Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
Например (с вышеупомянутыми соответствующими оговорками), в лице Сократа. Сократ – великий философ и учитель, в
нашем понимании, «нравственности» – вступает в противоречие с «моралью», ее персонификацией – властью: ему вменяется разрушение моральных устоев, совращение молодежи с пути
истинного, непочитание богов.
Что же делал Сократ? Он занимался философской маевтикой.
Т.е. вспомоществовал родам мысли, – может быть, случившимся
впервые в жизни – у его собеседников; впрочем, точнее сказать,
он не только подвизался акушерствовать своих собеседников в
интеллектуальном плане, но и зачинал в них эту самую мысль,
сеял семя сомнения – сомнение и есть начало мышления –
и после этого вспомоществовал вынашиванию плода, посредством тех же простых и очевидных, казалось бы, вопросов; и,
наконец, доводил до родов. И вел его во всем этом, на этом пути,
его Даймон.
То, чем занимался Сократ, – конечно, замечательно; и мы
обыкновенно склонны сугубо обвинять тех, кто его осудил,
мало замечая и их правду, правду Великого Инквизитора.
И если бы, положим, я мог бы поговорить тогда с Сократом,
я бы сказал ему: «Послушай, Сократ, это, конечно, прекрасно,
что ты помогаешь людям раскрыть Истину, однако, дорогой
друг, посмотри, что получается: ты, Сократ, обладаешь гением
и искусством мыслить, но большинство людей – они же совершенно не способны ни на что подобное и тем более вполне
счастливы в своем нынешнем положении: жизнь их устроена и
мнения стандартизированы, они прочно стоят на своих устоях;
и вот приходишь ты и, образно говоря, выбиваешь табуретку у
них из-под ног, или, другими словами, бросаешь столь неумеющих плавать несчастных в бездонное лоно волн мысли; ты
обладаешь искусством мыслить, «плавать», они – нет; кто-то может быть, из них и научится, но большинство – скорее, утонут
или, дабы спастись, тут же станут искать какой-нибудь борт лодки или берег, – а человек, потерявший устои, легко становится
добычей, положим, идеологов («софистов») соседних «дружественных» держав, быстрехонько подставляющих им свои плоты
и кораблики; прежде, до тебя, наш обыватель был устойчив и
счастлив, теперь – он испуган и податлив, и, с этаким зазиявшим хаосом в душе, легко устроит подобный хаос и вокруг себя.
А ежели ты, Сократ, подобную маевтическую операцию прово-
дишь далеко ни единожды, то вполне начнут вскоре трепетать и
устои государства…»
И Сократ, может быть вняв моим рассуждениям, удалился бы
в философское Одиночество.
А так – обычная история: носитель высокой нравственности
вступает в противоречие с господствующей моралью, ее «носителями».
Аналогичная история – с Христом.
Впрочем, мое различение этосов может кому-нибудь показаться довольно радикальным; и на то, возможно, есть определенные основания – поскольку я всё-таки в значительной
степени «дитя» современной западной индивидуалистической
модели миропонимания; но в то же время я прекрасно понимаю, что, например, в соборной модели оба эти этоса практически идентичны, лучше сказать – двуедины; это просто другая
модель, иное мироощущение; не лучше, не хуже, но – другое.
В русской культуре и философии «нравственность» подразумевает личную совесть; «мораль» – более общественные нормы,
правила поведения.
Однако в немецкоязычной философии (у Канта, Гегеля etc.),
напротив, под «моралью» понимаются индивидуальные принципы, а под «нравственностью» (Sittlichkeit) – социальные.
Дело в том, что немецкое Sittlichkeit происходит от Sitte –
«нравы» и если буквально и переводится как «нравственность»,
хотя, скорее, как «нравность», однако по смыслу – смещает
перспективу от индивидуальной совести к общественному
правилу.
В принципе подобная вещь уже случалась с самим «этосом»,
когда, кажется, Цицерон перевел греческий ηθος, как mores,
«нравы», т.е., скорее, как εθος (moralis – «относящийся к нравам»), – вполне в соответствии с римским, клонящимся уже к
цивилизации, принципом «права», законности, «поверхности»,
не ведая греческого, довольно калокагатийного, этоса; ибо какая может быть калокагатия, т.е. этико-эстетическая самость (а
тем паче религиозная!), в формальном праве, т.е. игре и столкновениях сугубых поверхностей?
