Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философский дискурс. Учебное пособие
.pdf
ская. Большинство исследователей предполагают, что данный парадокс
имеет более глубинные основания, чем те, которые отмечал Крипке,
ведь он ограничивался вопросом о причинах следования данному конкретному, а не какому-либо другому правилу. М. Макгинн предполагает,
что Витгенштейн рассматривал именно критику понимания значения и
смысла как некоего феномена, который якобы имманентно содержит
все возможности узуального применения данного правила, программирующего схемы действования, в данном конкретном случае у Крипке –
подготавливает к правильному использованию операции сложения.
Нельзя подходить к правилу как к некой норме; прогнозируемое употребление некоего правила невозможно – оно ничем не детерминировано.
Нормирование есть процесс, следующий за употребительным узусом,
оно само детерминируется практикой лингвокультурного сообщества.
Базой создания нормы и её закрепления являются традиция, практика
употребления формы в конкретном значении, а не некая субъективно
обусловленная операция, протекающая согласно заготовленному ментальному сценарию [Козлова 1991: 58].
Однако, вслед за К. Райт, мы отметчаем существенные различия в
подходе скептика в данном парадоксе Крипке и Витгенштейна от подхода классического скептика, который ратует за жесткую ограниченность
когнитивных возможностей [Козлова 1991: 7]. У Витгенштейна же гипотетический скептик стремится к деструкции узуса и поучениям относительно неких общеизвестных фактов. Но прагматическое основание
действенности подобного подхода должно иметь предустановку, каковой мог бы являться принцип прецедентности, то есть некое значение,
усматриваемое нами в языковом или другого вида выражении, которое
выводится из прошлых фактов употребления такового. В данном случае возражение имеет вид «ранее под плюсом понимали то-то и то-то».
Однако, как предполагает Райт, возражением против нигилизма скептика может служить обоснование интенциальности со-знания как процесса, непосредственно выводящееся из собственных прагматических
интенций знание. В процессе выведения мыслительного конструкта нет
необходимости опираться на его обусловленность неким пред-состоя-
нием: один процесс не обязательно выводится из другого. «Сами намерения субъекта обусловливают соответствие действий норме употребления выражения» [Козлова 1991: 7].
По мнению Энском [Anscombe 1985: 103-109], одной из последовательниц Л. Витгенштейна, сам автор никогда не стремился опровергать
некоторое сомнение в рассмотрении значения некоего конкретного
правила. Он был ярым противником скептицизма и часто указывал на
возможности все новых и новых гипотетических сомнений в правилосообразной деятельности, каждое из данных сомнений-постулатов может опровергнуть предыдущее. И более того, гипотетический характер
41
сомнения в обязательности следования правилу предполагает возможность отсутствия сомнения как такового [Грязнов 1996: 27].
В противовес вышесказанному У. Гольдфарб с позиций гипотетики
предполагает, что ситуация парадокса Витгенштейна-Крипке в принципе
встречается в реальности, однако сама возможность данной проблемы
реализуема не только на основе логической ошибки в процессе понимания и декодирования понятия [Goldfarb 1985: 471–488]. Предположительно, особенности трактовки данного парадокса Крипке могут являться
почвой для деструкции представлений о присутствии «несводимых фактов значения». По Гольдфарбу, нет никаких материальных или же скрытых фактов, конституирующих значение выражения. Крипке же наталкивается только на проблемы физикалистской редукции некоторых граней
значения высказывания, но, как нам кажется, подобная трактовка сильно
сужает рассматриваемый Л. Витгенштейном парадокс.
Б. Правилосообразная деятельность
Интересно различение понятия «личный язык» у обоих философов.
