Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетическая парадигматика адыгского героического эпоса «Нарты» в контексте традиционной этнической культуры
.pdf
Л.И. Лавров после поездки в 20-х годах ХХ века в
91
Причерноморскую Шапсугию подчеркивал: «В настоящее время это слово (уорк – Л.Ш.) употребляется среди
них не в социальном смысле, а в моральном: человек
хорошего поведения, человек, строго выполняющий и
придерживающийся предписаний адата» [163, 33]. Это
еще раз свидетельствует о цивилизирующей роли рыцарства, о мощном и в целом благотворном воздействии
его на все слои адыгского общества. По своему строю, по
характеру предъявляемых требований и образцов поведения рыцарская этика явилась важной частью адыгского этикета, называемого «адыгагъэ».
Именно «адыгагъэ – адыгство» лежало и лежит
в основе системы моральных ценностей народа. Это
квинтэссенция нравственного опыта народа, вырабатывавшийся веками механизм культурной саморегуляции. Принципы и установки адыгства – человечность,
почтительность, мудрость, мужество, честь и др. – формировались и оттачивались в тесном взаимодействии
с другими народами Северного Кавказа, и, в свою очередь, оказывали на них обратное, неизменно прогрессивное влияние.
Мы уже писали о том, что в XVII-XVIII веках адыг-
ская этика являлась образцом общекавказской нравственной философии, ее наиболее полным и детально
разработанным выражением. В 30-х годах XIX века англичанин Спенсер после близкого знакомства с Черкессией высоко и не без удивления отзывался об устройстве
адыгского общества: «Можем ли мы не восхищаться
степенью цивилизации, которой достиг этот изолированный народ, – замечает он, – и все это без каких-либо
писанных законов, без каких-либо других регуляторов,
кроме традиций и песен их бардов» [238, 192].
Такое состояние общественных отношений поддер-
живалось благодаря морально-правовому кодексу –
адыгэ-хабзэ и адыгскому этикету – адыгагъэ. Эти две
92
составные части традиционной соционормативной этики адыгов определяют практически все сферы жизни в
первой половине XVIII века, впрочем, как и веком позже, а то и более.
Адыгство – специфическая этическая система, об-
служивающая внутренние и внешние связи и отношения отдельного эпоса и являющиеся при этом опирающимися на такие ключевые и универсальные ценности
как «человек», «Бог», «дело», «поступок», «время», «пространство», «прошлое», «будущее» и т.д. имели в Кабарде приоритетное значение, а задолго до этого, судя по
тексту эпоса, принимались и почитались как духовные
ценности в ценности социологические. Об этом говорят
А.Кардинер и Р.Линтон, которые в своей концепции
утверждают, что основные ценности, нормы, идеалы
усваиваются личностью в ходе первичной социологизации, формируя базовую для данного общества или народа структуру личности. В свою очередь, особенностями базовой личности определяют во многом состояние,
параметры и перспективы общества. [140, 122]. Адыгство в том виде, в котором оно существовало тысячу с
лишним лет назад, являлось типичным примером первичной рационализации жизненного мира, лежащего в
основе национального самосознания.
Адыгская этика, по мнению Б.Х. Бгажнокова, ба-
зируется на пяти постоянствах – цIыхугъэ (человечность), нэмыс (почтительность), акъыл (разум), лIыгъэ
(мужество), напэ (честь) . Об этом свидетельствует самое глубокое моральное учение адыгов в лице мудреца, моралиста, философа восемнадцатого года Жабаги
Казаноко, которое было широко известно всем адыгам
и дошло до наших времен как квинтессенция разумности, логичности, вместе с тем глубокого уважения к
личности человека, будь он твой соплеменник или нет.
93
Основа этики Джабаги Казаноко – гуманизм, чело-
веколюбие, человечность – то, что принято называть в
обиходе состраданием, пониманием, и, конечно, любовью к людям как наиболее точному и полному выражению категории «цIыхугъэ» – «человечность» у мудреца.
В кабардинском языке «любить человека»» означает
«видеть его хорошим» – «фIыуэ лъагъун», так изображается нравственно акцентированная избирательность
восприятий и отношений, когда в другом человеке видят хорошее и не замечают плохого, не придают плохому самодовлеющего значения, отголоски таких отношений даже во внутренней форме слова, используемого
в значении «человек», «цIыху» – буквально, «светлая
тварь», «светлое существо», то есть по сути своей доброе
существо, способное понять, простить, помочь.