162 163
Этический человек – единичность в ее отношении со всеобщим. Иными словами, нравственный человек есть действительная единичность, Самость, таким образом соотносящаяся
со всеобщим Благом, что ставит это всеобщее Благо выше себя
и своего блага. В таком случае нравственным человеком может
быть лишь человек с Самостью – «возлюби ближнего своего,
как самого себя».
Отчужденная мораль же обыкновенно требует совершенно
обратного – стереть свою Самость, Личность, единичность и
поступать так, как «надо», надо власти или, лучше сказать, «надо»
тому властному субъекту, которым подобным образом требует
определенного поступания от человека.
Нравственность возможна лишь при наличии действительной единичности.
Отчужденная мораль держится страхом. Страхом, что ежели
ты сделаешь что-то не так, как «надо», то тебя за это соответствующим образом накажут.
Подобная мораль – безнравственна. В ней нет места подлинной единичности; единичность в ней подавлена и стерта страхом.
А где Страх, там нет места нравственности; ибо пребывающий в страхе человек из страха способен сделать всё, что угодно, подавленный этим страхом, – чего только ему власть не
прикажет.
Впрочем, действительная единичность если как только и
может выковываться, то в противостоянии с отчужденной и отчуждающей моралью; т.е. – со Властью, ее Страхом.
Отчужденная мораль требует от человека поступать так, как
«надо», и якобы так оно нужно для всеобщего блага и порядка, –
но по сути, «так оно нужно» лишь для лице требующего этого
морального (властного) субъекта, лишь для удовлетворения
властного его «рессентимента», и к всеобщему благу не имеет
никакого отношения!
Впрочем, поскольку большинство людей не являются, по
тем или иным причинам, подлинными единичностями, нравственными существами, – единичность коих находится во внутренней мерной напряженности со всеобщим Благом, – а есть
существа довольно низкие, живущие исключительно во «благо»
утоления собственных «вожделений» и страхов, того же «рессентимента», есть существа сугубо завистливые и ревнивые, ме-
лочные и властолюбивые, то для «управления» ими необходим,
увы, единственно действенен, некий внешний «моральный» закон*, – например, «закон Моисея», представляющий собой сугубо властную модель, в корне безнравственную, модель удержания «народа» в состоянии определенного порядка, поскольку
этот «народ», не имея внутреннего этоса, оказывается не способен к самоорганизации и самоопределению.
Декалог безнравственен тем, что предполагает за каждый
тот или иной «законный», сиречь «хороший», поступок – соответствующее определенное вознаграждение, а за проступок –
напротив, наказание, – т.е. основывается сугубо на страхе и вытекающем из него корыстолюбии.
Декалог безнравственен и тем, что законодательно, т.е. сугубо внешним образом, образом властным, привязывает человека к Богу, чем лишает человека возможности духовной
свободы, – поскольку любое уклонение от того, что определяет Власть как «Бога», «божественное», будет этой Властью,
утверждающей данную «мораль», квалифицироваться как аморальное, преступное и, более того, преступное в отношении
«Бога». Власть, в Декалоге, пытается осуществить свою извечную мечту – простереть длани свои на «богово». Прописать
Бога «законодательно». И – ведь прописывает. Другое дело, что
прописывает она здесь всё равно только саму себя. Но человеку от этого легче не становится. Он лишается возможности
трансценденции.
Впрочем, может быть, для большинства людей – это благо и
счастье. Инквизитор ведь тоже прав.
С точки зрения власти, укрепления ее – Декалог вещь «гениальная». С точки зрения нравственности – безнравственная.
Плюс к тому – всё дальнейшее, в законе Моисея, до мельчайших деталей определенное, описание разнообразных правил
и предписаний поведения на все случаи жизни. Жрец знал, что
делал. Власть становится повсеместной.
Единичная нравственность неизбежно предполагает а) нечто высшее, нежели она и ее обладатель есть, и б) некое Всеобщее, с которым она соотносится.
* См. главу о Платоне в моей книге «Дар Благородства».
164 165
Кьеркегор совершенно прав, когда человека «этического»
полагает как индивида определяющегося и соотносящегося в
своем существовании со всеобщим.
Без чего-то бесконечно высшего – нравственность просто
невозможна в своей сущности – «бытии выше самой себя», – нет
того, к чему можно бесконечно становиться; ибо суть ее (как у гегелевского «духа») в постоянном преодолении наличного себя.
