Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философский дискурс. Учебное пособие
.pdf
При многоуровневости смысла неизбежна многозначность языковых
единиц, и каждый реципиент выбирает то или иное значение при встрече с той или иной многозначной языковой единицей. Этот выбор и есть
то, что приводит к отказу от объективности декодируемого, универсальности порождённого, это даёт нам личностность, индивидуальность актов смыслопорождения и смыслодекодирования.
По второму правилу, которое Г. И. Богин вывел в своей работе, главнейшим является учет констант субъективности и модальности (как
основных условий индивидуального авторского смыслопорождения),
только при придании объекту исследования данных категориальных характеристик проявляются важнейшие условия и признаки самой ситуации семиозиса (в нашем случае мы более склонны говорить о ситуации
ноэзиса), – все это послужит базой для декодирования смысла как упорядоченной ноэмной иерархической структуры, являющейся абсолютно
мобильной и текучей в актах текстопорождения. При введении в анализ
базисных констант субъективности и модальности сами процессы понимания и декодирования приобретают имманентную индивидуальность,
что даёт основания следовать в анализе смыслопорождения утверждению Г. Фреге о том, что смыслы выражаются, а значения обозначаются.
Именно константы субъективной модальности выстраивают личностное миропонимание, определяет языковую картину мира конкретного
члена лингвокультурной общности, «генезис смысла определяется тем
уникальным отношением человека к окружающему миру, в котором рождается система сложнейших функциональных взаимосвязей (субъект –
объект), динамика которых формирует и составляет смысл» [Вейн, Голубев 1973: 129]. Константа модальности, намеренности в выражении
конкретного содержания, также является неоспоримым условием наличия смысла, она кроется в интенциях, часто неосознанных, проявляющихся лишь в поле ноэматической рефлексии действиях продуцента/
реципиента, все это неимоверно усложняет и нагружает иерархическую
структуру смыслопорождения.
Модальность есть отношение высказывания к объективной реальности, только так смысл вырастает в мире, а значит определяется его
возможное действие и интерпретация у других членов лингвокультурного сообщества, смысловость уходит в мир. «Самые разные эффекты
и впечатления представлены в тексте в качестве причин превращения
тех или иных текстовых явлений в ноэмы» [Богин 2001: 324], это и есть
идентификаторы текстовой информации, опорные моменты для реципиента текста. Перевыражаясь в рефлексивной деятельности целого сонма реципиентов и узуализируясь, они в данной ситуации могут
служить в качестве продуктивной модели порождения смысловых конструктов, и являться в этой структуре модификаторами и катализаторами изменения структуры как целого, неделимого единства.
61
В качестве некой конкретной сущьности, структурирующей связи суперконструкта, выступает константа ситуативности. При распредмечивании этих связей происходит декодирование смысла в рефлективной
реальности реципиента, ситуативность в данном ракурсе всегда субъективна.
Главными условиями возникновения и функционирования смысла
в текстовой реальности служит имманентная речевая многозначность,
возможность языковых единиц выступать в разных контекстах, которая
не является аналогом многозначности языковой, на основе этого возникает текстовая ситуативность. Как отмечал в своей работе Ф. А. Литвин
речевая многозначность является «естественным следствием знакового
характера слова – единицы с неоднородным содержанием – во взаимодействии с функциями высказывания, в котором слово используется в
речи» [Литвин 1984: 108]. Главным условием смыслопорождения в философском дискурсе, да и в дискурсе любой направленности выступает
многогранность и многоуровневость языковой единицы в ткани текста
(ноэматические аспекты различных единиц вербализуются и о-сознают-
ся в конкретном контексте), именно благодаря этому каждый реципиент
в аморфном (не структурированном изначально продуцентом) контексте
не в состоянии разработать единую и непротиворечивую ноэматическую
модель распредмечивания смыслового суперконструкта. Так рождается
интенциальная амфиболия с возможностью бесконечного выбора и актуализации некоторого набора ноэмных характеристик, именно это и есть
важнейший принцип рождения и декодирования смысла.
