Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетическая парадигматика адыгского героического эпоса «Нарты» в контексте традиционной этнической культуры
.pdf
в поэтической, гиперболизированной форме результат
151
деяний Жабаги, резко изменивших жизнь людей.
Если нарты не воюют – они трудятся: обрабатыва-
ют землю, сеют просо, убирают урожай, готовят сано,
растят детей. Даже высокородная Сатаней не чурается
физической работы. Правда, мы видим в эпосе, что ей
в важном деле помогают сто нартских девушек, которые вплетают сто колокольчиков в гриву Тхужея перед
его схваткой с Тотрешем. Но, гуаша, как и всякая женщина, сама управляется с домашними делами, готовит
еду и кормит сына, занимается ткачеством, кроит и
шьет одежду Сосруко. Знатные женщины в эпосе сами
обслуживают своих гостей, как это, к примеру, делает
несравненная красавица Ахумида, встречая Ашамеза:
Тут она в дом поспешила,
Столик треногий накрыла,
Миску с похлебкой взяла.
Хлеба нарезала крупно,
Хлеб из муки просяной,
В вареве, будто глазки,
Плавают жира кружки.
[205, 276]
В эпосе упоминаются и слуги, но вслед за народной
традицией гостя принимает сама хозяйка, она сама его
обслуживает, не считая подобное зазорным. Нигде мы
не встречаемся с мыслью о недопустимости труда для
кого бы то ни было. Можно провести параллель с женой древнегреческого героя Пенелопой, у которой много слуг и служанок, но весь день царицы Итаки проходит в трудах и хлопотах, чего только стоит история с
посмертным покрывалом для свекра, Лаэрта, которое
Пенелопа днем вяжет на ткацком станке, а ночью распускает.
И никто из женихов не требует, чтобы она поручила
152
это занятие своим служанкам. Также в «Одиссее» Гомера много эпизодов, когда высокородные особы, царицы
и царевны, наряду со служанками занимаются физическим трудом, например царевна Навсикая, которая
нашла Одиссея после последнего кораблекрушения,
когда вместе с девушками приехала полоскать белье к
морю.
3.5. Счастье: этнокультурное прочтение
Начиная со времен Древней Греции по настоящее
время в этике господствовало два направления. Одни
моралисты признавали, что этические понятия внушены человеку свыше, и потому они связывали нравственность с религией. Другие же мыслители видели
источник нравственности в самом человеке и стремились освободить этику от религиозной санкции и создать реалистическую нравственность.
Но и те, и другие сходятся в том, что главным дви-
жением человека во всех его действиях является то,
что называется блаженством, удовольствием, счастьем,
словом то, что доставляет ему наибольшую сумму удовольствия и радости. Ради этого делается все другое;
человек может искать удовольствие в самых низменных влечениях или самых возвышенных, но он всегда
ищет то, что ему дает счастье, удовлетворение, или, по
крайней мере, надежду на счастье или удовлетворение
в будущем.
Конечно, как бы человек ни поступал, ища прежде
всего удовлетворения и личного удовольствия, или
обдуманно отказывается от предстоящих ему наслаж-
дений во имя чего-то лучшего, он всегда поступает в
153
том направлении, в котором в данную минуту находит
большее удовлетворение. Моралисты гедонисты говорят, что нравственность сводится к исканию каждым
того, что ему наиболее приятно, хотя бы он даже поставил себе целью наибольшее благо наибольшего числа
людей. То есть мы можем утверждать, что счастье есть
всеобщая цель жизни, все люди стремятся к ней и имеют равное право на него – эта мысль общезначима даже
при том, что кто-то может отрицать и всеобщее стремление к счастью.
Но такое утверждение нельзя расценивать как ос-
новательное, Паскаль утверждает, что даже самоубийца стремится к счастью . И продолжает: «Все люди стремятся к счастью – из этого правила нет исключения,
способы у всех разные, но цель одна… Счастье – побудительный мотив любых поступков любого человека».
