Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эволюционная динамика немецкого литературного языка с 1945 года. Монография
.pdf
что «в отличие от lingua franca1 и пиджинов2, международные языки являют-
1
2
3
4
ся этническими языками, т.е. по своей первичной и основной функции – это
средство общения в рамках определенного этноса, родной (материнский, в
дальнейшем L1) язык для людей, составляющих данный этнос. Посредниче-
ская функция международного общения для таких языков является вторичной» [Мечковская 2000, 165]. И наоборот, примат данной функции коренным
образом меняет природу таких языков. Так, все языки-посредники, если они
живые, становятся со временем всё более искусственными, или более прикладными, а таковые, созданные ad hoc, т.е. с целью посредничества на крупных ареалах, являются искусственными a priori. Таким образом, выполняемая
функция является наиболее существенной для определения таких форм языка. Субординативную позицию занимают критерии коммуникативного охвата, или распространения, и стратификационной закреплённости: чем больше
охват и чем выше закреплена страта в иерархии стилей и приматов стилей,
тем выше степень её искусственности. Большинство официальных или национальных языков (сюда следует отнести также некоторые функциональные
стили, например, так называемый «канцелярский язык») имеют высокую степень искусственности, неизменно проистекающую из реализации функции
посредничества или консолидации.
Тем не менее, в дальнейшем терминам «язык межнационального общения» (ср.: Швейцер [1997], Слинин [2002], Воронцова [2007]) и «наднациональный язык» (ср.: Бородина [1982], Шимов [2006]) будет предпочтён термин «международный язык» (МЯ) для живых языков-(макро)посредников
(3)
с
различной степенью коммуникативного охвата4. Данный шаг является не
только предпосылкой терминологической ясности для последующих разделов, где предстоит раскрыть концепцию языкового национализма, но и наме-
Lingua franca (итал. lingua franca = собств. «франкский язык») – ранее обиходный язык в Средиземноморском пространстве, состоящий из романских – в основном итальянских – и арабских элементов; сегодня под lingua franca понимается язык, обеспечивающий общение в широком многоязычном
пространстве [Brockhaus 2003].
Пиджин (англ. pidgin = кит. звукоподражание англ. «business») – язык, состоящий из элементов
сильно упрощённого английского и из ряда других (восточноазиатских, африканских) языков.
Пиждины являются всегда вторыми языками, в чём и состоит их отличие от креольских языков.
О содержании понятия «язык-макропосредник» см.: Багдасаров Л.Б. История развития хорватскосербских этноязыковых отношений // Славянский вестник, 2004. – № 2. – С. 31–32.
Вопреки идентичности терминов в зарубежной литературе, ср. нерасчленённое понятие «international language», например, у Й. Гжега [Grzega 2005], Дж. Хаус [House 2003], Б. Зайдльхофер [Seidlhofer 2004] и др.
11
ренным отказом от атрибута «национальный» в силу его в большей мере по-
1
2
3
литической, нежели лингвополитической мотивированности1.
Необходимо заметить, что термин МЯ имеет в научной литературе
неоднозначное толкование. Так, ещё в определении Э.Д. и А.Д. Дрезена
в первой трети XX в. под МЯ «[…] понимается искусственный язык с чрезвычайно упрощенной грамматикой и интернационализированным словарем,
составляемый с целью облегчения устного и письменного общения разноязычных народов» [Дрезен 1929–1939, 92]. Данная трактовка созвучна экспериментальным лингвистическим идеям, предложенным ещё Р. Декартом
[1629] и Г.В. Лейбницем [1666] и перекликается с понятием «мирового языка», которое ещё предстоит осветить. Термином «вспомогательный» характеризует МЯ немецкий учёный Д. Бланке2, продолжатель идей Е. Вюстера и О.
Есперсена, и подразумевает опять-таки «искусственно созданный язык интернационального плана» [Blanke 1985, 175]. Похожая трактовка содержится
и в энциклопедическом словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, где под
МЯ понимается «[…язык] (большей частью искусственный, т.е. придуманный
одним лицом, не сложившийся естественным путем), на котором все цивилизованные народы могли бы сноситься между собой письменно и устно», а
понятия «мирового» и МЯ уравнены [Brockhaus 2003]. В ряде зарубежных
источников МЯ (нем.: internationale Sprache, англ.: international language)
также относится в разряд искусственных языков, к примеру, Esperanto (ср.:
Blanke [1985, 2006], Sikosek [2006]), который зачастую обозначается «плановым» (нем.: Plansprache, термин Е. Вюстера3) или «нейтральным» языком
(нем.: neutrale Sprache).
