Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философский дискурс. Учебное пособие
.pdf
Морфосинтаксические и семантические факты следует непосредственно рассматривать при подобном анализе. Каждая модель располагает различные аргументы на места важнейших тематических ролей
в разложении, которые определяют различное связывание прямого дополнения. Кроме того, пример (8b) включает пример (8a), если основываться на «соположенных парафразовых отношениях».
Однако использование этого подхода проблематично по нескольким
причинам. Во-первых, если мы вспомним вышеперечисленные два варианта, влекущие за собой, по крайней мере, несколько степеней влияния для обоих участников. Однако пример (8) не отражает влияния
импликаций на любого участника, остается также не определённым
порядок декодировки различия между полным включением и тематической ролью локативности. Во-вторых, абсолютно непонятно, какое
влияние закодировано в примере (8b), который постулирует появление
тематической роли локации для отражения некоего состояния. Но почему это состояние интерпретируется как состояние абсолютного заполнения места тематической роли, а не какого-либо другого состояния
(например, частичного заполнения), неясно. В-третьих, не объясняется, почему отношение в примере (8) представлено ПОСРЕДСТВОМ
отношения в противоположность некоторому другому отношению. Так,
Кёниг и Дэвис акцентируют внимание на том, что (в варианте данного
анализа Пинкера) выбор этого отношения становится мотивированным,
прежде всего, из-за потребности понять геометрию правильного разложения, и они именуют такие отношения «синтаксическими диакритическими знаками» (Koenig, Davis 2006: 75–76). В принципе, нет никакой
причины настаивать именно на подобных отношениях внутри высказывания. Например, если мы просто используем отношение ПРИЧИНЫ,
а не ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫЕ отношения (по-видимому, они семантически эквивалентны), то для примера (8) мы могли установить структуру,
как в примере (10) однако с релятивной обратной связью.
(10) Die Zeitlichkeit spannt das Dasein mit gewissen Kategorien.
[[x причина [y, чтобы быть в z]/ANGESPANNT]] ПРИЧИНА [x причина
[z, чтобы быть в СОСТОЯНИИ]]
В-четвертых, вспомним, что этот анализ основан на ошибке количественной (но не качественной) неопределенности локативных партиципантов, зависящей от имманентно присущей валентности, где
локативный член понимается как простое множественное число или
неисчисляемое существительное, и, таким образом, не может быть
определён в терминах количества. Это усложняет возможность понимания общего количества влияния для локации. Но когда локатум понимается как количественно определенная именная группа (например,
определенное имя существительное с особым типом исчисления), понятие общего объема влияния применяется также для локации, как это
171
представлено в примере (8). В этом смысле «соположенные парафразовые отношения», предложенные Бет Левин и Малка Раппапорт Ховав, должны быть релятивны каждому из приведенных в высказывании
аргументов, которые фактически представляют свойства импликационного различия, которые в данном конкретном случае и подвергаются
анализу, и которые должны быть основаны на чередовании аргумента
или косвенного чередования более широко, согласно принципу морфосинтаксического согласования. Следовательно, существует множество
причин, не охватывающих импликационные различия свойств чередования аргумента или косвенного чередования.
Жан-Пьер Кёниг и Энтони Дэвис, основываясь на изучении репрезентации аргумента в высказывании, закономерно предполагают, что
глаголы местного действия, включающие в свою семантику вариативный (изменяемый в зависимости от конкретной ситуации семиозиса и
своей валентности) локатум, многозначны, и значение между изменением местоположения и изменением состояния посредством изменения локации, которое они кодируют через разнообразные лексические
включения, аналогичны тем, что показаны в примере (11).
