Философский дискурс. Учебное пособие

В аспекте смыслоформирования (и в порождении, и в восприя­тии) специфика дискурса как художественной, так и философской на­правленности (кои и составляют наш особый интерес) заключается в принципиальном отсутствии у их продуцента и реципиента, установки на очевидность, одномерность смысла. Средством реализации смыс­ловой многомерности, смыслового объема в линейной материальной среде физически фиксируемого дискурса являются лингвокультур­но и концептуально маркированные элементы текста. Огромная роль лингвокультурных и «игровых» стратегий в порождении и раскодирова­нии дискурса не подлежит сомнению. Именно с помощью этих страте­гий автор создает «смысловые скважины» (термин Н. И. Жинкина), или некие окказиональные новообразования, играющие столь важную роль в структурном построении дискурса (в данном случае под структурой будем понимать взаимосвязь функциональных системных элементов всех уровней). Их роль можно сравнить с ролью своего рода паролей и кодировок в некоторых базах данных, разгадать которые у реципи­ента нет никакой возможности, а потому он должен опосредованно (с помощью имеющегося у него кода) их «взломать». В создании эффек­тов многомерности, продуктивной неопределенности особенно велика роль концептуальных компонентов, которые способны образовывать надлинейную структуру на уровне восприятия текста как цельности и, как представляется, могут играть ключевую роль в создании смыслово­го объема. При построении подобной структуры сознание реципиента может испытывать одно из наибольших затруднений, но тем большей ценностью для адекватного перевода и переработки смыслов обладает эта структура надлинейного выдвижения.

по-своему в новой иерархической структуре). Очевидно, что при подоб­ном подходе сказанное выше об объективности реконструкции смысла и об интенциальности оного, а также о построении смысла с учетом априорной возможности многомерных, многоплановых эффектов на уровне цельности, на основе анализа концептуальных/лингвокультур­ных ноэматических сущностей и характера взаимодействия подобных и фактуальной составляющей, вполне приложимо к ситуации интерпре­тации (восприятия) дискурсов различной направленности переводчи­ком, то есть к первичной коммуникативной ситуации. При обращении к вторичной коммуникативной ситуации для реципиента перевода данно­стью является вторичный текст, и теперь реципиент выступает в роли интерпретатора, реконструирующего смысл. Всё сказанное о параме­трах интерпретации и возможностях смыслопостроения с опорой на вновь реконструируемую концептосферу и лингвокультурные аспекты порождения новых смыслов возможно в применении к вторичной ком­муникативной ситуации.

Следует заметить, что из приложимости описанных общих параме­тров смыслопостроения и к первичной, и ко вторичной коммуникатив­ной ситуации отнюдь не вытекает тождество конкретных, реальных смысловых характеристик оригинального и переводного текста. Пере­вод как процесс связан со смыслом, построенным переводчиком-интер­претатором, однако перевод устремляется дальше, за этот смысл, «об­ратно» к дискурсу. Но это уже иной, вторичный, отраженный дискурс. Причем если при восприятии (о-сознанном) реципиентом-переводчи­ком определенные погрешности в реконструировании/декодировании смыслопорождающих интенций дискурса-оригинала – излишний субъ­ективизм, разрастание зон периферии смысла в ущерб его ядерным зонам – материально еще не зафиксированы, то в целевом дискурсе они могут обретать материальное воплощение. Для реципиента-чи­тателя текста перевода этот текст уже является единственной данно­стью, если не принимать во внимание отдельные случаи билингвов, где мы вынуждены будем признать принадлежность реципиента к обеим лингвокультурным общностям. И он, за исключением явных логических и семантических неувязок, не может и не берется судить о смысловых сдвигах, произошедших при переводе. Всё это явно приводит к деваль­вации ценности целевого дискурса для изучения возможностей смыс­лопостроения (имеется в виду авторское смыслопостроение).

же сравнение с оригиналом так называемого обратного перевода и сопоставление переводов одного произведения, выполненных разыми переводчиками (в частности, мы столкнулись с подобным при изуче­нии оригинальных текстов М. Хайдеггера и переводов В. В. Бибихина). Со всей очевидностью правомерно говорить о личностной, языковой, а также лингвокультурной интерференции при переводе концептуаль­ной и лингвокультурной информации дискурса, хотя чёткую грань меж­ду ними провести вряд ли удастся. Личностная интерференция базиру­ется на использовании тех возможностей, которые даёт целевой язык, в то время как на выбор тех или иных возможностей целевого языка при передаче, казалось бы, изначальных интенциальных смыслов оказыва­ют определяющее влияние личные предпочтения реципиента-перевод­чика. Концептуальная и лингвокультурная информация также подвер­гается влиянию мировосприятия переводчика, да и строится на основе потенциальных языковых возможностей. Огромное значение должен иметь и уровень привносимых в текст окказиональных элементов, в частности, это касается философского дискурса (примером служит тот же перевод работ М. Хайдеггера). Качественный характер интерфе­ренции при рецепции и переводе разнонаправленных дискурсов имеют также немаловажное значение ее свойства, отрицательные и положи­тельные стороны. «Объективно адекватный» (построенный на основе правил и возможностей целевого языка, без выхода в плоскость «языка на грани и за гранью») текст перевода может не соответствовать самим «мыследеятельностным» построениям, извлекаемым из оригинала са­мим реципиентом-переводчиком, подобно тому, как выраженный в ма­териальной форме текст оригинала может «грешить» против замысла своего непосредственного автора. Текст оригинала и текст перевода, как было отмечено выше, в своей данности линейны, тогда как замысел и смысл объемны. В то же время текст перевода, если это перевод, выполненный по классическим канонам, без привлечения теории функ­циональных смысловых систем, обладает меньшим потенциалом вари­абельности, произвольности, чем ментальное смысловое построение, формирующееся при рецепции переводчика, знакомого с лингвокуль­турными и концептуальными смыслами языка-объекта. Так как такое «мыследеятельностное» абстрактное построение, являясь вербализо­ванным, всё ещё свободно от ответственности следования передаче оригинальной мысли, которую налагает на переводной дискурс экспли­цитная вторичная художественная, стилистическая и концептуальная форма, в идеале стремящаяся максимально приблизиться к форме оригинала. Важнейшим свойством лингвокультурной интерференции при межъязыковом переводе следует считать ее выраженность, объек­тивированность, которые неизбежно возникают, несмотря на преобла­дающую «субъективную» (однако отягощённую возможностями и струк­турой самого целевого языка) природу самого явления интерференции.