Как представляется, мы имеем дело с эволюцией понятия ЯМ, прошедшего стадию живых, затем мёртвых языков и подошедшего к ступени искусственных языков. Именно функция посредника, о которой пишет Н.Б.
Мечковская [2000], и является базовой для подобной трансформации. И хотя
все современные официальные и литературные языки отличаются большей
степенью искусственности, развитие МЯ идёт по совершенно иной траекто-
Ср. интервью с Д. Лангевише [Spiegel-Gespräch mit D. Langewiesche: Die Nation schafft Freiheit //
Spiegel, 2007. – Nr. 4. – S. 64–66.], где исследователь указывает на способ распределения ресурсов
(материальных, духовных и пр.) как основную причину утверждения Национального.
См. об этом подробнее: Blanke D. Internationale Plansprachen: Eine Einführung. – Berlin, 1985. – S.
174–178.
См.: Wüster E. Einführung in die allgemeine Terminologielehre und terminologische Lexikographie. –
Bonn, 1991.
12
рии. Что же заставило концепцию МЯ, потребность в котором возникла ещё
1
2
три тысячи лет назад, а возможно и ранее, подобным образом эволюционировать?
Очевидно, что все вышеперечисленные МЯ обслуживали в разное вре-
мя различные коммуникативные среды и представляли собой функционально-стилистически дифференцированные страты. Естественное развитие привело также к образованию большого количества официальных, государственных и литературных языков, что лишь усложняло межэтническое общение.
Человечество же всегда мечтало о таком языке, который позволил бы преодолеть все языковые барьеры и стал бы языком, единым для всех и доступным
для каждого.
Как отмечает В.М. Алпатов со ссылкой на Л.Г. Башинджагяна1, в быв-
шем Советском Союзе такие идеи оживленно обсуждались в 20-е гг.: в Институте языка и мышления АН СССР в 1926 г. была даже создана экспертная
группа во главе с академиком Н.Я. Марром, перед которой стояла задача
установить «теоретические нормы будущего общечеловеческого языка». В
своём выступлении на XVI съезде ВКП(б) И.В. Сталин говорил: “В период
победы социализма в мировом масштабе, когда социализм окрепнет и войдет
в быт, национальные языки неминуемо должны слиться в один общий язык,
который, конечно, не будет ни великорусским, ни немецким, а чем-то новым2” [Алпатов 2004, 19].
Однако спустя почти век представления об «общем» языке коренным
образом изменились. Это связано не только с тенденциями мирового развития, но и с эволюцией данного понятия и отчасти с изменением той роли, которая предписывается такому языку сегодня. Итак, всё чаще в научной и популярной литературе появляется сочетание «мировой язык», который и представляет собой новую, эволюционировавшую версию МЯ Р. Декарта и Г.В.
Лейбница и «общего» языка Н.Я. Марра и И.В. Сталина.
Х.Ф. Вендт, автор немецкоязычной статьи «Мировой язык» в «Лексиконе языков» европейского издательства Фишер, выделяет десять социолингвистических детерминант «мирового языка»: 1) на таком языке должны говорить как в качестве первого (L1), так и второго языка; 2) такой язык должен
насчитывать более ста миллионов говорящих; 3) сообщество говорящих на
таком языке не должно быть «привязано» к определённому этносу; 4) такой
Башинджягян Л.Г. Институт языка и мышления имени Н.Я.Марра // Вестник АН СССР, 1937. –
№11. – С. 258.
Правда, 30.07.1930.
13
язык должен являться государственным и официальным языков в многих
странах; 5) он должен играть определённую роль в интернациональных торговых контактах; 6) функционировать в качестве официального (делового,
рабочего) языка в международных организациях; 7) иметь статус привилегированного иностранного языка в школьном образовании; 8) функционировать
как язык науки; 9) существенным образом опосредовать передачу знаний и
10) пользоваться престижем [Wendt 1987, 347]. В целом можно видеть картину характеристик обычного ЯМ в призме тенденций современной глобализации.
