Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эволюционная динамика немецкого литературного языка с 1945 года. Монография
.pdf
от идеи Национального, повлекшего такое количество человеческих жертв.
1
Преимущество космополитизма как ориентира развития перед националсоциализмом и является тем Необходимым, что стоит за выбором немцами,
по крайней мере, САБА. В результате невозможность гармоничного развития
и вообще существования народа Германии разрешается посредством отхождения от главного идентификатора немецкой нации – титульного языка.
Ведь если в основе создания нации лежит некий миф (греч.: mýthos =
сказание, слово) [Götze 2004], то смена языка как образующего нацию фактора выступает залогом смены ценностно-мировоззренческой системы. Таким
образом, любые рассуждения о языковом выборе выходят на необходимость
выделения условия или принципа национальной принадлежности.
Римское право различает три принципа последней: ius soli (право территории), ius sanguinicus (право крови), ius linguæ (право языка). По праву
территории представителем нации мог считаться всякий, проживающий на
исторической территории этноса или пограничных (аннексированных) областях. По праву крови – тот, в чьих жилах течёт не менее двух третей этнической крови. По праву языка – любой, относительно свободно говорящий на
языке нации. Диктатура национал-социализма бесповоротно обесценила первые два принципа применительно к национальностям, проживающим на территории Германии, в результате чего представители национальных меньшинств сегодня могут считаться «немцами» чисто из этических соображений.
По окончании Второй мировой войны выбор носителями немецкого языка
САБА ознаменовал окончательный отказ от идеи Национального. САБА становится языком нового общества, свободного от расовых и национальных
предрассудков, а англо-саксонский мир (с явным перевесом США) – новым
ориентиром культурного развития Германии.
Естественно, нельзя утверждать, что выбор в пользу САБА был сделан
всеми немцами без исключения. Для кого-то он был принудительным, а для
кого-то и вовсе не состоялся. Однако те, кто, так или иначе, его не сделал,
вынуждены существовать в новых условиях, в которых складываются новые
традиции и выбор со временем становится вынужденным. До сих пор остаётся спорным, является ли выбор результатом культурного насилия или эмпирической предпосылкой достижения одинаковых шансов в жизни1.
Лингвистические дебаты о свободе выбора обострились с усилением
политизации языков. Всё чаще поднимается вопрос о том, насколько свобод-
См. об этом подробнее: Putnam R.D. Gesellschaft und Gemeinsinn. Sozialkapital im internationalen
Vergleich. – Güterloh, 2001.
101
ным можно считать выбор МЯ или титульного языка, если последние не являются L1 говорящего. Культурная политика отдельных государств нередко
идёт вразрез с интересами личности, определяя стандарты, далёкие от реалий
действительности. Так, некоторые русские, живущие в Средней Азии, коверкают собственную речь, чтобы мимикрировать нерусское происхождение и
тем самым не выглядеть изгоями в условиях доминирования моногенных
культурных стереотипов.
Как уже отмечалось, выбор является попыткой устранения назревшего
внутри языкового коллектива культурного конфликта или противоречия, могущего также быть следствием выбора, а значит, в любом выборе присутствует определённая доля волюнтаризма. Вынужденный выбор, или «насилие»,
как его называет Н.Б. Вахтин, есть ничто иное как предопределение развития
языковой формы, а с ней и языкового коллектива или отдельных его элементов. Насилие предполагает давление престижных языков на автохтонные
формы языка, а также вынужденное изменение эволюционной динамики последних. С другой стороны, социальный престиж определённых языковых
форм делает выбор в их пользу, как уже говорилось, отрефлектированным и
поэтому относительно свободным. Можно констатировать, что насильствен-
ный и свободный виды выбора отличаются не только степенью давления на
автохтонные языки, но и степенью осознания индивидуумами языкового коллектива значимости самого факта социального престижа.