Без чего-то Всеобщего, пусть даже и сугубо идеального,
умозрительного, даже фантазийного, она, единичная нравственность, подобно одной стороне тетивы лука, не будет иметь
своей напряженной противоположности – Всеобщего, за которое чувствует ответственность и, значит, обретает свободу, т.е.
саму себя.
Для Власти же, наверное, действительная личная нравственность есть камень преткновения – нечто более опасное, нежели
какой-нибудь «отмороженный» закоренелый «вожделеющий»
преступник.
Мораль зачастую есть лишь служка власти; и люди, к слову,
столь дрожащие за свою моральную репутацию, обладающие
обыкновенно значительным местом во властной иерархии,
по сути, чаще всего есть люди совершенно безнравственные, –
ибо лишь безнравственные люди, из мелкого страха за свою
репутацию и выслуживаясь перед вышестоящим начальством,
столь напропалую морализируя, как то обычно у нас и бывает,
подавляют других людей и пролезают «наверх».
Мораль – проститутка (в худшем смысле этого слова).
И вокруг нее всегда масса ложной риторики.
Нравственность – молчалива, в тихом молчании Совести.
Кстати, люди, которые вельми склонны читать «мораль», есть
зачастую люди совершенно безнравственные, просто напрочь
не ведающие, что такое совесть, нравственность, – ибо совесть
бы им и не позволила столь растекаться в «моральных» излияниях, постыдилась бы, – и оттого они столь часто властны. И
Ницше, разумеется, был совершенно прав, когда выводил мораль из ressentiment, глубже – из комплекса неполноценно сти:
как плохо прикрытую ту же жажду власти.
И такая «мораль», конечно, есть сущая противоположность
личной нравственности.
Как и власть. Власть, по сути своей, безнравственна. Но – «моральна».
Страсть безнравственных людей – чтение «морали».
Мораль, скорее всего, постоянно придумывают именно без-
нравственные люди. С той же неизбывной целью – «властью».
Очень заметно, что многие люди склонны морализировать
исключительно либо из страха – особенно страха перед начальством, – либо из собственного комплекса неполноценности, ressentiment; и в том и в другом случае, впрочем, скрывая
под фасадом фонтанирующей «морали» лишь свою прищемленную «волю к власти».
Аристократическая этика, этика чести, предполагающая
необходимость самопожертвования во имя лично осознанной
высшей ценности, есть, по сути, отблеск религиозного типа
существования (по типологии Кьеркегора); и в этом смысле,
очевидно, что всякая высшая этика так или иначе предполагает Бога (или в крайнем случае некий его суррогат, «Всеобщее»), как вседержителя этих ценностей; а отношение к чемуто подобному, Богу, Абсолюту, есть, если оно есть, отношение
религиозное, т.е. максимально напряженное, напряженное
«больше жизни».
Этический тип на своих вершинах есть тип религиозный,
конечно, не чисто религиозный, – как исключительное отношение единичного индивида и Абсолюта, – но держащийся
сугубо бликом, отблеском этого исключительного отношения;
так же и иерархическая аристократическая система держится
исключительно этим бликом, – ибо как только данный блик
блекнет, рушится и сама система, в своей сути, вырождается.
Хотя для религиозного человека – Бог исключительно выше
всех возможных ценностей; для этического – Бог в ценностях,
и отношение его, такого человека, к ценностям – подобно его
отношению к Богу.
Повторюсь, этический человек – конституируется в его единичном отношении ко всеобщему; и в основе этого отношения
лежит рассудок-разум; человек религиозный – конституируется в его единичном отношении к Абсолюту, в чистом виде – без
166 167
посредства какого-либо всеобщего; и в основе данного отношения лежит нечто сверхразумное; из этого, полагаю, можно
сказать следующее: всякая «религиозная община» есть уже не
столько нечто чисто религиозное, сколько этическое*.
И хотя религиозное как таковое лежит вне этического, точнее, если угодно, над ним, однако этическое, в своих первых основаниях, «вытекает» из религиозного – впоследствии, правда,
зачастую отрываясь от него, даже противопоставляясь, и ведет
уже якобы самостоятельное пребывание, даже пытаясь «обосновывать» из себя религию (например, «религия в пределах
только разума»).
