общаться
с окружающими, давать им советы, которые имеют тем
большую ценность, что аккумулируют мудрость.
К примеру, последний совет, приписываемый Каза-
ноко, звучит так: «Зэманым фыдекIу» – «Соответствуйте времени, живите в ладу с социальными обстоятельствами».
Долг – основа нравственности (вспомним Канта),
причем сознание долга не вытекает из соображений о
пользе отдельного человека или общества, ни из чувства симпатии или благоволения и т.д. При этом Кант
понимает и отдает себе отчет в том, что никакой человек не повинуется в жизни категорическому нравственному императиву. Для него важно то, что человек пришел к признанию этого императива, как бы раскрыл
его для себя и признал его высшим законом для своего
поступка. Поэтому для моралиста так ценно покаяние.
Раскаявшегося в своем поступке вора, обещающего
впредь никогда не совершать подобного, народная мораль не только прощает, но и учит, как поступить на
суде, чтобы быть оправданным. Может показаться, что
в данном сюжете нарушается принцип справедливости
– за преступление всякий должен получить возмездие,
тем более, что есть подозрение: потенциальный подсудимый не столько искренне раскаивается, как боится
возмездия и хочет избежать наказания за совершенное
правонарушение.
Но лучше поверить и помочь нераскаявшемуся и
148
тем самым дать ему нравственный урок, который, возможно, поставит его на праведный путь, чем отказать
в помощи оступившемуся и глубоко переживающему
свой проступок только потому, что есть сомнения в его
искренности.
Этика дела напрямую имеет историческую базу.
Высший нравственный закон рождается эволюцией
общества и должен отвечать насущным требованиям
времени, ибо высшие обязанности человека – это его
социальные обязанности, основа этики – интересы человеческого рода, данного социума, данной этнической
группы или его большинства.
Здесь необходимо заметить, что в эпосе существову-
ет достаточно жесткая иерархия деятельности, на вершине которой – воинское дело, а воинская добродетель
считалась высшей, несравнимой, к примеру, с занятиями по приготовлению пищи или уходу за детьми. Но
кузнец Тлепш не стоит сколько-нибудь ниже Сосруко,
Бадыноко, Ашамеза, других воинов-героев, которые совершают подвиги, оберегая и защищая родную землю
от злых сил.
В кузне железо
Тлепш заклинает,
Повелевает
Горной рудою.
Та покорялась
Беспрекословно,
Словно железо
Стало водою.
Радо железо
Слушаться взгляда:
Ласково глянет –
Станет горою.
149
Глянет сурово –
Станет багрово,
Воспламенится
Силою злою.
Дунул – пропала
Ярость накала.
В этот же миг –
Звон благородный
Стали холодной
Слышит старик.
Он будто в кузню
Входит, и сразу,
Как по приказу,
Скрылось железо.
[205,454]
Он день и ночь работает в кузне, поэтому мы можем
сделать вывод, что эта иерархия не определяет ценности дела, просто каждый должен заниматься тем, к
чему приставлен – воин защищает родину, судья разбирает тяжбы, женщина-мать воспитывает детей и занимается домашним хозяйством. Но ролевое занятие
не есть что-то табуированное и, надо будет, и мужчина
займется женской работой, ибо никакая работа не унижает, нет дела недостойного, если оно направлено на
благо общества и человека.
Iуэхуншэ – бездельник – существо не только соци-
ально бесполезное, но и нравственно ущербное по Казаноко, он не только не может претендовать на уважение
собственных позиций, но является, по сути, социальным паразитом, не уважающим себя, и, следовательно,
не заслуживающим уважения других. При этом не спасает никакой внешний статус – облеченность прошлыми заслугами, властью или дворянским титулом.
Недаром в одном из сюжетов Казаноко лишает кня-
150
жеской власти Хатахшоко, ибо последний бездействует
в ситуации, в которой ждут княжеского слова и княжеского поступка, так как имеющий власть должен и
обязан эту власть употребить во благо подвластных ему
людей. Дело власть имеющих заключается в умении и
желании преобразовать общество.
Этому служит и сам Казаноко. Он не потрясает ос-
нов феодального строя, не предлагает кардинальных
мер изменения жизни, в его изречениях мы не найдем открыто выраженных просветительских идей. Но
он стремится совершенствовать свое время, смягчить
жестокие нравы феодальной Кабарды. В известной литературе на вопросы чегемцев, почему кабардинские
князья не дают покоя таулу (балкарцы – Л.Ш.), мудрец
отвечает: «А разве таубии (балкарские князья – Л.Ш.)
создают благополучие народу таулу! …Крымские ханы
похожи на бешеных тигров, кабардинские князья похожи на бешеных волков, таубии похожи на диких котов.
А для бешеных зверей нет лекарства» [230, 81].
В другом сказании Жабаги добивается от своего
сюзерена, чтобы тот потребовал от своих вассалов покончить с насилием и произволом по отношению к крепостным. И, благодаря заботам Казаноко, наступает
счастливое время, «и засуха уходит, и большой дождь
идет, мир обновляется. У людей лица проясняются, и
сами они веселеют. Обильный урожай вырастает, скот
приносит двойни – страна снова богатеет. О Аллах, эту
счастливую жизнь нам вернувшего Казаноко Жабаги
жизнь продли! О Аллах, его желания исполни! – говоря, люди радуются, добра ему желают. В лес ушедшие
кушхаканы (беглые крепостные – Л.Ш.) к своему госпо-
дину возвращаются.
Старухи, чьи лицо сморщились, снова гладколицы-
ми становятся…» [230, 25]. В этом же сюжете мы видим
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]