«ЦIыхур фIыуэ зымылъагъур цIыхукъым», – гово-
рит Казаноко, «Человек, не любящий людей – не человек» [230, 204], подчеркивая важнейшую социальную
природу и функции человека, обязанного быть человечным. А формула сохранения моральной идентичности звучит у мыслителя так: «УцIыхумэ, цIыху хуэдэу щыт» – «Если ты человек, то будь им, веди себя
как человек», то есть в соответствии с нравственными
принципами, по которым и должен жить человек, в соответствии с моральной ступенью, на которую человек
поднялся благодаря многовековому опыту сосуществования с другими людьми.
Человечность – способность быть верным самому
себе, уже не своей биологической, а социальной природе, это наиболее точное отображение видовой солидарности. При этом в своих представлениях о человечности
Джабаги Казаноко опирается, безусловно, на национально-культурные особенности системы понятий и
норм возвышенного образа. Бесспорно, что исторически
94
сложившись, эти нормы имеются у всякого народа, и
они в своей основе универсальны, в их основе лежат такие понятия, как сострадание, сопереживание, любовь
к ближнему. Нет, наверняка, такого народа, у которого
считается гуманным отобрать хлеб у голодного, обидеть
ребенка, унизить того, кто не может постоять за себя и
т.д. Вместе с тем, у адыгов существуют и свои особенности человечности, получившие отражение в этических
воззрениях Жабаги Казаноко.
Это такие понятия, как «фIэлIыкI» – готовность
жертвовать собой для другого, «хьэтыр» – концентрированное выражение повседневного альтруизма, «псапэ»
– идея благотворения и спасения души, «гущIэгъу» – эмпатия, «гулъытэ» – нравственное внимание, «гукъэкI» –
нравственное воспоминание, «фlыщlэ» – благодарность
и др. При этом основное понятие гуманизма – «любовь»
– «лъэгъуныгъэ» редко упоминается Казаноко, хотя она
лежит в основе служения другим людям, это не простая
формула поведения, а установка на деятельное отношение к жизни.
Благодеяние и воздаяние тесно связаны друг с дру-
гом, они в своем единстве у Казаноко выражают идею
благосотворения и спасения, включая как благотворение для других, для успокоения другой души, так
и благотворение для себя, для спасения и успокоения
своей души.
Здесь можно вспомнить буддийское «пин» – мораль-
ная заслуга и «карма» – воздаяние. Но основное отличие
этики Казаноко в том, что понятие «карма» в буддизме
связано с воздаянием за грехи, а «пин» подразумевает
главным образом заслуги, связанные с воздержанием
от действий, противоречащих морали – убийства, воровства, прелюбодеяния, пьянства и т.д. Благодеяние
же у Казаноко заключается в той духовной искре, кото-
95
рую оно высекает в душах страждущего и его благодетеля.
Конечно, у человека не может быть никакой уве-
ренности в том, что благодеяние получит логическое
завершение и зачтется ему где-либо, хотя бы в глазах
людей, но человек, делая добрые дела, не может быть
корыстным, ибо такое дело благодеянием не считается,
оно должно быть абсолютно лишено корысти. Но и объект благодеяния должен испытывать облегчение, радость, благодарность, если это не случается, то акт благодеяния неполноценен, доброе дело должно получить
соответствующую оценку и признание со стороны того,
на кого оно направлено. Поэтому помогать надо тому,
кто в этом действительно нуждается – бедному, честному, отзывчивому, а не богачу, завистнику, эгоисту,
гордецу, у которых благодеяние не высекает духовной
искры. Благодеяние имеет место только в том случае,
когда имеется эффект «обоюдного катарсиса».
Благодеянию у Казаноко противостоит злодеяние.
Если первое стремится к высокому духовному единению людей, то второе препятствует этому, мешает человеку творить добро, злобность реализуется через
враждебность и насилие. Однако Казаноко не противопоставляет абсолютное добро абсолютному злу, он
не воспринимает зло как нечто чисто отрицательное,
противоборствующее бытию и искажающее его: «Iейр
умылъэгъуауэ, фIыр пщIэнукъым» – «Если ты не знаешь, что такое зло, ты не поймешь, что есть добро», –
говорит мудрец.