Две мысли блестяще иллюстрируют взаимность этосов в их
отношении к религиозному «началу» – из романа Достоевского
«Бесы»:
«Если бунт в России начинать – надо начинать с атеизма», –
действительно, «убив Бога», поработишь, абсолютно, себе человека, столь этически кастрированного.
И вторая, еще более показательная, даже без комментариев, –
фраза одного офицера: «Если Бога нет, то какой же я после этого капитан?!» /7/
Между этосами отношения сложные. Бывает, что они (этосы) находятся в состоянии противоречия друг с другом; бывает,
напротив, взаимности.
О противоположении я уже сказал. Теперь о взаимности.
Наше «родное» откровенно паразитическое государство
а) опустило доходы своих бюджетников (врачей, учителей, милиционеров и пр.) фактически ниже прожиточного минимума и б) своей развращающей идеологией заставило их, можно
сказать, «кормиться от должности», – семьи-то кормить людям
надо; и люди, вынужденные на то своим собственным государством, стали почти поголовно брать взятки – иначе просто не
проживешь. Природа (этос) этих людей, может быть, вовсю и
протестует против подобного положения вещей, и, уверен, что
при наличии государства, стремящегося действительно к все-
* См. также здесь главу «Кесарево влечение».
общему благу и, главное, имеющего Идею развития, даже если
зарплата особо и не повысится, многие из сегодняшних (вынужденных!) мздоимцев с радостью отбросят свой нынешний,
столь противоречащий их сущности, «промысел», – если, конечно, оный не развратил их уже, не вошел в привычку («вторую
натуру»), – и ради Идеи обретут, вспомнив, честное своё бытие
и Служение: что на милицейском поприще, что на учительском,
что на медицинском и пр.
Но государство наше не имеет этоса. Никакой маломаль-
ской «идеи».
Вот выдвинуло оно тезис: «борьба с бедностью».
Но это не идея. «Борьба с бедностью» («материальное») не
может быть Идеей. Богатство – это, вам скажет любой мыслящий человек, лишь средство. Оно не может быть целью самой
по себе. Оно может быть лишь средством для чего-то более высокого, духовного, если хотите.
И это «борющееся с бедностью» государство ограбило, более того, унизив окончательно, отечественных ветеранов: лишило льгот.
Льготы – это больше, чем просто деньги. Это, для ветеранов –
знак уважения к ним общества и государства. А деньги – они как
подачка. Это (деньги и льготы) и психологически, и этически
совершенно разные вещи.
К слову, «денежный эквивалент» льгот может самому льготнику, пенсионеру, и не достанется – его, «денежный эквивалент», легко пропьет развращенный массовой манипуляцией
их, ветеранов, великовозрастный отпрыск.
Впрочем, «лишение льгот» и замена их «деньгами» – это,
скорее, целенаправленная акция по уничтожению последних
остатков российского этоса, замена его, человеческого, этического отношения, отношениями товарно-денежными, отчужденными, отчуждающими людей друг от друга, как людей. Повторюсь – это целенаправленная акция властей предержащих,
добивающих российский этос.
У нас ветеранов и так мало осталось, и дать им еще и деньги,
пусть небольшие, при всех их льготах – долг столь богатого государства, как наше, паче столь огульно выкачивающего ныне
свои нефтяные недра.
И еще немаловажный нюанс: сама «бедность» есть производное именно «капиталистического», «либерального» особенно,
168 169
политэкономического типа, и само «углубление» и «развитие»
западнолиберальных реформ неизбежно будет только воспроизводить «бедность», институализирует ее и закрепит ее существование, в определенных рамках, на определенном уровне, как
«естественном» для данного типа общества.
Впрочем, подобное закрепление ее на определенном уровне произойдет лишь в том случае, ограничившись уровнем
приблизительно 1/10 населения, если в России действительно будет возведен «развитой информационный капитализм
(«посткапитализм»)» как то имеет место в странах «Золотого
миллиарда», – однако, очевидно, что России никто такой «золотой» роли не предуготовил, и ежели даже она, в силу личных
способностей и возможностей, вдруг попытается подняться и
жить подобным «золотым» образом в той же «квартире», в которой живут люди романо-германской цивилизации, ее туда
просто никто и на порог не пустит: кому захочется столь потесняться в своих, отнюдь «не резиновых», апартаментах, к
тому же теряя столь дармовую и многочисленную рабочую
силу с «периферии», ту силу, которая и обеспечивает довольно
«безбедное» существование квартирантам.