А. Ф. Лосев помещает смысл в особую сферу рефлексивного бытия. Относительно условий наличия смысла он пишет: «Сфера чистого
смысла, от отвлеченного понятия до художественной формы, есть сфера выразительного смысла, т. е. такого, где помимо первоначального
смысла играет ту или иную роль пребывание этого смысла в инобы-
тии…» [Лосев 1998: 47]. Это ино-бытие есть то самое рефлексивное
бытие, которое столь важно для анализа смыслопорождающих механизмов. Это и есть тот сверх-смысл, трансцендентальный смысл философского дискурса, именно его непостижимость являет бытие-в-мире
весьма спорным и абсурдным на первый взгляд явлением. Некоторые исследователи, например, Н. Л. Мусхелишвили и Ю. А. Шрейдер,
предлагают весьма оригинальную сущностную трактовку феноменологического смысла (образа, текста, понятия, дествования). Высказывается мысль, что безотносительно денотативного значения смысл
является абсурдным феноменом, однако думается, что абсурдность и
парадоксальность выражения отнюдь не является преградой для его
о-смысленности. Смысл существует не только как пред-данность или
пост-данность феномена, он также имманентно присущ ему. Что од-
нако не отменяет принципов придания глубинным структурам смысловости, вчуствования, о-сознания и понимания (деятельного активного).
62
Как мы уже говорили, смысл не доступен прямому наблюдению,
а потому большинство исследователей констатируют и формализуют
семантические представления в качестве сложных граф, узловые элементы которых маркируются как «смысловые атомы», а провалы понимаются как смысловые связи [Мельчук 1999: 10–11].
Акты рефлексивного по-знания в ситуации декодирования являются
главным условием реализации смыслового суперконструкта, впрочем,
мы можем заявить это и о процессе порождения. Это, по Г. И. Богину, и есть ноэматическая рефлексия [Богин 1982], для нас – первичный вид рефлексии в ситуации ноэзиса, опосредующая особое усмотрение и восприятие феноменов как структурированных о-смысленных
конструктов. Это есть рефлексивная реальность (собственный мир,
с субъективными фоновыми знаниями и индивидуальными особенностями познания) без всякого рефлексивного анализа, без проникновения в суть, чистое «разумное» герменевтическое понимание. Никто не
рефлексирует по поводу бытия на данном уровне, этот гипотетический
продуцент или реципиент просто есть (существует).
В условиях индивидуального окказионального смыслопорождения,
вне зависимости от наличия или отсутствия деривационной модели,
сам процесс данного порождения выталкивает продуцента за пределы
ноэматической рефлексивной реальности и выводит к необходимости
осознанной или феноменологической рефлексии. «Это начинается тогда, когда без воли ноэмы складываются в конфигурацию и начинается
интендирование как важнейшая работа вовнутрь-направленного луча
рефлексии» [Богин 1992: 90–104]. Рефлексия в данном случае происходит не только над объективной реальностью, над собственным опытом,
но над собственным текстовым продуктом, над процессом о-сознания
собственного понимания, возникает намеренность усмотрения смысла
в ткани текста – основа герменевтического смыслопорождения.
Именно возможность о-сознания и вос-приятия ноэм как элементов
суперструктуры смысловой иерархии является главным условием к пониманию процессов интендирования, указывает на хронотопические
характеристики в онтологии смысла. Ноэмы, актуализированные в тексте, являются глубинным содержанием, непосредственным смыслом
вербализованного феномена.
Фоллесдаль в своей работе «Понятие ноэмы в феноменологии Гуссерля» пишет: «Ноэмы не воспринимаются посредством наших органов чувств» [Фоллесдаль 1988: 65]. Однако смысл, выстраиваемый в
результате актов порождения и интерпретации, может сохраняться в
рефлексивной реальности не вербализуясь, хотя и воспринимается на
некоем подсознательном интуитивном уровне, на луче ноэматической
рефлексии. О-сознание всех граней смысла для реципиента в данном
случае не является обязательным, но они должны в полной мере о-со-
63
знаваться продуцентом, который обязан отвечать за направленное
воздействие и введение реципиента в ситуацию правильного интендирования. Главное «осмысление» такого акта рефлексии не в восприятии чего-либо, не восприятие самом по себе, как некоем процессе,
а в формировании иерархически сформированного конструкта из интенциально релевантных ноэм. Вслед за Э. Гуссерлем мы понимаем
под данным процессом «феноменологическую рефлексию», предопределяющую герменевтическое понимание как таковое и прогнозирующую определенные «схемы действования» по распредмечиванию и
повторному опредмечиванию смыслов. [Husserl 1965: 127]. Ноэмы как
чистые ментальные конструкты и их анализ являются предметом именно феноменологической рефлексии.