Крипкеанская трактовка данного феномена базируется на предположении об изолированности некоего индивида от лингвокультурного
сообщества, однако Крипке в данном аспекте никогда не постулирует
невозможность по-знания/усвоения данного индивидуального языка
другим человеком. Кроме того, не существует ни одного субъективного
предмета или феномена, могущего служить денотатом лексем данного языка. При подобном подходе критерием достоверности и возможности следования правилу выступает лингвокультурное сообщество,
в котором отсутствует сама возможность того, что все, что аксиоматично считается правильным для одного индивида, будет правильным
для сообщества в целом. Согласие или несогласие некоего лингвокультурного сообщества является базой приписывания значения единицам
языка и нормам правилосообразной деятельности, что, по сути, ставит
нас перед проблемой абсолютизации конвенциональной сущности языка. Однако, по Л. Витгенштейну, согласие сообщества может проявляться лишь в следовании правилу, вне зависимости от того, образовано ли
оно по узусу или же противоречит ему, но ни в коем случае не обосновывает правилосообразную деятельность.
По мысли Крипке, подобная ситуация, изложенная Витгенштейном в параграфе 185 «Философских исследований»: «Gehen wir nun
zu unserm Beispiel (143) zurück. Der Schüler beherrscht jetzt – nach den
gewöhnlichen Kriterien beurteilt – die Grundzahlenreihe. Wir lehren ihn, nun
auch andere Reihen von Kardinalzahlen anschreiben und bringen ihn dahin,
dass er z.B. auf Befehle von der Form «+n» Reihen der Form 0, n, 2n, 3n,
etc. anschreibt; auf den Befehl «+1» also die Grundzahlenreihe. – Wir hätten
unsre Übungen und Stichproben seines Verständnisses im Zahlenraum bis
1000 gemacht.
42
Wir lassen nun den Schüler einmal eine Reihe (etwa «+2») über 1000
hinaus fortsetzen, – da schreibt er: 1000, 1004, 1008, 1012.
Wir sagen ihm: «Schau, was du machst!» – Er versteht uns nicht. Wir
sagen: «Du solltest doch zwei addieren; schau, wie du die Reihe begonnen
hast!» – Er antwortet: «Ja! Ist es denn nicht richtig? Ich dachte, so soll ich’s
machen.» – Oder nimm an, er sagte, auf die Reihe weisend: «Ich bin doch
auf die gleiche Weise fortgefahren!» – Es würde uns nun nichts nützen, zu
sagen «Aber siehst du denn nicht....?» – und ihm die alten Erklärungen und
Beispiele zu wiederholen. – Wir könnten in so einem Falle etwa sagen: Dieser
Mensch versteht von Natur aus jenen Befehl, auf unsre Erklärungen hin, so,
wie wir den Befehl: «Addiere bis 1000 immer 2, bis 2000 4, bis 3000 6,
etc.». Dieser Fall hätte Ähnlichkeit mit dem, als reagierte ein Mensch auf eine
zeigende Gebärde der Hand von Natur damit, daß er in der Richtung von der
Fingerspitze zur Handwurzel blickt, statt in der Richtung zur Fingerspitze»
[Wittgenstein 1953: § 185], – отнюдь не отмечает полное отсутствие детерминант продолжения ряда чисел по предложенной модели. Возникает парадокс, когда продуцент правила ошибочно полагает, что его реципиент правильно воспринял его интенцию, непонимание реципиента
пошло по ложному пути. В то же время в параграфе 201 подчеркивается, что не существует никакой адекватной концепции, детерминирующей и прогнозирующей модель дальнейшего продолжения ряда чисел
в правильной последовательности (не существует схем действования в
парадоксальной ситуации).