(11)
Однако нам не удается объяснить обычным способом, какие импликации изменяются для каждого глагола или чередования, даже приняв
то, что существует некая ключевая роль (KEY). Свойство участника, подвергающегося воздействию (UND), мотивировано некоторыми характерными импликациями; представления в примере (11) не объясняют, какие
характерные импликации связаны с KEY. UND в любом варианте чередования, которое охватывало бы соответствующие различия, не объясняет,
172
ни какие характерные импликации мотивируются другой особенностью
UND, ни почему последние ведут к импликационными различиям. Кроме
того, в этом анализе не ясно, почему use-rel и spray-ch-of-state-rel, пред-
ставленные в варианте spray
, и отсутствующие в варианте spray
with
loc
начиная с манипуляции местоположения агенса и, по крайней мере, частичного влияния на обоих участников, являющихся, по-видимому, инвариантными при чередовании, являются не включёнными в данную схему,
то есть этот подход не охватывает тот факт, что оба участника, по крайней мере, частично включены в оба варианта. В то время как Ж-П. Кёниг
и Э. Дэвис приводят доводы в пользу этого анализа, необходим другой
подход, который позволяет, не вовлекая немотивированные отношения
средств изменения состояния, независимо представить ключевую роль
(которая направлена на те же цели), и эта роль не эксплицируется, таким
образом, ключевая роль сама по себе – только потенциально является
иным «синтаксическим диакритическим знаком».
(12)
,
173
Представления Пинкера приведены в примерах (12a) и (12b), соответственно, где более важный второй участник СОБЫТИЯ является
темой в одном событии и реципиентом в другом. Таким образом, получаем чередование, в котором участники связаны с объектом, стоящим
непосредственно после глагола (косвенная реализация или реализация второго объекта в двойной надстройке объекта).
Широкий диапазон чередования Пинкера наслаивает одну структуру
на другую. Различные подтипы переменных глаголов ограничены некоторыми правилами, из чего следует, что основная модель включает
дополнительные особенности, чтобы охватить семантические особенности разных классов глагола. Пинкер утверждает, что косвенные варианты переменного чередования с глаголами, которые описывают понимание причинной обусловленности потенциального обладания (CoP),
и данная обусловленность напоминает направленное движение, прекрасно разъясняются при использовании подобного анализа. Однако
этот подход не объясняет свойства импликационного различия. Косвенные варианты являются приемлемыми в контекстах тех вариантов косвенного дополнения, где это необходимо, в частности, относительно так
называемого эффекта «Лондонского офиса», где варианты косвенного
дополнения являются приемлемыми только с неодушевленными получателями, если они интерпретируются как живые (способные к некоему
варианту реципиентной тематической роли). В то время как косвенные
варианты могут использоваться с неодушевленными получателями или
на основаниях реципиентной или локационной тематической роли:
(13) a. Das Dasein gibt der weiteren Abhandlung den folgenden Modus…
b. Das Dasein gibt den folgenden Modus in Rahmenbedingungen
solcher Fragenabhandlung …
В то время как эти два представления в примере (13) предсказывают, что косвенные дополнения не должны быть совместимы с неодушевленными получателями (при условии, что ABHANDLUNG не служит
первым аргументом предиката GEBEN), они не указывают на тот факт,
что косвенный вариант описывает супернабор событий, представленный косвенным объективным вариантом. Они не объясняют того, что
может произойти как в примере (13a) с теми же контекстами, так и в
примере (13b), но не наоборот. В принципе, представления в примере
(13) позволяют определить возможности каждого варианта, являющегося способным описать событие так, как другой не может.
Проблема этого подхода состоит в том, что эти два представления
не имеют семантически очевидных путей отношений друг с другом, так
чтобы не существовало вообще возможности возникновения импликационных различий.
В конечном счете подходы разложения не охватывают свойства импликационного различия чередования аргумента или косвенного чере-
174
дования, потому что они, прежде всего, полагаются на структурные
巰
曄巰
愴巰
昦巰
搥巰
從巰
嫊柍
庘柵
различия между соаргументами в разложении (как описано Ж-П. Кёнигом и Э. Дэвисом (2006)), в специфичности их относительной соположенности, для того, чтобы установить факты реализации аргумента. Но
решающим фактором является относительная соположенность, которая не связана ни с каким участником семантического разложения, на
котором основано большинство лексических импликаций с участником
события, являющимся более свободным и облигаторным.
В. Возможность интерпретации философского дискурса
в различных языковых системах
Для понимания особенностей смыслопорождения и декодирования
концептуализируемых понятий важно привлечение реалий иной культуры, позволяющее создать отчетливое представление о сути объекта исследования. В этом аспекте мы анализируем понятия японской
философии и определяем характерные особенности их порождения и
концептуализации в узуальном и неузуальном употреблении. Вербализация и репрезентация в японской лингвокультуре с помощью различных иероглифических знаков рассматриваемых нами концептов характеризует их важность для данного сообщества. В энциклопедических
словарях список знаков репрезентантов исчисляется десятками. Точное число их невозможно назвать, поскольку, кроме непосредственно
иероглифов, существуют и сложные понятия с данными ключами.