Мы не можем останавливаться на обычном семантическом анализе,
если хотим анализировать смысловой суперконструкт (таким образом,
мы остаемся в поле денотативного значения), при анализе смыслопорождения мы можем опираться на феноменологическую рефлексию
десигнативного анализа. Ноэматические характеристики при десигнативном анализе в герменевтическом акте понимания смысла соотносятся с семантической структурой значения, однако с обязательным
учётом имманентно присущего каждой такой конструкции субъективности, модальности, ситуативности.
Категориальные ноэматические характеристики могут быть представлены только в вербализованном виде в тексте, а потенциальность
языковой системы репрезентируется и реализуется только в текстовой
реальности (семы – чёрная дыра, ноэмы – квазар). Семантический
конструкт заключен в значении единицы в языковой системе. Данный
набор конструктивных элементов можно соотнести с содержанием текста (эксплицитным), но восприятие его не обеспечивает однозначного
вос-приятия смысла. Семный и ноэматический анализ приводит к получению разных данных и должен предприниматься на разных этапах
исследования (семный анализ ничего не даёт и не работает на текстовом уровне).
Важную роль в философском дискурсе с точки зрения наличия смысловости и придания о-смысленности всей ткани текста играют микроконтексты употребления концептуализируемых понятий. Ситуация порождения, вживания, сам ноэзис, снятый в рефлексивной реальности
именно в том ракурсе, в каком они предстают в практике мыследействования продуцента этого текста, есть ещё одно условие существования
смысла.
Лакан справедливо утверждает, что мы очень мало знаем о языке.
Очевидно этот факт связан с тем, что вербализация часто рассматривается независимо от образов, схем действования по созданию структурированных образований и вчувствований, обладающих безмерно
64
большими возможностями к порождению смысловости, нежели языковая система. Важным условием обогащения наших знаний о языке
(вербальном) является включение во внутреннюю форму слова, помимо значений именно смыслов, образов, действий (как интуитивных, так
и о-сознанных), чувств. При таком идущем от В. Гумбольдта, А. А. Потебни, Г. Г. Шпета понимании языка, слова, текста, открываются новые
возможности интерпретации, переосмысления и порождения.
Феноменологическая филологическая герменевтика как новая форма анализа раскрывает глубинное сущностное содержание текста и
ноэматическую структуру смыслопорождения. Для филологической
феноменологической герменевтики при о-смыслении иерархической
ноэматической структуры между ноэмами даже денотативно равнозначных понятий наблюдается различие, именно поэтому характеристики восприятия тех или иных элементов необходимо получать лишь с
характеристикой сопутствующей объективной реальности.
Все рассмотренные нами константы смыслопорождения, выступающие как условия и структурные модели построения смысла, являются
многогранными, но не многоуровневыми образованиями (их дальнейшее членение невозможно), вос-приятие той или иной грани ноэмы не
дает понимание смысла как целого, это возможно только в интенциальном акте текстопорождения или понимания текста при феноменологической рефлексии, с самими связями и отношениями, возникающими в
иерархической структуре между ноэмами.
Верные тактики интендирования представляются, таким образом,
приоритетным условием и принципом корректного смыслообразования,
да и самого наличия глубинного многомерного содержания. Действование на третьем уровне абстракции в отношении вновь порожденных
смысловых конструктов обусловливает по-нимание и о-сознание самого продукта, не только в отношении денотатов, но и на последующих
уровнях – в рефлексии над вербализованным в знаках и символах содержанием, в текстах-ментальных-конструктах. Данный вид рефлексии
порождает прото- и метасмыслы текстов на грани и за гранью понимания, которые будут описаны нами ниже.