А Людвиг Фейербах считает, что «где нет стремления к
счастью, там нет стремления вообще, стремление к счастью – это стремление стремлений» [256, 104]. В другом труде Фейербах развивает эту мысль: «Первая твоя
обязанность заключается в том, чтобы сделать счастливым самого себя. Если ты сам счастлив, то ты сделаешь
счастливым и других. Счастливый может видеть только счастливых кругом себя» [256, 18].
Мысли о счастье, пожалуй, чаще, чем мысли о ка-
кой-либо иной проблеме, предстают перед нами в форме кратких и емких изречений – пословиц, поговорок,
афоризмов, метких суждений. В них отражено многообразие жизненного опыта исканий и переживаний счастья, в них можно найти объяснение и поучение, утешение и предостережение, опровержение и оправдание,
они придают отдельным оттенкам счастья значимость
общечеловеческого опыта.
Иногда эти высказывания оставляют впечатление
154
чего-то крайне разбросанного, противоречивого и даже
алогичного, мысли о счастье полны антиномий. Бок о
бок здесь соседствует счастливый мудрец и счастливый
глупец, счастливый богач и счастливый бедняк, счастливый правдолюбец и не менее счастливый обманщик.
Кажется, нет такого утверждения о счастье, которому
нельзя было бы противопоставить прямо противоположное, что нельзя дать такой совет, которому не противоречил бы столь же авторитетный другой. Происходит
как бы смещение всех возможных основ, точек отсчета
и понимания счастья, и само оно предстает символом
относительного.
Отчего это происходит? Чтобы ответить на этот во-
прос, обратимся к Л.Н. Толстому, который справедливо
отметил, что «во всяком нравственном практическом
понимании есть возможность противоречия этого предписания другими предписаниями, вытекающими из
той же основы» [245, 5, 310].
Таким образом, мысль о счастье крайне противоре-
чива, например, как говорят в народе, «счастье без ума
– дырявая сума», и, наоборот, для «счастья ума не надо».
В этих русских пословицах запечатлена вся противоречивость жизненных факторов счастья. Но характер этих
рассуждений не должен ввести нас в заблуждение, хотя
в логическом отношении они равноценны, – в одном из
них обобщена случайность, в другом – закономерность.
Эпикур говорит по этому поводу: «Лучше с разумом
быть несчастным, чем без разума быть счастливым». То
же самое мы могли бы сказать о совести, чести, долге и
т.д. Следовательно, есть морально-этическое измерение
счастья, более того, часто морально-этические предписания расходятся с представлением о счастье как блаженстве, удовольствии, отсутствии страданий, поэтому
этики всегда разделяли мысли о счастье на гедонисти-
155
ческие представления и морально-практические предписания, имеющие совершенно иную природу.
С одной стороны идея счастья как всеобщей цели,
как высшего блага, выступает своеобразным заменителем гуманизма, свободы, равенства. справедливости,
оно – ориентир деятельности всякого, программный
путь человека и человечества в целом.
С другой стороны каждый человек, каждое обще-
ство, каждая историческая эпоха понимает счастье
по-своему, так как в это понятие вкладывается конкретно-целевой, «предметный» смысл. При этом средства, ведущие к счастью, часто отождествляются с самим счастьем, а поскольку таких средств множество и
их ценностный выбор весьма субъективен и задается
текущей ситуацией, возникает иллюзия множественности понятий счастья. «В чем же заблуждаются все
люди, когда желают счастливой жизни? – писал Сенека. – В том, что они принимают средства к ней за нее
самое и чем больше к ней стремятся, тем дальше от нее
оказываются» [227, 141].
Дать единое понятие счастья, вмещающее в себе
всемирно-исторический опыт его понимания, общезначимость психологических установок его переживания
невозможно, но, опираясь на этическую мысль в ее
историко-культурном и философском значении, можно выделить ряд наиболее общих понятий, в той или
иной степени удовлетворяющих требованиям исходных
определений счастья, как а) удача – везение, благоприятная судьба; б) удовольствие, переживание приятных
ощущений; в) состояние душевной и жизненной удовлетворенности.
Теперь проследим, как эти понятия совмещаются с
этическими представлениями нартов.