Вспоминается китайская притча о юноше, который
пришел к мудрецу и попросил взять его в ученики, чтобы стать на путь истины.
– Умеешь ли ты лгать? – спросил мудрец.
– Конечно, нет! – ответил юноша.
96
– А воровать?
– Нет.
– А убивать?
– Нет.
– Так иди, – воскликнул учитель, – и познай все это.
А познав, не делай.
Конечно, мудрец вовсе не советовал юноше окунуть-
ся во зло и пороки, чтобы обрести истинное понимание
добра и постигнуть мудрость, чтобы обрести мудрость,
юноша не должен был научиться лицемерить, ловчить,
убивать. Мысль мудреца была иной – кто не узнал и
не пережил зла, тот не может быть по-настоящему деятельно добр.
Эта позиция абсолютно совпадает с позицией Ка-
заноко, являя собой диалектическое понимание единства зла и добра. В чем же нравственное назначение
человека в таком случае? Н.А.Бердяев говорит об этом
так: «Основное положение этики, понявшей парадокс
добра и зла, может быть формулировано и так: поступай так, как будто ты слышишь Божий зов и призван
в свободном и творческом акте соучаствовать в Божьем
деле, раскрывай в себе чистую и оригинальную совесть,
дисциплинируй свою личность, борись со злом в себе
и вокруг себя, но не для того, чтобы оттеснять злых и
зло в ад, и создавать адское царство, а для того, чтобы
реально победить зло и способствовать просветлению и
творческому преображению зла» [51, 252].
Об этом говорит и философ Карпокрит, который
«учил совершать всякое беспутство и всякое грязное
дело. Если кто, говорил он, не пройдет через все и не
выполнит воли всех демонов и ангелов, то он не может
взойти на высочайшее небо и стать началом выше начал и властей» [123, 127].
Под этими словами мог бы подписаться и Джабаги
97
Казаноко. В основу концепции зла у Казаноко положено представление об идеальном общественном порядке,
о цельности и гармонии общественного организма. Гарантией общественного порядка выступает моральный
закон, который иногда совпадает, но чаще не совпадает
с писанными и неписанными законами обществ. Зло
представлено в определенном сословии, группе людей
или отдельных людях, у которых интересы расходятся с
интересами всего общества, или большинства – «Нэхъыбэм жаIэр пэжщ» – «Истина та, которую утверждает
большинство» [230, 127].
Задача морали – включая одни формы сознания и
поведения в разряд зла, исключая другие из этого разряда, делать кропотливую работу очищения и совершенствования человеческих отношений.
Казаноко часто использует термин «фIы» и для по-
нимания добра, и для обозначения пользы. Эти оба
понятия обозначают в этике Казаноко положительные
социальные ценности, различие которых не всегда
четко просматривается, либо ценностно не дифференцируются: Однако, польза может иметь нравственное
значение, если она служит интересам общества, если
не смешивать пользу с корыстью, если принцип пользы
будет равняться важным механизмам гармонизации
интересов, если она ведет к общему благу, если польза стоит на принципах справедливости, уважении прав
личности, достоинства человека.
Важная составляющая гуманистической идеи –
эмпатия – формируется и поддерживается благодаря
усилиям воли, под контролем моральных принципов
и правил, человек отзывается на переживания и бедствия других людей не только в силу чисто эмоциональной отзывчивости, непроизвольно, но и вполне созна-
тельно напрягая свое внимание, память, мышление,
98
она является формой самопожертвования. По философу, для того, чтобы войти в личный мир другого человека, разделить е го радость или горе, необходимо преодолеть себя, оставив в стороне свои собственные интересы
и дела. «Быть сострадательным трудно, – пишет в этой
связи К.Роджерс. – Это значит быть ответственным, активным и сильным, в то же время – тонким и чутким»
[100, 7]. «ГущIэгъум лIыгъэ хэлъщ» – «В эмпатии должно присутствовать мужество», – говорит Жабаги.