В качестве примера разберем вербализацию концептуализируемого понятия «смерь» (экзистенциальное Не-бытие у М. Хайдеггера das
Nicht-mehr-in-der-Welt-sein). В качестве исходного возьмем иероглиф
си и другие контаминированные лексемы, созданные соположением данного иероглифа с другими, объясняющими характер происшедшего события. По-другому дающими обертоны смысловой структуры и
классифицирующими понятие «по причине» становления данного феномена:
на войне /в бою (а кроме того, и воин как таковой, что раскрывает дополнительное понятие Sein-zum-Tode – Бытие-к-смерти как форму су-
ществования Dasein),
смерть от холода,
обертонами конкретизирующих факторов можно продолжать практически до бесконечности.
Помимо отдельных понятий, которые вербализуют конкретные формы небытия как экзистенциальной смерти
для понимания простого Небытия, необходимо еще и учитывать особый вариант
ны, которое обычно связывается со сменой состояния Бытия в огне
хэнси – насильственная смерть,
бё:си – смерть от болезни,
се:си – смерть от ожога. Подобный список с
– дзякумэцу (как буддийского Небытия или нирва-
сэнси – смерть
кёму – ничто, хотя
то:си –
175
– сгореть дотла (букв. взвиться дымом
巰
небытия)). В данном случае мы имеем дело не с трансформациями суперструктуры самого смысла, а с метафорическим переразложением,
как например:
мада яритай кото-ва иппай ару нони дзинсэй-но накаба-дэ кэмури-ни
натта – была еще куча дел, которые хотел сделать, но рано умер
(букв. «в середине жизни стал дымом») (Перевод «сгорел» не адеква-
тен, так как подчеркивает активную деятельность ушедшего из жизни,
чего нет в японском фразеологизме).
софу-мо кусаба-но кагэ кара кадзоку-но мина-о мимамоттэиру кото
даро: – и дедушка из могилы (букв. «из тени от листьев травы»),
наверное, смотрит за всеми членами семьи.
фуки-но кяку то нару – стать посетителем, который не возвращается.
В последнем примере обращает на себя внимание слово
гость, посетитель, данное понятие раскрывает понятие Zeitlichket des
Daseins – времености Бытия-в-мире, придает обертон временных ха-
рактеристик бытийности и коррелирует с воззрениями М. Хайдеггера.
Именно на подобных герменевтических мотивах построена философия
Дзен, объясняющая феномены японской культуры (камикадзе). Хотя,
по мысли исследователя М. Нумано, «страна уже сняла рекламный щит
оригинальности и непонятности». Однако и в настоящее время существует феномен
хожее мы можем найти и у Шекспира (влюбленные Ромео и Джульета).
В этом смысле (сложном для понимания) для представителя японской лингвокультуры
жизнь трудна, (а) смерть легка, и порождения герменевтического круга
в рассмотрении вопроса о Бытии
но-ва сиару – (все, что) имеет жизнь – имеет смерть.
В иероглифе
языки как понятие «смерть», имманентно присутствует ноэма «прекращение функционирования», которое в полной мере проявляется, например, в таких словах, как
сихо: – закон, утративший действие.
– синдзю (самоубийства по сговору), нечто по-
сэй-ва катаси си-ва ясуси –
си, трактуемом при переводе на любые западные
сикадзан – недействующий вулкан,
кяку –
сэй ару мо-
176
Это никогда не отрицание, не деструкция, а лишь переход в другое
巰
состояние, и вербализация этого феномена находит отражение даже
не в формировании понятия искуственными средствами, не порождением новых деривационных моделей, как это свойственно М. Хайдеггеру,
а внутри суперконструкции, зачастую без перераспределения ноэм, ведь
актуализация произошла ещё при становлении понятия, и эти ноэмы уже
составляют ядерную структуру, достаточно лишь использовать иероглиф
в составе сложного конкретизирующего понятия. Лексемы с компонентом
си, всегда рождают ноэматическую рефлексию не только над самим
понятием, но и над аллюзивным рядом, над человеком. Поэтому предотвращение перехода к данному состоянию есть всегда действие, вербализуемое без использования данного иероглифа
– это всегда
спасение жизни иноти-о сукуу – букв. спасать жизнь.