Глубина рассмотрения понятия «мировой язык» Х.Ф. Вендтом бесспорна, однако сомнения относительно правильности выделения данных составляющих вызывает тот факт, что в своей совокупности они имплицируют
МЯ английский как некий современный образчик «мирового языка», ср. признаки МЯ в лемме «международный язык» электронной энциклопедии «Википедия».
Хотя в западной лингвистике термин «мировой язык» (нем.: Weltspra-
che, англ.: global / world language) и традиционен, атрибут «мировой» вообще
вряд ли можно считать терминологическим. Он скорее имеет казуальное значение и восходит к представлениям о величине мира, заложенном в мировоззрении того или иного этноса. Отметим, что существование некоего «мирового» (в значении «всеобщего») языка невозможно даже хотя бы в силу неоднородности функционирования такой формы языка в мировом пространстве.
Помимо этого, такой язык должен иметь до такой степени абстрактные ха-
ж-
ность, нежели общение на чистых математических формулах.
Идея единого, в ньютоновском или декартовском смысле, «глобального» языка тем более бессмысленна, чем сильнее она инкарнируется в языковой реальности. Она утопична, как и идея единоязычия Н.Я. Марра и И.В.
Сталина, ибо противоречит самому принципу функционирования всего живого: многообразию видов, или биодиверситету (греч.: bíos = жизнь; лат.:
diversitas = противоположность). Как и всё живое, языковая материя отличается диалектичностью, т.е. многообразием форм, функций, типов, не могущим быть сведённым до единой вседоступной формулы. И этому учит не
только библейская легенда о Вавилонском циккурате, но и практики создания
таких искусственных «мировых», или «вспомогательных» языков, как
Volapük М. Шляйера [1879], Esperanto Л. Заменгофа [1887], Latino sine Flexione Дж. Пеано [1903], для которого М. Бодмер позднее предложил обозначе-
ние Interlingua, Universal Х. Моленаара [1906], Ido Л. Лео [1907],
14
Okzidental (Occidental) Е. фон Валя [1922] (сегодня известного как
1
2
Interlingue), Basic English (на котором мы ещё остановимся в следующем разделе) Ч. Огдена и А.А. Ричардса [1925], Novial О. Есперсена [1928], Mondial
Х. Хаймера [1943], второго Interlingua А. Годе [1951].
Нет никакого сомнения в том, что любая форма языка, претендующая
на статус «мирового», заведомо обречена на искусственность, какого бы происхождения она ни была. Тем самым, соположение понятий «искусственный»
и «мировой» в контексте определённого языка – sensu stricto тавтология. Доказательством этому служит очередная попытка создания «мирового языка»
под названием «Globish». Автор Ж.-П. Неррьер, бывший вице-президент
компании IBM, предложил в 2007 г. проект языка, состоящего из пятнадцати
тысяч слов, генетически относящихся к английскому языку [Meyer 2007]. Не
нужно быть лингвистом, чтобы понимать, что данное количество слов ничтожно для общения на темы, более притязательные, нежели «удовлетворение анималистических потребностей».
Неудивительно, что самые неожиданные идеи, касающиеся требований
к «мировому языку» традиционно зарождаются на Западе, где лингвисты и
философы пытаются реализовать априористические принципы конституции
«мирового языка», используя материал бывших МЯ, ср. аксиомы И.М. Шлейера1 и Американского философского общества (American Philosophical
Society)2.
В вендтовском определении мирового языка смешиваются характеристики глобального языка (диахронно) и языка глобализированного мира (в
синхронии, т.е. в современном мире), что представляется не совсем верным.
Глобальный язык возможен лишь при очень большом количестве оговорок на
весьма абстрактном уровне, и его форма вряд ли будет иметь перед живыми
языками больше преимуществ, чем собственный атрибут «глобальный». Языком же глобализированного мира, напротив, может выступать лишь конкретный язык, о чём речь пойдёт несколько позже. Глобализация представляет
собой лишь рамку, на фоне которой разворачиваются тенденции языкового
плана. Естественно, она может определять характер МЯ, но не следует смешивать её характерологические признаки с социолингвистическими парамет-
См.: Kniele R.: Das erste Jahrzehnt der Weltsprache Volapük, 1889.
См. подробнее: Harris Z., Mattick, P.Jr. Scientific Sublanguages and the Prospects for a Global Language
of Science // Annals of the American Association of Philosophy and Social Sciences, 1988. – No. 495. – p.