Однако, рассматривая положение о феномене правилосообразной
деятельности, большинство исследователей связывают его лишь с параграфами 185–201, что не отвечает реальному положению дел. Как отмечал Д. Ф. Пирс, данная проблема решается Витгенштейном вплоть до
§ 243 «Исследований» [Pears 1986: 420]. Крипке же полагал, что данные
рассуждения проясняют сущность применения аргумента индивидуального языка к случаям с включением чувственной стороны, ощущений по
поводу достоверности. Но в реальности положения, рассматриваемые в
тексте после параграфа 243, полностью отличаются в предмете анализа
от предыдущих и посвящены критике и деструкции теории восприятия
Б. Рассела образца 1912 года. Согласно ей, непосредственная рецепция
«чувственных данных» (sense-data) предшествует верифицируемости
данных о феноменах объективной реальности. Обе возможности аргументации в работе Витгенштейна фиксируют в качестве объекта абсолютно противоположные стороны взаимосвязи мира с языком. Аргументация, следующая после параграфа 243, касается конкретных целей и
ограничений в аспекте чувственного восприятия и ощущений. А аргументы, содержащиеся в параграфах с 185 по 243, соотносятся с любыми ситуациями, репрезентирующими тот или иной феномен в языке описания.
И эти положения не являются подлинным аргументом индивидуального
43
языка. Скептический парадокс Витгенштейна в данном случае оказывается не чем иным, как попыткой абсурдного рассмотрения изречения
Платона о ментальном инструментарии субъекта коммуникации, производящего правилосообразную деятельность. Однако Витгенштейновский
парадокс не является имманентно присущим процессу правилосообразной деятельности, данный парадокс требует определенных условий,
а именно, платонистского воззрения на теорию значения.
Из приведенных положений следует, что в случае адекватного использования языка коммуникантом, следующим правилам и нормам употребления, принятым в некоем лингвокультурном сообществе, вербализованный ментальный конструкт истинности должен быть независим от
ментального инструментария, обеспечивающего возможность репрезентации данного выражения. Однако нивелировка независимости от
данного инструментария может произойти по двум причинам. Первая
возможность появляется при применении Расселовской концепции языка ощущений, что ведет к потерям в объективной стороне (физические
объекты никак не могут являться некими рационально-логическими
конструктами на базе чувственных данных). Вторая же возможность
потери независимости основывается на Платоновской позиции, которая ведет к абсолютизации психической детерминации действования.
Потери в вышеописываемой независимости, по Витгенштейну, связываются с константой субъективности. Критикуемый им гипотетический
индивидуальный язык является принципиально невозможным и недоступным для освоения: он ни в коем случае не служит целям коммуникации и не связан с внешним миром [Wittgenstein 1953: § 243]. Так,
например, Шенкер полагает, что рассматриваемый нами парадокс был
поставлен Витгенштейном для демонстрации невозможности позиции
скептика [Shanker 1986: 423–429]. Казалось бы, алгоритм действия в
вычислениях предотвращает возможные ошибки и закрепляет правилосообразную деятельность как единственно возможную. Но никакие
нормы, правила и прецеденты сами по себе не могут прогнозировать
будущие схемы действования. Критерием следования или несоблюдения правила является наше собственное отношение к действию.
Правило лишь направляет наше поведение по той причине, что члены
лингвокультурного сообщества осознанно выстраивают свои действия
со ссылкой на существующие нормы. Казалось бы, непреложная необходимость существования правила показывает только факты их реализации, однако отнюдь не неизбежность в следовании ему и о-сознании
его природы и практикоприменительной модели.
В основе следования тому или иному правилу лежит традиция и
речевая практика лингвокультурного сообщества, а виды и способы
коммуникации являются неким вертикальным контекстом для данного
следования. Но С. Крипке не проясняет сам феномен нормативности
44
правилосообразной деятельности, как мы можем быть твердо уверены
в знании сокоммуниканта и применении им данного правила. Крипкеанское восприятие вопроса является противоположным Витгенштейновскому анализу. Объяснение уверенности и достоверности нашего
отношения к ним в вопросе правилосообразной деятельности других
участников коммуникации является чрезвычайно сложной задачей.