Однако и с европейским типом мышления на пределе в японской
лингвокультуре можно найти параллели, например, знакомая каждому
пословица
нидо сыну кото-ва ариэнай итидо-но си-ва сакэрарэнай, которая
на русский язык переводится прямым устоявшимся эквивалентом «Двум
смертям не бывать, а одной не миновать!» (Когда русские употребляют
эту поговорку, решаясь сделать что-то рискованное, следует переводить
ее более подходящей в таком контексте
доку-о ку-
ваба сара-мадэ, букв. «если есть отраву, то уж до (дна) тарелки»).
Рассматривая другое концептуализированное понятие японской
философии и культуры (мы уже говорили о нем выше – это концепт
ЧЕЛОВЕК), важно прояснить, какие лексемы служат для вербализации
данного понятия, ведь каждая интерпретация здесь зависит от вертикального контекста философского направления, а также от ближайшего
горизонтального контекста употребления.
Самое общее и наиболее употребительное в речи
– хито, имеет
вполне тривиальное и конкретное словарное значение, им обозначают
реального человека или человека как представителя homo sapiens.
Точно так же, как и в русском языке, лексема «человек»,
хито
обозначает либо взрослого человека, либо человеческое существо безотносительно к гендерной характеристике:
кими-мо хито-то натта идзе: дзибун-но гэндо:-ни сэкинин-о оттэикитэиттэ хосии – хотелось бы, чтобы ты, став взрослым, нес ответственность за свои слова и действия.
* Примечательно, что в толковых словарях при объяснении значений слов, вклю-
чащих обозначения человека посредством других слов, используется как ключевое.
177
Данная лексема часто используется с дополнительными обертона-
ми, допустим, «чужого» человека:
хитогото – чужие дела,
хитодзума – чужая жена, замужняя женщина,
хитонами хадзурэру – отличаться от (других) людей,
быть не как все.
Даже в простом пространственном указании на предмет, явление,
человека (на место где происходит действие), представитель японской
лингвокультуры обязательно детерминирует главный критерий оппози-
ции
ути (свой), сото (чужой), а также имманентное противопо-
ставление «внутренний-внешний».
Подобная оппозиция, как было неоднократно показано, достаточно
универсальна и присутствует в концептуально-валерной системе любой лингвокультуры, она является ключевой в ядерной зоне данного
поля и ассоциируется с противостоянием «добра» и «зла» соответственно, но «зло» не полностью покрывается восприятием «чужого», да
и понятие «чуждого» не всегда есть враждебное или плохое. Говоря о
любом явлении в самом широком смысле вплоть до абстрактного понятия, представитель японской, да и любой иероглифической лингвокультуры, прежде всего, детерминирует, в чьей сфере – в его собственной,
поблизости от собеседника или вдали от них обоих это явление имеет
место быть, и в зависимости от его относительного месторасположения
употребляет то или иное указательное, определительное или вопросительное местоимение. В этом смысле оппозиции европейских языков в
«определенности/неопределенности» соответствует оппозиция «свой/
чужой», хотя они и не тождественны. В японской языковой картине
мира определяющим моментом является расширение поля восприятия
действительности: то, что рядом со мной, то, что находится подальше,
то, что находится совсем далеко. Причем, и именно это важно, такое
расширение подразумевает не только пространственные параметры.
Подобное разделение не носит абсолютного характера и отнюдь
не являет собой вербализацию враждебности по отношению к чужому (даже, скорее, иному). В этом случае лишь констатируется принадлежность кого-либо или чего-либо к чуждому сообществу. Некто может
быть своим с одной точки зрения и чужим – с другой.
Фактически лингвокультурным сообществом иероглифики (в частности японским) детерминировано признание существования отличных
друг от друга норм и правил, как внутри группы, так и вне её, а значит, и
нормированного, правилосообразного действия по отношению к своим и
к чужим, для примера возьмем выражение
усо-мо хо:бэн –
и ложь тоже приемлема, букв. и ложь – способ. По мнению Сакаия Т.,
«справедливость носит относительный характер» [Сакаия 1991: 151].