73–83.
15
рами МЯ. Как уже отмечалось выше, атрибут «мировой» изменяется в зависимости от границ так называемого «мира», впрочем, как и от того, что вкладывается в само понятие «мир». И если Д. Кристл, автор книги «English as a
Global Language» в своём интервью «International Herald Tribune» высказывает мнение, что «английский является первым мировым языком, не имеющим
по статусу прецедентов в прошлом» [Meyer, 2007], то наблюдения В.М. Алпатова справедливо тому противоречат: «Нельзя думать, что английский язык
уже господствует в мире. Например, в Венгрии обнаружилось, что лишь 19%
населения и 20% молодёжи могут общаться на каком-либо из языков ЕС»
[Алпатов 2008]. Похожую ситуацию можно наблюдать и в большинстве стран
Средней Азии, где со снижением престижа русского языка наблюдается феномен языковой депривации, т.е. снижения уровня владения языками, а с ним
и исчезающий интерес к иностранным языкам и развитию вообще. Языковая
ситуация в Украине ещё более примечательна: в русле политики языкового
национализма предпочтение отдаётся полонизмам(!), в то время как англоязычные заимствования, как и в Узбекистане, сохраняют чёткую маркировку
«импортированных» единиц, обозначающих новшества, и встречаются в основном в текстах рекламы.
Итак, утверждение, что английский язык является первым «мировым»,
в сущности, неверно как и то, что глобализация происходит впервые. Именно
невозможность существования единого живого языка и является одной из
причин, по которым для роли МЯ сегодня требуется искусственный или язык
с высоким содержанием искусственно внедрённых элементов. Такой язык не
может быть живым, так как границы естественных (живых) языков всегда
очерчены определёнными культурными рамками, или буквально «скреплены» культурой, которая, как известно, имеет ограниченные возможности переложения. Таким образом, искусственность МЯ – его современная характеристика, приобретённая им в результате расширения коммуникативного
охвата и функции посредничества. К факторам, обусловливающим искусственность определённого МЯ, мы вернёмся в следующем разделе.
Что касается глобализации, то всё больше исследователей говорят о
том, что она отнюдь не является приметой нашего времени (ср.: Braudel 1979;
Latouche 1996; O’Rourke et. Williamson 1999; Mittelman 2000; Stiglitz 2002;
Ferguson 2003). Вестернизация, проводимая европейскими колонизаторами с
XVI до начала XX в., как отмечает В.Л. Иноземцев, ставила себе задачей
установить контроль европейцев практически надо всей планетой, «цивилизовать» народы периферийных стран и приобщить их к своей культурной
традиции [Иноземцев 2004, 68]. Насильственная кодификация восточных и
16
африканских языков, изменение системы верований многих народов, приоб-
1
щение их к христианской религии и западным моральным ценностям обеспечили на много веков вперёд статус европейских языков далеко за пределами
Европы.
Примеры подобного языкового патернализма на фоне политики экспансий, пусть и не в глобальном масштабе, изобилуют и в более ранней истории человечества. Достаточно вспомнить арамейский, распространившийся
во время правления династии Ахеменидов (III – V вв. до н.э.) от Малой Азии
и Египта до самой реки Инд в Пакистане. Сместив вначале первый ЯМ – аккадский, а затем и древнееврейский, язык Ветхого Завета, арамейский (в байерской терминологии «имперско-арамейский» (K. Beyer: Reichsaramäisch)
[Beyer 1998, 14]) не только увековечивает себя в некоторых библейских пассажах и в Таргуме (палестинском переводе Библии), но и постепенно становится главным языком Палестины.
Установление единой письменности аналогично данным процессам,
ведь только так стало возможным управление всеми провинциями в Китае, в
Индостане и завоёванными периферийными областями в Римской империи.