В этой связи целесообразно различать не между насильственным и
свободным выбором, а между вынужденным и осознанным. Так, выбор САБА
для немцев после событий Второй мировой войны можно считать скорее вынужденным, ибо сам процесс денацификации предполагал принятие культурного ориентира или стандарта одной из победивших стран-союзников. Культурная доминанта США, имплицирующая демократическое устройство общества, в основе которого лежит практика успешного взаимодействия различных национальных культурных традиций, явилась тем Необходимым для
Германии послевоенной эпохи, что позволило успешно преодолеть назревший культурный конфликт. И напротив, присутствует некий выбор, который
был сделан немцами осознанно и подразумевает активное подражание определённой КД. Данный выбор можно связан с признанием данной КД лучшей
из прочих ввиду наличия в ней объективно полезных и достойных заимствования реалий. Подобную культуру в Германии принято обозначать термином
«Leitkultur» (нем.: ведущая культура, лейткультура). Проблематика лейткультуры в Германии исследуется широким кругом учёных, среди которых
следует особо отметить работы Б. Тиби (1998, 2001), Г. Хентгес (2002), Г. Па-
102
утца (2005), Б. Лёффлера (2006), Ю. Новака (2006). В настоящее время сочетание «немецкая лейткультура» имеет негативную коннотацию, отсылающую
к национал-социалистическому прошлому Германии. После так называемого
«карикатурного скандала», вызвавшего необходимость создания новой платформы для диалога культур на территории Европы, вице-президент бундестага Н. Ламмерт в интервью газете «Франкфуртер Алльгемайнэ Цайтунг» (FAZ)
от 8-го февраля 2006 г. подчеркнул, что целенаправленно никогда не употреблял сочетание «немецкая лейткультура», так как то, что составляет основу культуры в Германии, выходит за рамки национальных границ. «Поэтому,
если понятие «лейткультура» вообще заслуживает атрибута, правильнее говорить о «европейской лейткультуре»» [FAZ 8.02.2006, 4].
Ценности европейской лейткультуры изложены Б. Тиби в труде «Euro-
pa ohne Identität» (1998), в числе которых исследователь называет демократию, разделение государства и религии, просвещение, права человека и гражданское общество [Tibi 1998, 154]. Какая же культура стала европейской
лейткультурой и, таким образом, была осознанно избрана немцами в качестве
ведущей?
Д. Шюмер пишет, что «наряду с американским стилем жизни, «колонизировавшим» практически всю планету, существует другая культура, которая
за спиной современных проамериканских идеологий завоевала весь мир: итальянская культура. Этнологи давно констатировали, что масштабы распространения гастрономической культуры Италии несравнимы ни с какой другой
аккультурацией в истории человека» [Schümer 2002].
Выбор немцами итальянской культуры в качестве ведущей можно охарактеризовать как осознанный, ибо он касается тех сфер жизнедеятельности
человека, которые наиболее зависимы от моды (ср. еда, одежда, музыка, отдых и пр.), но главное – выступает альтернативой более полувековой культурной доминанте США.
Естественно различить на практике осознанный и вынужденный выбор
зачастую непросто: и вынужденный может стать осознанным, и осознанный
может со временем перерасти в принуждение. Осознанный выбор всегда гораздо уже вынужденного, так как степень осмысления событий среднестатистическим человеком всегда уступает скорости их развития в реальности.
Именно поэтому свобода выбора ограничена, как правило, бытовыми сферами жизнедеятельности человека. Можно констатировать, что осознанный
выбор отличается от вынужденного величиной реалий, могущих быть изменёнными, т.е. преимущественно по количественному признаку. Ведь выбрать
блюдо определённой кухни легче, чем язык социального престижа.
103
Очевидно также следующее: в определённый период развития некой
КР (представим его как момент А) для неё престижна некоторая КД. Если
престиж последней константен и интерес к данной культуре основан на потребности КР в достижении преимуществ КД, то выбор ЯД симптоматичен.