178
При анализе процесса порождения и декодирования текста в японской лингвокультуре нами учитена имманентно присутствующая в концептуально-валерной системе иерархическая структура (вертикальная)
социальных отношений, в дополнение к которой имеется и горизонтальная структура, которая всегда определяется пространственной и
социально-культурной близостью или дистантностью. По сути, анализируя текст японской философской традиции, получаем в дополнение
к имеющимся типам хронотопа: 1) продуцент – реципиент, 2) действующие лица порожденного текста между собой, 3) действующие лица
порожденного текста – реципиент, 4) продуцент – действующие лица
порожденного текста, – еще один.
Лексема
хито используется, как правило, при наличии некоторых конкретизаторов, если дается некая качественная характеристика
субъекта, выделяющая его среди других субъектов.
Это могут быть определительно-указательные
местоимения
ано, соно и коно, образующие с иероглифом хито личное
местоимение «он», включающее значение пространственно-временной
соотнесенности:
то – он, тот (этот) человек,
анохито – он, тот человек,
конохито – он, этот человек.
сонохи-
Очень часто уточняющими характеристиками являются разнообразные
определения.
О конкретности, имманентно присутствующей в самом составе кон-
структа смысла
хито, свидетельствует достаточно частое его употребление по необходимости в форме множественного1 числа, данное
понятие имеет несколько вариантов вербализации:
редупликация
присоединением суффикса тати –
хитобито;
хитотати.
Причем данный иероглиф может означать не только субъекта как такового, но и его внутренний мир, духовные качества в таких корнесложных словах, как
нингэн и
дзимбуцу.
В этом ракурсе интересно рассмотерть в качестве примера высказывание о индивидуальном языке, или, по крайней мере, индивидуальном
тезаурусе конкретного человека:
хитори-но
(1) нингэн-ва, соно (2) хито-нари-но гои-о но:тю:-ни сонаэтэиру – отдельно взятый /букв, «один»/ человек (1)2 имеет в мозгу лексику, характерную для (именно) этого человека (2).
Лексема
роглифа
1
В японском языке существительное без показателя множественности в зависимо-
сти от контекста может обозначать и единственное, и множественное число.
2
То есть «один человек из множества (нингэн)».
нингэн, образованная присоединением к хито ие-
интервал, промежуток, может употребляться в смысле
179
«человек» как homo sapiens, когда необходимо выразить отличие человека от механизмов, неких нечеловеческих, неземных существ, или же
животных:
яся-mo-ea нингэн ни гай-о насу бо:акуна маруй то иу – яся – это разновидность
злых демонов, которые вредят людям;
варэварэ-но суму нингэн сэкай-о букке:-дэ-ва «сяба» то ебу – мир людей,
в котором мы живем, в буддизме называют «сяба».
Употребляя в смысле «человек» понятие нингэн, носитель японской лингвокультуры, прежде всего, будет иметь в виду (о-сознавая эту
имманентную данность) некое математическое «множество» людей,
так можно сказать о субъекте, который относится к некой общности,
объединенной по конкретному признаку, и члены которой имеют имманентно присущее каждому их них общее качество:
нингэн-но дэкиру дзэнреку-о цукусу –
сделать все, что в человеческих силах;
икитэиру нингэн-э-но аи – любовь к жи-
вым людям.
Сочетание нингэн правилосообразно употребляется в отвлеченном контексте, имея при этом некий собирательный оттенок в своем
ноэмном составе, в отличие от у данного понятия отсутствует множественное число, оно никак не вербализуется и осознается на уровне
ноэматической рефлексии в составе ноэм-культурных-основ:
нингэн-ни-ва аямари-ва цукимоно
да – человеку/людям свойственно ошибаться;
нингэн-но гэнго то иу моно-ва... –
то, что определяется как язык людей...
В некоторых устойчивых словосочетаниях хито и нингэн могут быть взаимозаменяемыми. Рассмотрим два классических примера:
карэ-ва хито-га ий – у него хороший характер / тот
человек – хороший человек.
Подобная ситуация может найти и другой вариант вербализации:
анохито-ва нингэн-га ий.
В первом варианте иероглиф хито является рематическим подлежащим, а местоимение
карэ – он – темой высказывания. Во втором
контексте некий конкретный человек, который и есть тема высказывания, обозначается иероглифом хито с указательным местоимением
ано, при этом корнесложное
нингэн – является рематическим подлежащим. В данном конкретном случае большинство носителей японской лингвокультуры не видят разницы между двумя высказы-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]