Интересно мнение У. Тейта о самой форме формулировки парадокса
в § 201 – ведь сама форма глагола war (прошедшее время) показывает нам, что данный парадокс уже разрешен [Tait 1986: 475–488] самим
автором в § 198:
«Aber wie kann mich eine Regel lehren, was ich an dieser Stelle zu tun
habe? Was immer ich tue, ist doch durch irgendeine Deutung mit der Regel
zu vereinbaren» – Nein, so sollte es nicht heißen. Sondern so: Jede Deutung
hängt, mitsamt dem Gedeuteten, in der Luft; sie kann ihm nicht als Stütze
dienen. Die Deutungen allein bestimmen die Bedeutung nicht.
«Also ist, was immer ich tue, mit der Regel vereinbar?» – Laß mich so
fragen: Was hat der Ausdruck der Regel – sagen wir, der Wegweiser – mit
meinen Handlungen zu tun? Was für eine Verbindung besteht da? – Nun,
etwa diese: ich bin zu einem bestimmten Reagieren auf dieses Zeichen
abgerichtet worden, und so reagiere ich nun.
Aber damit hast du nur einen kausalen Zusammenhang angegeben, nur
erklärt, wie es dazu kam, daß wir uns jetzt nach dem Wegweiser richten; nicht,
worin dieses Dem-Zeichen-Folgen eigentlich besteht. Nein; ich habe auch
noch angedeutet, daß sich Einer nur insofern nach einem Wegweiser richtet,
als es einen ständigen Gebrauch, eine Gepogenheit, gibt» [Wittgenstein
1953: § 198].
Витгенштейн якобы и не собирается формулировать парадокс,
а лишь подчеркивает нивелировку заблуждений при видимости его наличия. Эта видимость сама собой исчезает, когда мы не стремимся осуществлять понимание (в его герменевтическом смысле – о-сознание)
правила с использованием его в деятельности. Понимание в данном
случае есть диспозиция/способность действовать и владеть определенными техниками действования, критерий же конкретной диспозиции
свойствен самому действию – наличие некоего языка того или иного
лингвокультурного сообщества предполагает наличие у всех членов
схожих диспозиций (схем действования) в поведении. Однако в работах
Витгенштейна не упоминается минимальное или максимальное количество членов данного сообщества, а потому оно вполне может состоять
из одного члена. Но формулировки Тейта основываются на предположении, что аргументация индивидуального языка базируется только на
вырванных из контекста естественного языка языковых фактах, без учета вертикального контекста.
Иногда можно согласиться с некоторыми авторами о замене концепции функциональной достоверности и истинности антиреалистической
концепцией значения, проясняющей его как условия утверждаемости.
45
По мнению П. Сибрайта, опора на семантику ментальных конструктов
является излишней при учете практического контекста [Seabright 1987].
Значения якобы находятся только в практической деятельности (функционально-прагматический аспект). При подобном подходе приведение
процедурных особенностей интерпретации является не только излишним, но и неадекватным при анализе оснований правилосообразной деятельности [Современная аналитическая философия 1991]. Главными
конституирующими элементами правилосообразной деятельности выступают сами «формы жизни». «Под формой жизни он (Витгенштейн)
подразумевает то, что формирует часть нашей человеческой природы;
то, что определяет, как мы осуществляем спонтанные реакции» [McGinn
1984: 55]. Как говорит Макгинн, интерпретация – это лишь наблюдаемый процесс перевода из одной знаковой системы в другую, при этом
главную роль играют привычка и традиция. Семантические правила
требуют некоторого конвенционального подхода в лингвокультурном
сообществе, при этом значение уже присутствует в самом индивидуальном языке. Некое условное постоянство понятия как ментальный
конструкт в Крипкеанском подходе часто смешивается с устойчивостью/
закрепленностью значения как возможностью языкового знака в течение определенного периода времени выражать одно и то же внеязыковое содержание в сходных контекстах, а потому закрепленное узуальным употреблением в словарном значении.