Реально вербализованные и эксплицитно существующие в ткани
текста грани смысла не позволяют постичь глубинный смысл, который
невыводим из объективного опыта (получаемого в результате простого прочтения), но данное внутреннее содержание можно раскрыть и
распредметить в результате правильных тактик интендирования. Каждый из рефлексивных актов, вне зависимости от того, является ли он
феноменологическим или ноэматическим, дополняется приращением
субъективности, модальности, значимости, прнактически безграничным
расширением ситуации ноэзиса («игрового» смыслопорождения, переразложением этимологических основ, герменевтическим кругом и т.д.).
65
Главными условиями порождения смысла в текстовой реальности
и соотнесенности его с объективной реальностью являются ситуативность, субъективность, ноэматичность, модальность и интенциональность, которые также выступают в качестве особых структурных связей
в метаединицах смыслопорождения и смыслодекодирования (как особые алгоритмические модели).
В. Условная рефлекторная деятельность языка
в философском дискурсе
Как известно, понятие «смысл» неоднозначно. Даже одна мысленная
конструкция, образ, представление могут иметь различную интерпретацию в зависимости от обстоятельств, точки зрения, условий, контекста,
от психического состояния, от познавательных тенденций и т.п., поэтому есть необходимость определить простую и достаточно однозначную
исходную позицию.
Общепринятым и устоявшимся считается представление об условно-рефлекторной деятельности языка (далее: УРДЯ) [Истодин. URL:
http://www.aicommunity.org/reports/ysto/emerg/emerg2.php]. На этой основе сделана попытка проследить с учетом возможностей языка и его
способности к абстрагированию возникновение «смыслопорождающих» способностей и их совершенствования, учитывая отображения в
сфере мышления условно-рефлекторной деятельности.
Следует отметить, что последовательность возможных реактивных
восприятий и реакций, связанная с УРДЯ, исходя из заявленных целей,
рассматривается здесь в упрощенном виде как цепочка последовательно связанных ситуаций, при прохождении которой путем выполнения
определенных действий (которые подразумеваются) требуется достичь
конечного результата. Мы попытаемся выявить в данном параграфе отличия в смыслопорождающих потенциях обыденного языка (ядерной
области реализуемых значений, без ноэматической нагрузки) и пограничных возможностях (содержательных новообразований в языке философии), на основе которых и построено большинство экзистенциалистских текстов.
Попытаемся рассмотреть реализацию концептуальных окказиональных образований в повседневном речевом акте. Например, имеется
ситуация, когда надо из ситуации A перейти к ситуации Z, но непосредственной связи между A и Z нет.
А -> Е,
Е -> К,
К -> Z.
а есть только опосредованная,
А -> E ->К -> Z. (4)
Несмотря на положительные результаты предыдущего опыта, даже
усвоив всю цепь, на каждом шаге надо производить реальное действие,
66
так как выполнять последующие действия в цепи можно (при линейном
развитии речевого акта, т.е. не имея общих знаний о структуре, а не
только о системе ноэматических отношений в тексте), только попадая в
фиксированную реальную ситуацию.
Другая особенность. Если не воспроизводится одно из звеньев (ситуация для дальнейшей реакции), то цель для создания последующей
ситуации не может быть реализована. Эти рассуждения дают основание считать, что реальная разговорная речь, бытующая в повседневном общении, не обладает способностью осмысливания и абстрагирования в той же степени, что и философский дискурс и, следовательно,
смыслопорождающая деятельность по отношению к концептуализации
и введению в узус окказиональных образований не может быть осуществлена.
Язык философии, в отличие от обыденного речевого общения, может
в плане развития обрести способность «посмотреть» на цепь условных
рецепций и реакций как бы со стороны, удерживая её в разреженном
поле пограничного словоупотребления. В результате у него может возникать и откладываться обусловленный конкретной ситуацией смысл
(именно смысл, который затем, вполне вероятно, обретёт некоторое
значение, закреплённое в языке, однако не потеряет живости и возможности новых образований по вновь открытой или же по-новому переосмысленной деривационной модели) выполняемых действий.