Сначала он представляет собой инновацию, модное течение, и заимствования
из ЯД носят характер экзотизмов. Впоследствии, когда в ЯР появляется новый стиль социальной иерархии, и овладение им сулит «продвижение вверх»,
выбор ассоциируется с престижем, становится институциональным, групповым, а в конечном итоге индивидуальным. Чем отдалённее по времени от
момента А факт выбора (при условии сохранения престижа КД), тем он безальтернативнее. Но выбор всегда субъективен, даже если это общественное
явление и существуют объективные причины, чтобы его сделать. Очевидно,
это и пытались выразить предыдущие исследователи языкового выбора, изучавшие его в ракурсе индивидуализации. Выбор не может быть объективен
хотя бы потому, что целый языковой коллектив является также субъектом
физической реальности. Субъективен и выбор родного языка ребёнка матерью, что легло в основу десигнаций „Muttersprache“, „langue maternelle“,
„mother tongue“ (нем., фр., англ.: родной язык), а поэтому в какой-то мере несвободный для ребёнка. Субъективен и выбор любого второго языка, в том
числе и иностранного, с целью духовного роста, совершенствования или приобретения соответствующего статуса. Иначе как можно объяснить тот факт,
что человек старше 50 лет, российский немец, изучает немецкий язык в ситуации повальной англофонии?
Субъективность в свою очередь определяется социальным престижем
отдельных языковых форм. Чем более престижна определённая форма языка,
чем более она доминантна, тем меньше альтернатив для выбора у носителей
ЯР. Поэтому на первый взгляд выгодные для ЯР характеристики престижного
ЯД зачастую оказываются причиной худшего состояния ЯР по отношению к
предыдущему периоду развития. Примером может служить современное состояние немецкого языка в условиях американизации (см. раздел 2.2.). Таким
образом, наряду с концепцией языковой политики на эволюционную динамику
языка существенно влияет выбор социально престижной языковой формы.
Данный выбор должен, безусловно, быть коллективным, если он осознанный,
или же предполагать целый коллектив, если он вынужденный, а, следовательно, он быть отражён в концепции языковой политики определённого административно-территориального образования.
По типу опосредуемой эволюционной динамики языковой выбор бывает
экзоглоссным либо эндоглоссным.
104
Экзоглоссный выбор равен признанию определённой формы языка со-
циально престижной для ЯР. В определённом смысле выбор отдельного языка связан с его историческим влиянием (воздействием) на ЯР. Тем самым,
факту выбора всегда предшествует формирование престижа ЯД на лингвотерритории ЯР. В конечном итоге, данный тип выбора связан с признанием
роли других языков и в частности их материала для развития автохтонного
языка. Экзоглоссный выбор обусловливает соответственно экзоглоссный характер развития ЯР и зачастую реализует лингвополитическую модель языковой демократии. При выборе экзоглоссии акцент делается преимущественно на развитие статусных характеристик ЯР.
Однако престиж для ЯР не всегда ассоциируется с экзоглоссией. В модели языкового национализма престижным, как правило, выступает прошлая
формация развития титульного языка либо его исторически наилучшее состояние, являющиеся предпосылкой эндоглоссного выбора, который эксплицирует потребность в развитии корпусной составляющей языка.
Известны случаи экзо-эндоглоссного выбора, предполагающего избрание престижного языка, повлиявшего на наилучшее состояние ЯР в прошлом.
Примером может служить избрание галлицизмов, престижных в период конца XVIII – начала XIX вв., для обозначения спортивных терминов в современном немецком языке с целью недопущения употребление англоамериканизмов.
Как явствует из рассуждений, в соответствии с преобразуемым уров-
нем языка следует различать также выбор экстралингвистического (статус) и
интралингвистического плана (корпус). Оба данных типа действительны
лишь непосредственно в момент выбора, ибо впоследствии, как уже отмечалось ранее, корпусные и статусные характеристики тесно переплетаются. В
особенности данный вывод справедлив в отношении статуса заимствованных
единиц, за которыми в ЯР закрепляются статусные характеристики ЯД, могущие измениться в процессе осмысления престижа данного ЯД носителями
ЯР.
Любой из вышеназванных типов выбора имплицирует неудовлетворе-
ние носителями либо субъектами языкового регулирования текущим состоянием языка как симптомом эволюционной динамики последнего периода. Вы-
бор даёт возможность исправить ущербные звенья в языковом развитии, заложить фундамент для роста возможностей языковой системы и оптимального функционирования единиц языка в постоянно изменяющихся условиях
языковой эволюции. Известно, что главным двигателем эволюции является
экономия собственных усилий. Как пишут В.И. Беликов и Л.П. Крысин в
105
труде «Социолингвистика», данная экономия достигается двумя способами:
1
«повышением эффективности собственных средств и созданием новых эффективных средств» [Беликов, Крысин 2001, 16].