В то же время учеными Г. Бейкером и П. Хакером отмечается ошибочность постулата о правилосообразной деятельности как процессе
социальном, это смешивает понятия правила и статистического понятия действия, того, которое члены лингвокультурной общности склонны
в большинстве случаев совершать, следуя скорее не пониманию правила, а руководствуясь нормой традиционности [Baker 1984: 71]. Имманентно присущая и внутренне обусловленная самим наличием правила
связь его как такового и его применения не нуждаются в подтверждении
с помощью привлечения фактов какого-либо вида реальности (кроме
рефлексивной реальности самого применяющего правила). И, по Витгенштейну, это действительно так, ведь даже общество и его деятельность в рамках следования или не следования некоей модели не является гарантом правилосообразной деятельности, значение есть способ
словоупотребления в контексте определенной языковой игры, техника
правилосообразного действования.
Как проблемы, поставленные как парадокс Витгенштейна-Крипке, так
и способы его решения можно отнести к вопросам основ коммуникации,
собственно рациональности действия, хотя общий вертикальный контекст «Философских исследований» предоставляет и некие средства,
обнаруживающиеся как до, так и после параграфа 201, нивелирующие
данный постулат как парадокс. Обсуждение парадоксов правилосо-
46
образной деятельности и способов нарушения правил (как узуальных,
так и созданных в результате окказионального порождения и затем
вновь разрушаемых в угоду смыслопостроению) проясняют сами понятия «правило», «интерпретация». В контексте наших размышлений по
поводу следования правилу мы останавливались на понятии индивидуального языка; феномен философствования, как мы уже говорили,
представляет собой особый тип дискурса, где функционирует особый
символьный язык, рассмотрение вопроса о возможности индивидуального языка в рамках вербализации философского знания столь же важно, как и вопрос об индивидуальных смыслах.
В. Рефлексия и смысл
Как известно, проблема понимания смысла текста является одной
их самых насущных в наше время. Человек живет в мире смыслов, ибо
объективная реальность дана нам только в преломлении через рефлексивную реальность, а потому рефлексивная деятельность – как
ноэматическая, так и феноменологическая – является наиважнейшим
способом действования в производстве и интерпретации внутреннего
содержания вербализованных текстов. Ноэмы как узловые элементы
смыслопорождения и возникающий при их актуализации многомерный
смысл воспринимаются и «осмысливаются» только при использовании
феноменологической рефлексии в ходе распредмечивания вербализованных, бытующих в ткани текста единиц [Smith, McIntyre 1982: §16].
Для актуализации ноэмы рефлексия должна быть направлена вовнутрь
или вовне, положение луча рефлексии может быть понято как некая
онтологическая конструкция, реальная категория того мира смыслов,
в котором существует конкретный реципиент или продуцент текста.
Для большей наглядности можно рассмотреть пример некоей идеальной реальности из текстов М. Хайдеггера, понятие Dasein (Вот-бы-
тие/Присутствие), которое было впервые употреблено в XVII веке
в качестве понятия, синонимичного к латинскому Existentia, одновременно с Dasein в язык философии вошло понятие Sosein как Essentia.
М. Хайдеггер строит свой текст таким образом, что «осмысление» внутреннего содержания данного конструкта реципиентом в полихронотопном пространстве является основным критерием понимания всего
произведения «Sein und Zeit», да и всей его экзистенциальной философии в целом. Впервые Dasein у Хайдеггера употребляется по большей
части в традиционном значении как существование, наличие чего-либо.
Но уже в курсе лекций 1920 г. («Феноменология созерцания и выражения») он пользуется данным понятием как бытующим в то время в
философском узусе неким ядром синонимического ряда (гиперсемой) к
Leben, разграничивая konkretes Dasein (конкретное существование) и
aktuelles Dasein (актуальное существование). Первые попытки осмыс-
47
лить Dasein как феноменологическую экспозицию человеческого бытия
происходит в его работе «Онтология. Герменевтика фактичности», где
Хайдеггер показывает, что тема языка есть ближайшая к основной теме
философии: бытию [Heidegger 1967].