Итак, общим для всех процессов «глобализации»1, а также «протоглобализаций», под которыми мы вслед за В.С. Елистратовым понимаем все
предыдущие «глобализации в истории человечества»: эллинизацию, латинизацию (романизацию), арабизацию, исламизацию, христианизацию, китаизацию, русификацию и др. (ср.: Елистратов 2008), является потребность в
установлении контроля над периферией и в упрощении взаимодействия через
единообразие. Очевидно, что в век информационных технологий, данная по-
требность реализуется куда быстрее, нежели в эпоху Ахеменидов: современные каналы информации не только ускоряют эти процессы, но и, так сказать,
сортируют информационные потоки, делая трансляцию информации единообразной, целенаправленной и тем самым более выгодной, а язык-посредник
более искусственным и идеологизированным. Конечно, радиус распространения таких тенденций с развитием человечества расширяется, и количественные сравнения современной американоцентричной модели глобализации с
территориями Римской империи времён Pax Romana лишены смысла: в древ-
Х.Х. Шэдер и В.Й. Фогельзанг сходятся во мнении, что первая «глобализация» пришлась на эпоху
Ахеменидов, а Персия того времени стала первой мировой империей, ср.: Vogelsang W.J. The rise and
organisation of the Achaemenid empire. The eastern Iranian evidence. – Leiden, 1992; Schaeder H.H. Das
persische Weltreich. – Breslau, 1941.
17
нем мире и в средние века, как отмечает ряд авторов (ср.: Мечковская 2000,
Дрезен 1929–1939), МЯ были не столько «мировыми», сколько региональными, и играли эту роль всегда и везде лишь частично, однако стержневым моментом политики всякого языкового и культурного единообразия неизменно
остаётся одно: подчинение общего частному.
В своем выступлении на открытии 31-й сессии Генеральной конференции вице-президент Франции Жак Ширак особо остановился на том, что «сегодня глобализация часто просматривается как новая форма колонизации, которая пытается насадить повсюду однообразное отношение, или даже отсутствие какого-либо отношения, к истории, к человеку, к Богу». В ней есть некоторые положительные моменты, «однако будет плохо, – подчеркнул он, –
если она станет синонимом стандартизации, единообразия, сведения всего к
единому и наименьшему знаменателю, либо к торжеству только законов рынка, которым чужда гуманистическая культура. Ответ на глобализацию, душительницу культур, может быть только один – культурное разнообразие... Обязанность политиков и всех ответственных лиц – цивилизовать глобализацию,
поставить на первое место интересы человека, всех людей» (цитировано по
Н.М. Канаеву [2005]).
Тем не менее, в своей основе глобализация носит скорее финансовоэкономический и информационно-политический характер, отнюдь не поддерживающий принцип культурного равенства. Хотя она и открывает большие возможности для взаимного знакомства и сближения культур, однако всё
это заменяется «грубым напором иной культуры», как констатирует В.Ж.
Келле. «Всевозможные триллеры, боевики, телевизионные сериалы не оставляют места для реализации гуманистических принципов взаимообогащения,
взаимодействия, диалога культур» [Келле 2005]. При этом отсутствует всяческий критерий превосходства одной культуры над другой, подчёркивает Н.М.
Канаев. «Ведь не может же он заключаться в военно-политической, экономической или информационной мощи государства. Есть свои плюсы в рационализме культур Запада, но есть ещё большие плюсы в глубокой человечности
тысячелетних культур Востока, а Россия, кстати, уже многие столетия является важнейшим связующим звеном между культурами Запада и Востока»
[Канаев 2005].
К несчастью, среди научных трудов есть по-прежнему немало таких,
где глобализация выставляется как процесс созидания некоего «сетевого» или
«информационного» общества, подчинённого идеям равноправия и филантропизма. Не следует забывать, что во все времена подобные процессы велись, пусть это и выглядит несколько устаревшей метафорой, «огнём и ме-
18
чём», и всякое противостояние подавлялось всеми имеющимися средствами.
К интересным выводам по проблеме современных глобализационных тенденций приходит исследовательница Н.П. Арапова в своей работе «Культурный
плюрализм в условиях глобализации культурных и информационных процессов»: «Противоречивой составляющей глобализации является угроза культурному многообразию человеческого сообщества, которая выражается в развязывании информационно-психологических войн как наиболее эффективно-
го метода решения геополитических противоречий на современном этапе
мирового развития. […] Цель информационно-психологической войны состоит в разрушении сложившегося восприятия базовых архетипов, на которых формируется культурная идентичность нации, её духовно-ценностные
основы, традиции, обычаи – то, что составляет особость, самобытность народов» [Арапова 2008]. Как справедливо заметил Ю. Павленко в своём выступлении на девятой Международной конференции в Киеве «Язык и культуры»,
«налицо непреодолимый конфликт между специфическими идейноценностно-мотивационными основаниями традиционных цивилизаций и
псевдоценностями коммерционализированной квазикультуры одномерного
общества массового потребления» [Павленко 2004, 9].