С другой стороны, в эмпатии присутствует мораль-
ный долг, хотя усилие воли не всегда и не полностью
контролирует эмпатию, развивается восприимчивость
к переживаниям людей – особый, почти божественный
дар, не каждому дано проникнуть во внутренний мир
другого человека, понять и принять близко к сердцу его
радость и боль. У каждого свой, присущий ему порог
чувствительности, в то же время степень чувствительности воспитывается и меняется с возрастом, под влиянием внешних условий и обстоятельств, то есть налицо
естественные и культурные детерминанты эмпатии.
Понятие эмпатии «гущIэгъу» у Казаноко в данном
случае напоминает «ниньо» в японской культурной
традиции, являясь выражением свойственной людям
чувствительности и отзывчивости, однако у японцев
«ниньо» – символ природной стихии, вступающей в
противоречие с социальными и моральными обязанностями – «гири», порождающая дилемму чувства и долга
[130, 675].
При этом эмпатия включает в себя не только
врожденную рефлекторную чувствительность, но и
вполне осознанное, доброе, непредвзятое и уважительное отношение ко всему живому, в том числе и к растительному миру.
Эмпатия рождает благодарность, хотя не ставит пе-
99
ред собой такой цели. «ФIыщIэ» – благодарность – часть
человечности, состояние нравственного сознания, благодаря которому доброе дело не остается незамеченным, находит соответствующий отклик в душах людей.
«ФIы здэщыIэм фlыщIэ щыIэщ» – «Там, где есть добро,
там благодарность», – говорит Казаноко [230, 172].
Тем самым подчеркивается, что проявление чело-
вечности вызывают и сопровождают признательность.
Благодарность становится неотъемлемой частью повседневных контактов, обнаруживая себя в словах, жестах, поступках, совершенных в добрых целях. Подхватывая эстафету добрых дел, такая форма активности
служит гарантом своего рода продолжения и развития
аналогичных нравственных реакций.
Благодарность предполагает готовность ответить
добром на добро, любовью на любовь, уважением на
уважение. Неблагодарность же разрушает эту гармонию и тем самым наносит ощутимый удар по устоям
морали (недаром Данте в самый последний и страшный круг ада помещает неблагодарных, тех, кто предал
своих благодетелей).
Этика Казаноко и адыгская этика в целом обязы-
вают к тому, чтобы ни одно мало-мальски доброе дело,
слово, побуждение не остались без благодарности, без
нравственного отклика. Щепетильность адыгов здесь
так велика, что даже в том случае, когда, действуя с добрыми намерениями, человек не смог помочь другому
человеку, последний обязан исполнить по отношению к
нему свой долг признательности.
Заслуживает благодарности сама по себе готовность
помочь или оказать услугу, сам импульс участия, более
того, даже услуга из разряда «медвежьих» и та нуждается в благородной оценке: Благодарность, по Каза-
ноко, не просто «достраивает» личность человека, она
100
раздвигает границы человеколюбия, выполняет роль
«пружины», которая накапливает необходимую духовно-нравственную энергию, приводит в действие механизм новых благодеяний. Творящий благо делает это
не в расчете на дивиденды, цель добра – само добро,
но при этом сознание, что совершаемые благородные
поступки никем и никогда не будут поняты, оценены,
признаны, не способствуют утверждению человеколюбия, ведь мизантропия как философия жизни есть не
что иное, как реакция на реальное или мнимое непонимание.
И.Кант подчеркивал, что на благодарности лежит
печать особой ответственности, ответственности за состояние и за судьбу морали в целом: «Благодарность
следует рассматривать как священный долг, то есть
долг, нарушение которого лежит в самом принципе
уничтожить моральный мотив благодеяния» [136, 396].
Однако этика Казаноко обязывает совершать до-
брые дела, не рассчитывая на благодарность, дабы
не снизить, не уничтожить тем самым нравственную
ценность благородного поступка: «ФIы щIэи псым хэдзэ» – «Сделай добро и брось в воду» [230, 192]. Сделав
кому-либо добро, считает мыслитель, недостойно жаловаться, что за него не отблагодарили, что ты зря потратил силы, время и средства, неприлично напоминать
кому бы то ни было об оказанных ему услугах, говорить
об этом с упреком или сожалением, даже в разговорах
с третьими лицами следует избегать сообщений о своих
благодеяниях.
Этим объясняется традиционная скромность, не-
притязательность и уравновешенность морального человека, который не боится, что не будет отмечен или замечен, он уверен, что рано или поздно добрые дела ему
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]