Разумеется, такие конструкции предоставляют широкие возможности
для интерпретации смысла, казалось бы, терминологического понятия,
рождают подозрения о каузальности и постоянном перетекании и неопределенности смысла конструкта.
Однако при учете всех типов хронотопа (1) продуцент – реципиент,
2) персонажи порожденного текста между собой, 3) персонажи порожденного текста – реципиент, 4) продуцент – персонажи порожденного текста [Milostivaja 2010: 199]), располагающихся на вертикальной оси
координат (Прототекст – Текст – Метатекст [Кузьмина URL: http:// www.
irlras-cfrl.rema.ru: 8101/publications/reports/perevod-2.htm]), в которых репрезентируются ноэмы, и при включении констант распредмечивания
этот конкретный смысл, пронизывающий все творчество М. Хайдеггера
(«сущность существования»), определен посредством вертикального
контекста в самом широком смысле (интер- и интралингвистически).
Во-первых, потому, что константа интенциальности продуцента прогнозирует герменевтическое понимание именно в этом ключе. Во-вторых,
потому, что подготовленный реципиент, применяя свои фоновые знания, свою интенцию в интерпретации текста, нуждается в подтверждении и находит его в дальнейшем употреблении этого конструкта. Хотя
«осознание» онтологических вопросов БЫТИЙНОСТИ является одной
из ключевых проблем философии, но свою лепту вносит и константа
ситуативности, где видны развитие смысла и актуализация различных
ноэм в разные периоды философии не только в целом, но и в философствования Хайдеггера в частности. Актуализация узловых элементов
суперструктуры с построением нового неузуального смысла или метасмысла не есть существование материального. Они усматриваются
только в рефлексии, в постоянной динамике, в «трехслойке» действования реципиента с текстом. Эти смыслы могут проясняться только
через самих себя, распредмечиваться не как денотация объективной
реальности, но как пропозиция рефлексивной деятельности реципиента над создающим проблемы в понимании. Суперконструкт <смысл> не
дается априорно реципиенту. Он рассматривает в конкретном контексте
при применении к интерпретации и пониманию филологической феноменологической герменевтики. Ноэма потому всегда распредмечена
мыследействованием. Интроспекция нормализует активность герменевтического понимания уже усмотренных смыслов и помогает иерархически структурировать действия в герменевтическом понимании.
Рефлексия не является предметной и осязаемой, она не ощутима в
своей процессуальности, но до тех пор, пока реципиент не наталкивает-
48
ся на определенные трудности в понимании смысла, пока не рождается
трансформация модификации/уточнения отношения актуализируемых
квантов к ситуации при неудачах в коммуникативном акте, а затем происходит исправление их в результате феноменологической рефлексии.
Проблема восприятия и интерпретации возникает, когда реципиент в
действительности задумывается, воспринимать ли это Dasein в качестве «сущности существования» или же в качестве синонима «жизни»,
что зависит от константы интенциальности и модальности продуцента в
применении трансформаций повторного распредмечивания смысловых
структур в соответствии с концептуально-валерной системой продуцента/реципиента, что имеет в своей основе константу модальности, интенциальной амфиболии смысла, а также способа определения валерности узловых квантов – определения места элемента структуры в акте
порождения личностного смысла, что связывается с константой субъективности. Донормированное когнитивное понимание в ненаправленном
рефлексивном акте не позволяет «осмыслить» все грани распредмечиваемого смысла, но, когда у реципиента возникает объективная необходимость, луч феноменологической рефлексии выступает в качестве
«всеобщей среды» герменевтического понимания, что привносит в
процесс понимания определенность, иерархичность и обособленность
метаединиц. В данном случае мы рассматриваем весь сонм ключевых
характеристик как рефлексию, именно тогда ноэма и рефлексия проясняются сами через себя: «мы сохраняем равенство вещи с самой собой
и ее истину, состоящие в том, что вещь есть «одно» [Гегель 1959: 65].