Если говорить более детально, то язык философии предоставляет
возможность перехода с одного интеллектуального уровня на другой, таким образом, находясь в ситуации А, реципиент может мысленно попасть
в ситуацию Е и оставаться в ней, не предпринимая для этого реальных
действий по переходу от ситуации к ситуации. Находясь мысленно в ситуации Е, он догадывается, что из нее таким же образом можно попасть
в ситуацию К, а из К в Z (подобная возможность появляется при наличии в языке возможности чётко прослеживать структурные связи между
элементами, что, очевидно, невозможно в «хитросплетениях» ядерной
зоны языка, однако периферийная зона, благодаря разряженности и
сохранению деривационных моделей, о которых обыденный язык уже
«забыл», предоставляет полный обзор «с высоты птичьего полёта»). Из
этого следует, что именно в философском дискурсе существует реальная
возможность построения своего рода ментальной (идеальной) «модели»
и фактически вырабатывается смысловое (отвлеченное) содержание пошаговой связи от А к Z (как «свернутое представление»).
Можно предположить, что окказионализм на данном этапе (при порождении нового смысла вне зависимости от способа его создания) вводится потому, что, обладая аналогичной сознанию двойственностью, он
отличен от сознания тем, что с ним можно иметь дело в плане эксперимента, в качестве «пробного тела», открывающего доступ к сознанию.
67
Тогда возникает вопрос, при чём здесь вообще сознание? Существует
«ментальная необходимость», которая ориентирует на определенное
понимание сознания или на работу с сознанием. Это «необходимость»
своего рода «борьбы с сознанием», в результате которой сознание перестает быть чем-то спонтанным, автоматически функционирующим,
становясь «метасознанием», работающим с пограничными возможностями языка.
Главная отличительная особенность философского дискурса состоит здесь в том, что он способен, отображая в сфере уже «третичной»
абстракции, мысленно воссоздать и удерживать как элемент существующей «прозрачной» структуры «текущую» ситуацию, не имея её в действительности, и на этой основе продвигаться к следующей, соединяя
их мысленно, что является основой для абстрагирования и смыслообразования.
Язык философии относится к особому классу таких феноменов, которым принадлежит и сознание, но не обыденное, оперирующее значениями и реализующее их в речевом акте, а некое, как мы уже говорили,
«третичное», абстрагированное не только от мира вещей, но и от бытования языка. Это такие феномены, которые могут функционировать
лишь при условии существования каких-то метапредставлений о самих
представлениях (значениях). Подобные метапредставления могут рассматриваться как некий вторичный метаязык. Здесь метавысказывания
в «объективной форме» могут существовать в виде фиксации прагматических и ноэматических связей на границе языка и ситуации, т.е. в
виде метапрагмем и метаноэм, но не знания о языке (или сознании),
а условия «работы» языка [Бредихин 2005: 84–102].
Учитывая сказанное, можно в целом считать, что соединение и удерживание ситуаций и обстоятельств выполнения определенных языковых (интерпретирующих или порождающих) действий позволяет продуценту философского текста объединить и возвести их в некое единое
сжатое представление. Как правило, это представление, не выражаемое в терминах обыденного языка описания конкретной действительности, т.е. настолько абстрактное, что в языке повседневности ему не
находится места и разворачивать его (воспроизводить деривационную
модель) имеет смысл лишь тогда, когда это неизбежно.
Подобный переход и вообще оперирование со смыслами при желании можно выразить с помощью формальной записи, используя оригинальные символьные «конструкции». Естественно предполагать, что
способность языка философии выстраивать отвлеченное отображение
цепи условных реакций выработалась не сразу. В результате освоения
возможностей (при условном понимании языка и всех его деривационных возможностей) можно предположить, что у реципиента возникает
способность определять, что все узлы смыслопорождения могут быть
68
связаны некоей «характерной» связью, абстрагированной от ее реализации, связывающей феномены (это аналогично абстрагированию от
свойств предметов при арифметических действиях и переходу к отвлеченным количествам). Выявление подобной связи тоже соответствует
выработке определенного смысла, соответствующего существованию
причинной зависимости. Иными словами, такого рода смысл может
применяться для представления и обозначения причинно-следственной связи между ситуациями, событиями, явлениями.