Нет надобности доказывать, что распространение определённого ЯМ
посредством его инфильтрации в чужое языковое пространство является гарантом поддержания его статуса и превосходства, ведь история всех ЯМ
неизменно отсылает нас к гегемониальным притязаниям экспансивного этно-
са. Сам Х.Ф. Вендт констатирует, что «многие «мировые языки» распространились не с мирного согласия народов, а посредством военного завоевания,
геноцида и жестокой колонизации. Общение на малых и племенных языках
упорно подавлялось, запрещалось и пресекалось драконовскими методами»
[Wendt 1987, 376]. И пусть завоевание сегодня имеет характеристику информационно-психологического, упразднение многообразия видов происходит не
менее интенсивно.
Ещё 15 000 лет тому назад стомиллионное население земного шара того времени говорило приблизительно на 10 000 языках. Сегодня шесть миллиардов землян используют менее 6 500 языков. По оценкам различных источников количество языков в мире может сократиться ещё в текущем столетии до 2 000, т.е. более чем в три раза [Schreiber 2006, 182]. «Языки всегда
вымирали и возникали, но впервые в истории человечества их количество
сокращается так драматически, что вымирание языков можно рассматривать
как катастрофу», заявляет У. Мозель, профессор Кильского университета
[Herklotz 2004]. Эта тенденция отслеживается не только в густонаселённых
19
ареалах, но уже и в отдалённых уголках планеты: языки родителей теряют
1
привлекательность, не изучаются младшим поколением и снижаются до статуса «домашних», найти работу, не владея хотя бы одним из современных
ЯМ с миллионным индексом1, не представляется возможным, но главным
фактором исчезновения малых языков традиционно считается доминирование
культур, которые обеспечивают говорящим экономические, социальные и
политические выгоды. Несомненно, за всем этим стоит так называемый феномен языкового выбора, на котором мы остановимся подробнее в следую-
щей главе.
Излишне говорить о последствиях массового исчезновения малых языков и культур, достаточно лишь вспомнить изречение В. фон Гумбольдта, что
в каждом языке манифестируется особенное мировоззрение, и упразднение
культурного многообразия сделает мир однобоким и – в негативном смысле –
самодостаточным.
Критически ускорившееся исчезновение малых языков в мировом
масштабе упоминается практически в каждой публикации, посвящённой проблемам современной глобализации. В отечественной научной, например, в
работах В.М. Тлостановой [2000], Э.А. Азроянца [2001], А.И. Кравченко
[2001], В.И. Толстых [2001], К.З. Акопяна [2002], Н.С. Кирабаева [2002], Е.Н.
Устюговой [2003], Ю.В. Павленко [2004], В.Л. Иноземцева [2004], Н.М. Канаева [2005], В.Ж. Келле [2005], А.В. Тёркиной [2006], Е.А. Воронцовой
[2007], В.С. Елистратова [2008], среди зарубежных авторов у Дж.Х. Миттельмана [2000], М. Руперта [2000], Дж.П. Захари [2000], Т. Цайлера [2002],
Ж. Деррида [2002], Е. Тодда [2002], Н. Фергусона [2003], Д. Граддола [2004].
В целом, оценка динамики взаимодействия глобализации и культур колеблется от крайне негативной (Канаев [2005]; Derrida [2002]) до сдержанной
(Устюгова [2003]; Rupert [2000]; Zachary [2000]; Zeiler, Eckes [2002]).
С одной стороны, невозможно не согласиться с Е.Н. Усюговой, которая
ставит под вопрос негативное воздействие глобализации на современное
культурное пространство: «[…] эти критические суждения о характере современной культуры сводятся к вредоносному воздействию глобализации. Но
возможно ли, чтобы материальные и информационные процессы произвели
столь глубинное содержательное разрушение культуры в самих её основаниях?» [Устюгова 2003, 30–31]. С другой стороны, стоящий за её рассуждения-
См. подробнее об этом: Grimes J.E., Grimes B.F. (compilers) Ethnologue language family index to the
thirteenth edition of the Ethnologue. – Dallas, 1996. – 125 p.
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]