Так как рост возможен посредством Чужого, то повышение эффективности собственных средств языковой формы достигается в фазе экзоглоссии,
т.е. активного подражания определённому ЯД. Создание же новых средств
происходит в фазе эндоглоссии, после того как произошёл количественный
прирост языковых средств. Таким образом, экзоглоссию можно охарактеризовать как количественную, а эндоглоссию – как качественную фазу языковой эволюции. Всякой фазе, так или иначе, предшествует языковой выбор,
что подчёркивает его значимость для развития определённого титульного
языка.
Эффективность средств, о которой говорят В.И. Беликов и Л.П. Крысин, является неотъемлемым атрибутом языкового развития и функционирования вообще. Однако следует заметить, что хотя экономия и считается едва
ли не главным принципом языкового функционирования, однозначных критериев эффективности языковых средств не существует. Несмотря на то, что
проблема языковой экономии занимала учёных на протяжении многих тысячелетий, единого понимания термина экономии в лингвистическом аспекте
достигнуто не было, равно как и осознания её пользы для языкового развития.
Ещё в 1972 г. Р.А. Будагов поставил под сомнение тот факт, что принцип
экономии определяет развитие и функционирование языка1. В целом, под
экономией подразумевается замена нерегулярного регулярным [Radford et alt.
2009: 330], т.е. повышение степени логистицизма за счёт снижения в языке
Нерационального (отклонений, исключений, коррелятов нормы), что опятьтаки повышает степень искусственности языков. Вряд ли можно считать универсально эффективными средства языковых форм, являющихся высокоискусственными (апостериорными). Ещё более сомнителен тот факт, что экономия определяет развитие и функционирование таких языковых форм. Ведь
есть предел и экономии, за которым неизменно начинается избыточность, как
предел фазы экзоглоссии, которую сменяет фаза эндоглоссии. К примеру, в
САБА эффективность обеспечивается компактностью, эмоциональностью,
экономией речевых усилий, наглядностью средств выражения и высокой степенью аналитизма. Однако насколько эффективны средства данной формы
языка будут в философском дискурсе, в котором адекватными выступают
См. об этом подробнее: Будагов Р.А. Определяет ли принцип экономии развитие и функционирова-
ние языка? // Вопросы языкознания, 1972. – № 1. – С. 17–36.
106
средства такого консистентного языка, как немецкий, известного своей избыточностью? Экономия вряд ли возможна без избыточности, как и Рациональное в языке без Нерационального. Скорее, они являются сменяющими друг
друга принципами языковой эволюции по схеме «прирост → устранение избыточности → прирост и т.д.».
Забегая вперёд отметим, что и в процессе заимствования, характеризующимся приростом новых, более эффективных средств, и в период эндоглоссии, когда отсекается всё излишнее, экономия и избыточность взаимодействуют весьма тесно: заимствования, как правило, создают пара- и синтагматическую избыточность с автохтонными единицами, а в условиях архаизации
зачастую побеждают более обстоятельные автохтонные дезигнации.
Принцип экономии не следует понимать однозначно как «усечение избыточного количества языкового материала». Ведь при произнесении незнакомого иностранного слова при всей его компактности у носителя ЯР может
возникнуть больше речевых затрат, нежели чем при подборе автохтонного,
более ёмкого, но знакомого эквивалента. В этом случае количественный критерий уступает качественному. Очевидно, что языки экономят по-разному.
Следовательно, за принципом эволюции также стоит выбор, артикулирующий текущую потребность языковой формы в определённом характере развития, а социально престижным для ЯР считается тот язык, который соответствует его эволюционной фазе. Таким образом, и языковой выбор и эффек-
тивность языковых средств являются субъективными категориями языкового развития. Это значит, что в языковой реальности нет ничего универсального, а существование «мирового языка» как универсального субстрата
либо как эталона (универсального стандарта) развития весьма условно.