То, что цепочку реакций можно, с одной стороны, воспроизвести
мысленно, а в действительности реализовать только завершающее
действие или просто мысленно определить это действие или результат
без выполнения промежуточных действий, приводит, к интуитивному
представлению о существовании также «особой» связи между элементами мышления. Эту связь принятот называть логической (в более широком смысле, логического следования). По характеру зависимости она
аналогична причинно-следственной связи, но соответствуюет более
абстрактному уровню (который мы выше уже попытались определить
как третий уровень абстракции). Такой уровень абстракции позволяет
образовывать новые логические связи и структуры из отвлеченных элементов мышления, фигурирующих на предшествующих уровнях, соответствующих терминам и понятиям.
Представления о феномено-ситуативной-связи и логической связи
интуитивно трансформируются в сознании в единую универсальную
связь и комплекс типично философского (структурированного, иерархического, феноменологического) миросозерцания, а что ещё важнее, такого же отношения к языку, который используется в языковой деятельности. Однако не следует понимать данное отношение как техническое
(как его определяет для М. Хайдеггера в своих работах В. П. Литвинов)
[Литвинов 1986: 82–87].
Объединение цепи условных реакций в компактное представление,
которое в реальности соответствует результативным действиям, означает не что иное, как осмысление своей языкотворческой деятельности
и выработку смысла, основанную на условно-рефлекторной деятельности языка. На этой основе можно выразить адекватное для данного случая понятие смысла. Содержательное представление, скрепляющее
мысленную структуру (конструкцию), отображающую структурные отношения действительности в определённом контекстуальном окружении,
можно назвать смыслом.
Мысленная конструкция и смысл в силу зависимости его от содержательной стороны этой структуры (и контекста) образуют как ассоциированные друг с другом составляющие неразрывное целое. Конкретный
смысл приписывается определенной мысленной структуре, ассоциируемой только с этим смыслом. При изменении условий ассоциирования
69
«смысловое содержание смысла» как представления может изменяться. Сами эти условия можно также назвать контекстом. При этом мы
должны абсолютно чётко понимать, что смысл, в отличие от значения,
не есть закреплённая в языке структура, он является свободным и «плавающим», т. е. смысл есть не семантическое, а ноэматическое образование. Главное свойство смыслов (как представлений, отражающих
смысловое содержание мысли) в том, что их можно воспроизводить,
анализировать и манипулировать ими, образуя новые конструкции, не
обращаясь к реальному функционированию значений слова.
Язык философии при создании и концептуализации содержательных
новообразований может самостоятельно связать последовательность
звеньев «стимул-реакция» и выявлять теоретически те или иные последствия при мысленном соединении последовательности определенных ситуаций и феноменов. Движущей силой формирования или
выявления смыслов служит когнитивная активность пограничной области языка. Следовательно, поскольку смысл находится (фигурирует) в
сфере отображения третьего уровня абстракции, можно обоснованно
полагать, что смысл является феноменом, фигурирующим не в сфере реальности, а в сфере идеального, образованной живой подвижной
«порождающей и каждый раз заново рождающейся структурой языка»
[Янко-Триницкая 1975: 414]. Тем не менее, следует считать, что смысл
реален для самой пограничной структуры, а конкретное его содержание
субъективено; следовательно, для другого субъекта этот конкретный
смысл может отсутствовать. Если предположить, что смыслы могут существовать независимо от интеллектуальной языковой порождающей
деятельности, то затруднительно понять, как они появляются и продолжают существовать уже в узусе.
Для выявления опосредованной связи порождающей языковой деятельности и смыслов как таковых необходимо описать саму структуру
подобных отношений, для краткости обозначим выражение «содержательная структура отношений» термином «контент», означающим
содержимое, для которого определяется или вырабатывается смысл.
Смысл рождается в результате интерпретации контента, «контента» не
только мысли как структуры, но и, как предполагается, отображения,
представления, образа и т.п. Интерпретация как создание отвлеченного
и сжатого структурированного представления, ссылающегося на породившее его содержание, приводит к пониманию, при котором происходит «восхождение» на метауровень или, как иногда говорят, совершается «метасистемный переход» [Бредихин 2010: 130].
Структурирование (хотя происходит неявным образом) предполагается неотъемлемым (неизбежным), поскольку иначе не будет возможности достаточно просто и однозначно сопоставлять смысл и исходный
контент. (Предположительно, гораздо легче абстрагировать структуру,
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]