Хотя напрямую герои эпоса не рассуждают о про-
156
блеме счастья и несчастья, из сюжетов о них подход к
данной проблеме очевиден. Что делает человека счастливым? Оказывается, ни богатство, ни слава, ни здоровье, ни везение или удача не могут сделать человека
счастливым. Вместе с тем, глупость, ненависть, пороки
– спутники и составляющие несчастья. «Широкий рот и
скудный ум – вот несчастье», – говорит мыслитель.
Заметим, что обжорство, излишнее внимание к
пище у адыгов всегда считалось делом недостойным.
Безусловно, пища – ценность в системе других ценностей, она поддерживает не только физические, но также, в известной мере, и духовные силы.
Здесь уместно вспомнить Эпикура, который, веро-
ятно, умышленно в достаточно резкой форме говорит:
«Исходное начало и корень всякого добра есть удовольствие брюха» [299, 388]. Этим изречением, как известно, широко пользовались его противники, чтобы выставить эпикуризм в смешном свете.
Между тем Эпикур, очевидно, имел ввиду только то,
что исходная точка приятных ощущений, из которых
впоследствии вырабатываются низменные и высокие
ощущения, есть удовольствие питания. Мало-помалу
оно разнообразится на множество ладов, преобразуясь
в удовольствие вкуса, зрения, воображения, оно есть
необходимое условие счастья, хотя не представляет собой конечную его цель – «Мудрые и прекрасные вещи,
– пишет там же Эпикур, имеют связь с этим удовольствием».
Эпос идет дальше Эпикура в оценке значения
пищи, видя нравственный, этический характер пищи
в социуме, для него она находится в ряду несомненных
моральных ценностей, а не только гедонистических,
физиологических, эстетических и т.д. Вкусить вместе
хлеб-соль (шыгъупIастэ) – значит обязать участников
157
трапезы к дружбе и верности в последующем, поэтому
садиться с кем попало за стол нельзя. Пища для нарта, шыгъуп1астэ, как и для адыгов в целом, становится символом определенных нравственных уз и обязательств, культурных норм и ограничений, это не просто
хлеб насущный, а способ реализации социальной и этической рационалиации мира. Будучи безусловной ценностью, пища сближает людей и приобщает к активному, духовному общению, она не есть исключительное
явление материальной культуры, она – большой и
сложный комплекс, включающий в себя компоненты
нематериальной культуры.
Если же вернуться к прямому назначению пищи,
не допускается, чтобы голод в любой степени затмевал
разум и честь: «Напэ ныбэкIэ ящэркъым» – «Честь не
продают за живот», говорит мыслитель, при этом данную нравственную максиму необходимо понимать в ее
расширенном, развернутом значении, в котором «живот» олицетворяет материальные ценности в общем.
Согласно здравому смыслу, определенный уровень
материального благополучия есть составляющая счастья, и притом, что богатство не культивируется и не
входит в ранг чего-то, чему поклоняются, все же должен
существовать некий уровень благосостояния, который
дает человеку уверенность, помогает ему реализовать
себя, является одним из итогов его трудовой деятельности.
Согласно преданиям, оптимальное удовлетворе-
ние материальных потребностей считается необходимым условием жизни, материальное благополучие есть
должное условие жизни, бедность, нищета, ограничивающие духовные запросы и возможности их реализации, воспринимаются и характеризуются философом
как элемент жизни несчастливой. Однако, считает
158
народная мораль, есть вещи гораздо более важные, в
качестве условия счастья материальное благополучие
подчинено ценностям гораздо более высокого порядка,
материальная обеспеченность подчинена чести, достоинству, совести человека – «Бедность – не имя, богатство – не судьба», – говорит Казаноко, и добавляет: «В
том счастье, что в пору свершено тобою».
По одному из сюжетов Жабаги случайно попал в не-
кую компанию, будучи плохо, бедно одетым. Ни один
человек не сказал ему: «Заходи, добро пожаловать,
садись с нами», но тот когда ушел и вернулся, будучи одетым в богатые одежды и поздоровался еще раз,
вся компания встала и стали приглашать нового гостя
занять место попочетней. «Нет, – сказал Жабаги, – я
туда проходить не буду». И, сняв свою верхнюю одежду,
продолжал: «Нате! Вот это повыше проводите. Я давеча заходил сюда, но ни один человек не поднялся и не
поприветствовал меня, теперь, когда я прихожу, принарядившись, вы этому пальто честь оказываете, а не
мне» [230, 96].