Тем не менее, как было отмечено в Главе I, в определённом смысле
языки конкурируют между собой за право адекватной передачи явлений и
событий действительности через призму человеческого восприятия. Все языки это делают своим, присущим только им одним способом. Здесь возникает
следующее противоречие: с одной стороны, многообразие является залогом
наиболее точной передачи, с другой стороны, существуют языки, которые
являются престижными ввиду обладания ими своего собственного, наиболее
успешного способа, – развитые языки. Поэтому они избираются более отсталыми в определённом плане языковыми коллективами. В сущности, ни один
язык не может без искажений передать действительность. В этом кроится недостаток человеческого языка, обусловленный тем самым способом мировидения, который А. фон Гумбольдт определил как «эманация духа народа». Но
отдельным языкам всё же удаётся приблизиться к наиболее адекватной пере-
107
дачи, не нарушая главное условие своей развитости: когерентности, или соответствия степени развитости языка духу времени. Так как когерентность есть
материальное свойство языков, т.е. имеет своё выражение на уровне корпуса,
то со временем из данных языков начинается заимствование более удачных
(эффективных) образований. Однако все эти образования отражают лишь характер эпохи. Так, во времена дворцовой поэзии, когда расцветал напыщенный и высокопарный поэтический стиль, САБА слыл бы варварским и кощунственным наречием. Можно констатировать, что языковое развитие
также является субъективной величиной. Иными словами, САБА может
считаться развитым только в условиях доминирования США на мировой
арене.
Выбор САБА, в особенности вынужденный, нередко отождествляют с
политизацией языков. Действительно, засилье англо-американизмов в состав
современного немецкого языка определённым образом связано с тенденциями языковой политизации: многие коммуникационные технологии, включая
глобальную компьютерную сеть Internet, создавались исключительно под английский язык (даже некоторые европейские разновидности латинских символов с диакритическими знаками не были учтены создателями данной сети),
а завоевание Соединёнными штатами международного рынка повлекло за
собой продвижение САБА на международном уровне. Это побуждает многих
зарубежных германистов, в частности В. Фойгта (2000), Л. Гётцэ (2003),
Д. Циммера (2007), говорить об искусственности процесса заимствования
англо-американского языкового материала. Под искусственностью понимается, прежде всего, вынужденный выбор САБА, могущий быть приравненным к
фактору давления МЯ. К. Ажеж в своей статье “English as a Global Language:
Real or Imagined Threat?” («Английский как глобальный язык: действитель-
ная или воображаемая угроза?») (2001) отмечает, что «из всех языков на планете английский самый гибкий и наиболее быстро реагирующий на меняющуюся реальность, и он первый отражает эти [финансово-экономические]
новые реалии» [Hagège 2001]. Необходимо подчеркнуть, что данные качества
САБА не делают выбор объективным, а, наоборот, подтверждают его субъективность. Иными словами, при законодательстве новых языковых мод выбор
средств осуществляется из ресурсов наиболее распространённого, или доступного, языка, а не наиболее простого, каким логически считается автохтонный. Как уже отмечалось в Главе I (раздел 1.2.), превосходство САБА никоим образом не свидетельствует о его объективном сверхразвитии, а лишь
является когерентным условием межъязыкового взаимодействия. Тезис И.
Онхайзера о том, что «английский вобрал в себя особенности ряда языковых
108
систем и тем самым помогает носителям многих других европейских языков
обнаруживать в нём что-то своё» [Ohnheiser 1999, 300], можно причислить
скорее к прихолингвистическим, нежели социолингвистическим факторам.