Очевидно, что концентрация смысла в языковой единице может быть решена посредством примерного соответствия объёма переводного текста и текста-оригинала. Но, с другой стороны, точное формальное следование в переводе тексту-оригиналу отнюдь не является панацеей от ошибок при переводе, так как точность следования оригиналу еще не гарантирует точности передачи многоплановых (лингвокультурных и концептуальных) смысловых эффектов. Неоправданный формализм может также рассматриваться как негативная, но теперь уже обратно направленная языковая интерференция. Точность же передачи много­плановых смысловых эффектов достигается гораздо чаще смелыми, неформальными переводческими решениями, намеренно вводящими некоторые неточности («жертвы») эквивалентности на низких уровнях для достижения эквивалентности на более высоких. Такие решения не­обходимо понимать как форму проявления неавтоматичной позитивной интерференции.

подход для действительного герменевтического понимания, неприем­лем, хотя общее допущение о научной природе знания репрезентиру­емого в философском дискурсе неоспоримо. Постулирование некой промежуточной позиции (отграничивающей философию как от сциен­тистского, так и от внутренне гуманитарного подхода) является главной проблемой. Этот подход можно было бы назвать метатеоретическим или трансцендентальным, для философского дискурса релевантно познание объективной реальности, находясь не внутри и не вне его, а на границе для восприятия целостной картины мира. Именно поэтому необходимо рассматривать философское знание с точки зрения мета­теоретического подхода.

некой системе самоссылающихся друг на друга терминов и категоризо­ванных понятий. Смысл каждого из элементов системы подобного рода существует лишь при наличии и строгой определенности смысла других элементов данной системы. Это подобно играм о прояснении сущности того или иного феномена через его правила и рассмотрение другого термина: как «сознание» детерминируется при допущении существова­ния «материи», и уточняется при сопоставлении с другими категориаль­ными понятиями философской системы.

Из вышесказанного следует, что язык философствования – это осо­бый язык, оперирующий символами, по сути, некими именами и поня­тиями для вербализации метафизических объектов. Они представляют собой абстракции третьего уровня, некие идеальные объекты, не имею­щие определенного денотативного значения, не определяющиеся толь­ко феноменом объективной реальности. «Эти конструкты, в отличие от конкретных предметов физической реальности, не «существуют» как объекты физической реальности, имеют метафизический статус свое­го существования. В общем, такие языковые конструкции (знаки) могут быть названы «языковыми фикциями». Если задать классификацию знаков по степени «денотативности», то «символы», репрезентирую­щие «метафизические» объекты, занимают самое крайнее положение, поскольку они вообще не имеют «физического» (чувственно данного) референта. Однако, в отличие от функциональных «языковых фикций», или «пустых» знаков (типа «круглый квадрат»), они имеют «максимум» смысла» [Гильберт 1948: 157].

Данный символьный язык гораздо шире, чем любой другой метая­зык, такой, как метаязык формальной логики или математики, которые, в свою очередь, выступают метаязыками к теоретизированным кон­структам естественных и гуманитарных наук, или же естественным языкам (второго уровня абстракции). Философствование не будет воз­можным ни на одном из вышеперечисленных языков, наличие метасим­вольности предопределяет ноэматику, а значит, и горизонт мышления. Именно процессы категоризации неких категориальных признаков, их структурирования в особом ноэматическом поле предполагают един­ство и целостность философствования, творимость и новум в интуи­тивном и интенциальном рассуждении. Именно работа с категоризован­ными понятиями ментальных объектов проясняет возможность описать философствование как иерархическую структуру лингвокультурно обу­словленных ценностей (символов культуры), образующих когнитивный и концептуальный костяк конкретного направления философской мыс­ли. С данных позиций вся история философии является системой раз­вивающихся и сменяющих друг друга символьных систем с тремя наи­более общими метасистемами: античной, классической и современной, или постсовременной. Это членение на метасистемы символов проис­ходит на основе смен парадигм в рассмотрении определенных объек­тов философского знания: Космос вне Хаоса, объект – субъект в мире когито (Я – Мир – Бог), целостность cogito и расщепление идей разума в метасмысловом освещении. Появляется множество возможных мыс­лимых миров, определяющих существование того или иного смысла, его репрезентацию в конкретной модели и построение системы тех или иных иерархически структурированных единств.

Для нас в данном вопросе важна, прежде всего, принципиальная не­дефинируемось понятий философского дискурса как терминов: стан­дартные дефиниции, базирующиеся на родовидовой дифференциа­ции, не удовлетворяют нашим требованиям.

В нашем исследовании наиболее применим метод языковой игры в определении категориальных понятий, этот метод основан на деталь­ном различении сторон и этапов процесса дефиниции. Предваритель­ный анализ функционирования понятия выстраивает ряд аллюзивных сходных понятий, вербализованных выражений, функционирующих в сходных или рядоположенных контекстах. Дальнейшее сравнение ряда понятий выявляет более детальные сходства и различия в системе этих