Так Жабаги пристыдил тех, кто статус человека
сводит к материальным ценностям. «Предпочти удаче
– труд, богатству – согласие», – говорит философ, тем
самым подчеркивая приоритет вторых составляющих
над богатством, материальным благополучием.
К неправедному богатству и сон не идет. Об этом
говорит Сенека, предлагая своеобразный тест на отношение человека к своему богатству: «Открой двери
своего дома и, допустивши к своему добру сограждан,
предложи каждому взять то, в чем он признает свою
собственность. Если после этого у тебя ничего не убудет,
вот тогда о тебе можно будет говорить как о настоящем
богаче. Не надо отворачиваться от богатства. Но недо-
зволительно пускать к себе в дом ни одного динария
159
нечистого происхождения!» [227, 186].
Мыслитель считает, что богатством могут обладать
как счастливые, так и несчастные, само по себе богатство не делает ни счастливым, ни несчастным, но если
богатство нажито праведным путем и не обременяет человека, от него не стоит отказываться, так как достаток
больше способствует счастью, ибо в нужде его обрести
труднее. Также, кстати обстоит дело и с властью. Если
власть – самоцель, она лишает человека внутренней
свободы, являясь лишь средством подчинить других
собственной воле, но если властью облачен человек
нравственный, он может принести обществу несомненную пользу и вершить справедливость (это видно на
примере Казаноко, имевшего власть судьи – хейжи и
стремящегося использовать эту власть во благо общества, наказывая несправедливость).
Несчастен человек, лишенный чести. У черкесов
каждый впитывал с молоком матери, что честь выше
жизни. Поэтому поистине несчастлив тот, кто был замечен или обвинен в бесчестном поступке. В этом плане
существует единственный в своей уникальности жанр,
так называемые «очистительные песни», складываемых теми (или по их просьбе джегуако, черкесскими
аэдами), кто был оклеветан, несправедливо обвинен в
бесчестном поступке. Народная мораль безоговорочно
принимала очистительные песни и безоговорочно верила им, т.к. в такой песне соврать или слукавить невозможно.
Исследователи этих песен говорят, что часто были
случаи, когда приговоренный несправедливо к смерти
в ожидании собственной казни мог сочинить и спеть
песню, из которой следовало условие его невиновности,
и его тут же ожидало прощение. До сих пор имеют хож-
дение старинные песни «Сетования Боры могучего»,
160
«Сетования Куалы Созарихи», «Сетования Нартуга»,
«Сетования Гудаберда, Азепша сына» и многие другие.
Счастье является у черкесов безусловной нравствен-
ной ценностью, и высшее благо, которыми может обладать человек, обозначается понятием «напэ», в которое
входят значения долга, чести, совести, достоинства.
Самое страшное, что может потерять человек, это
«напэ», то есть лицо, личность, свой моральный статус.
При этом несчастным становится не только сам потерявший, но и его близкие. Несчастна жена труса из
«Плача о Каноко Етече»:
Трусу рубашку, о горе, мне кроить пришлось
Золотую черкеску большую ты, когда носил,
В золотых стременах, когда ты стоял,
Как на сто всадников на тебя я надеялась,
Твои усы – Бжинукайский лес.
В сражении же ты когда вступил,
С воробьиным сердцем оказался.
[202,79]
В основе же любви у черкешенки обязательно ле-
жит уважение к достоинствам супруга, его рыцарским
и воинским качествам, его уму и добродетелям, ее любовь, прежде всего, не эмоциональное переживание, но
деятельная способность. Поэтому так несчастна героиня известной песни-плача Химсад-гуаша.
Примат «напэ» – «честь» распространяется даже
на баланс «жизнь – смерть». Смерть может быть ранней, и тогда о полноте счастья, казалось бы, говорить
не приходится, ибо ранняя смерть обрывает целый ряд
жизненных линий и не дает человеку в полной мере
реализовать себя и порадоваться в достаточной мере
миру. Но, как считается, и в смерти есть свое достоин-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]