Пусть это и выбор большинства, но причины данного выбора, тем не менее,
субъективные. Рассуждения В. Шефера о составе идиома САБА (см. раздел
1.2.) также не могут быть отнесены в разряд объективных, так как, во-первых,
даже многие из тех, кто используют САБА для каких бы то ни было целей,
делают это не обязательно потому, что обнаруживают в нём «что-то своё», а
потому что вынуждены это делать. Во-вторых, кажущаяся доступность и понятность английского является не более чем условием для успешной коммуникации, за которой стоит опять-таки давление САБА как МЯ. Безусловно, на
современном этапе развития языков в условиях американизации единицы
САБА во много раз актуальнее единиц прочих языков и даже вытесняют традиционные морфемы греко-латинского происхождения при терминообразовании (ср. в русском термин-неологизм из области правоведения «секьюриза-
ция»), однако факт того, что «собственные слова английского языка находятся в меньшинстве» [Schäfer 2002, 78], можно отнести скорее к признакам современных культурных языков, но никак не к условиям его распространения.
Таким образом, социальный престиж САБА и факт его выбора обусловлены
большей частью причинами экстралингвистического характера. Во всяком
случае, такие интралингвистические факторы, как «гибкость и быстрая реакция английского на новшества» по К. Ажежу, являются вторичными по отношению к его давлению на другие языки и не могут выступать ингерентными (здесь: абсолютными в контексте языкового развития).
Итак, языковая политизация и выбор довольно тесно взаимосвязаны.
Преобразование статуса определённого языка стимулирует его выбор и одновременно делает последний вынужденным. Однако политизацию не следует
понимать как нечто негативное, тождественное насилию. В современном обществе на фоне гегемонии САБА политизация языков стала своего рода мерой контроля их развития, а также неизбежным средством их защиты от более доминантных форм языка. Политизация помогает сохранить статус, преемственность определённых языков и зачастую удержать рамки их распространения. Политизация немецкого языка, проводимая сегодня представителями субъектов культурной политики ФРГ в интеро- и экстеролингвальных
зонах (см. раздел 2.2.1.), позволяет поддержать статус немецкого языка в образовании, хотя и способна вернуть его былой статус языка науки. Практика
доказывает, что предоставленные самим себе языковые формы – даже такие
развитые, как литературный немецкий язык, – даже в интеролингвальной зоне
109
могут быть подвержены вытеснению доминантными формами языка. В экс-
1
теролингвальной зоне политизация немецкого языка выглядит как настоящая
борьба с английским единоязычием в образовательной, экономической, информационной, политической и прочих сферах. Ведь если пустить всё на самотёк, особенно в сибирском регионе, где немецкий имеет достаточно низкий
статус в сравнении с европейской частью России, то этот язык вряд ли изберут в образовании в качестве иностранного, тем более, что давно известно,
что немцы хорошо объясняются на английском. Но как бы ни старались защитники немецкого языка, распространению и изучению языка предшествует
выбор. И чем он привлекательнее, тем больше говорящих будет насчитывать
та или иная языковая форма.
2.2. Анализ состояния современного немецкого языка
в призме его американизации
Как уже отмечалось, под состоянием языка в данной работе понимается
соответствие степени его развития определённому стандарту в конкретный
момент времени. За такой момент в данной работе берётся временной промежуток онтогенеза современного литературного немецкого языка с 2004–2009
гг., равный так называемой детальной синхронии. Целью синхронического
подхода, как известно, является структурно-системный анализ языкового
функционирования, который, по мнению Ю.Н. Караулова, выявляет особенности развития языковой системы, проявляющейся в речевых построениях
[Караулов 1991]. Однако если в эпоху структурализма синхронический аспект
исключал импликацию диахронической (эволюционной) динамики, то сегодня мы констатируем, что ни исключительно эволюционное, ни синхроническое исследование не может быть полноценным. В данной связи целесообраз-
ным можно считать структурно-системный анализ определённого языка в
рамках некоей эволюционной константы на макро-уровне, к примеру, при
сохранении влияния на него конкретной языковой формы – стандарта развития ЯР.
В условиях смены языка-стандарта имело бы смысл проводить анализ
состояния ЯР в момент зарождения тенденции, далее в пике её экспликации и
в динамике затухания. Помощь исследователю в фиксации таких тенденций
должна оказать узусная (не нормативная) лексикография1, а также ортологи-
Словари узуса (лат. usus = употребление) направлены на фиксацию лексических, а также граммати-
ческих и фонетических явлений, характерных для обиходной речи, но не обязательно составляющих
норму литературного языка (ср. узус vs. норма).
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]