Структурирующая рефлексия, обеспечивающая герменевтическое
понимание, не является спонтанным, не контролируемым психическим
процессом: она есть осознанное изменение наполнения онтологических картин реципиента. Феноменологическая рефлексия, задействует
константы порождения и декодирования и представляет смысл и любой
феномен не в его первичном снятии с объективной реальности или текстовой действительности. Она пробуждает константу фоновых знаний,
привлекая константу модальности. С учетом константы интенциальности и субъективности продуцента и реципиента. Она работает в конкретных условиях семиозиса согласно константе ситуативности, дает
полную картину усматриваемого и затем «осмысливаемого». Именно
подобный вид рефлексии презентирует не только процесс, но и «субстанцию понимания» [Богин 2001], пподводя к пониманию многогранного смысла, а не только одного его измерения. Изначально воспринятая сторона смысловой суперструктуры оказывается релевантной
лишь в парадигматической взаимосвязи с другими гранями смысла,
а в качестве распредмеченного – «узнанного» – она обретает сущностность и фиксируется, освобождается от «аспектуальной случайности»
[Гадамер 1988: 161]. Подобные процессы, бесспорно, релевантны не
49
только для реципиента, но и продуцента, для любого представления в
вербальном виде объективной реальности, в каждом распредмечивающем понимании и вербализации. Как отмечает Гуссерль относительно
первичности восприятия смысла и феномена [Husserl 1973: 122–123],
опыт восприятия и первичного осознания переходит в качестве части
фоновых знаний в пассивное состояние в рефлективной реальности.
«При пробуждении рефлексии опыт оживает и реализует горизонт (т.е.
происходит растягивание смысла), причем не так, как это случилось
бы во времена появления опыта» [Богин 1993: 10]. Бессознательность
образования рефлективного поля подвигает нас к мысли о рождении
процесса смыслопорождения и смыслодекодирования на луче ноэматической рефлексии, и, по сути, в негерменевтическом понимании так и
происходит – это «горизонт недетерминированной реальности» [Husserl
1995: §27], представляющий основу обыденного понимания.
При рецепции некоего текста модификации, перераспределению
узловых элементов внутри структуры и растяжению подвергается неограниченное количество смыслов, как бесконечен горизонт событий
рефлексивной реальности, так бесконечно и количество актуализаций
ноэм, происходит бесконечное число трансформаций и изменений ранее образованных онтологических картин.
Формирование языковой личности, да и личности социальной зависит
от возможностей конкретного индивида в аспекте смыслообразования
при применении рефлексивных актов в оперировании с текстами и объективной реальностью, «осмысливания» и перераспределения ноэм,
модификаций, перераспределений и растягивания смысла, процесса
категоризации и концептуализации и превращения данного смысла в
метасмысл. В нашей статье «Феноменологическая рефлексия как основа понимания многомерного смысла» мы подробно останавливались на
некоторых единицах текста, названных Г. И. Богиным метасмыслами,
метаединицами, конституирующими «схемы действия» при герменевтическом понимании [Бредихин 2013: 35; см. также Богин 1993].
Образование и закрепление «схем понимания», развертывание
смысла в направлении от узловых актуализированных ноэм к общим
смыслам, а затем метасмыслам проходит с той же скоростью, с какой
воспринимается текст (вне зависимости от формы репрезентации –
звуковой или письменной); это особая опредмечивающая смысл форма конкретизации – от абстракции третьего уровня к «материальной»,
помысливаемой предметности мышления. Однако назвать эту форму
полным, герменевтическим пониманием нельзя, отчасти потому, что
высвечиваются не все грани смысла, и схемы действования получаются неполными, не достигается прогностический эффекта. В отдельных
случаях прогнозирование определяется по жесткой модели, где нет
места процессу творчества в смыслопорождении. Но более высокий
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]