«Борьба с бедностью» в рамках нынешних «реформ» аналогична тушению пожара посредством бензина. И процент
наших «бедных» – это не 10%, это как минимум, в рамках подобного «периферийного капитализма» – неизбежная «половина».
Впрочем, для подъема отечественной экономики и, главное,
Культуры, для начала, нефть и газ надо перекрыть на 2/3, – и
обязать (а правильнее – «соблазнить»!), пока не перекрыли, «наших» нефтедобытчиков «перекачать» свои добытые столь паразитически средства в развитие наукоемких отраслей (налоги в
коих должны стать во много раз ниже, нежели в нефтедобывающей). Только в случае подобного перевода капиталов возможно
хоть какое-то техническое и экономическое (и, главное – Человеческое!) развитие страны. А цены на нефть от этого, на внешнем рынке, только повысятся, и доходы от того наши не так
уж и упадут; паче нефть для собственных нужд – должна быть
по цене намного ниже, нежели для внешнего рынка. И Европа,
Запад задохнутся, неизбежно завоют – а нам от этого только
лучше. А так, то, что мы бездарно и бесхозяйственно попросту
потрошим свои недра – выгода только одному большому поли-
тическому и хозяйствующему Субъектищу: Западу. А никак не
нам. И это надо понимать.
Вот государство «наше», в корне западническое, сиречь для
России «антисистемное», качать и не перестает.
И при этом еще и борется, посредством уголовного преследования, с мелким – по сравнению, разумеется, с тем, как само
продает Родину, – мздоимством своих несчастных «бюджетников»: стыдобища!
Мздоимство – безусловно, порочно. И после самого «государства» оно, наверное, есть главный враг России. Но бороться с ним нужно, прежде всего, не карательными мерами – это,
глобально, проблемы никак не решит; карательные меры станут нужны и эффективны лишь тогда, когда будет осуществлено
а) поднятие, раз в 8–10 и с учетом инфляции зарплат бюджетников и б) главное – появится Идея, государственная национальная Идея, а не то посмешище и тряпка, которое называется «борьбой с бедностью»; и, разумеется, государство должно,
первым, само показывать пример в стремлении осуществлять
эту Идею: во внешней и внутренней политике, а не, напротив,
как ныне, во-первых, постоянно служить подстилкой Западу, и,
во-вторых, провозгласив «борьбу с бедностью», беззастенчиво
унизить ветеранов; а то ведь, право слово, провозгласить-то что
угодно можно, но – «по делам их, их и узнаете».
И лишь после вышеупомянутых мер («а» и «б») можно в) уже и
уголовные меры применять, – и применять уже более жестко и системно: ибо мздоимцев и вообще продажных людей много меньше
станет, в сотни, в тысячи раз: одна чистая патология уж только и
останется! Все, по своей природе, нормальные люди – вновь станут вполне нормальными, законопослушными и добропорядочными, сбросив с себя вынужденную «пелену развращенности».
Нет у государства нашего этоса, нет его у общества – и трещит по швам и этос индивидуальный.
«Действительно, – думает несчастный нынешний бюджетник, – государство, наверху, продажно, страну распродает, идеи
разрушило, паразитирует на народе и недрах, в том числе и на
мне, а что я же-то тогда буду служить честно, если Смысла в этом
никакого уж и нет?!.»
А Идея эта, Государственная, в сущности, может быть лишь
одна, только сформулированная разве что по-разному: Великая
Самостоятельная Россия.
170 171
А в России обычно, что до революции, что в советское время, что ныне, личный этос человека был расшатан а) своим собственным государством (бюрократизированным предельно)
и б) «Западом», укоренившимся в трещинах расшатанного, со
всей его «софистической» машиной «промывки мозгов» – вот и
перевернулось мировоззрение, сиречь и мир, в рвотный крик:
«Проклятая Россия!»
Оттого и живем действительно как проклятые, в своей же
блевотине.
Ибо ничего нет без любви. Нет и быть не может.
И Розанов был, конечно, прав:
«У француза – «chere France», у англичан – «старая Англия», у
немцев – «наш старый Фриц».
Только у прошедшего русскую гимназию и университет –
«проклятая Россия»…
У нас слово «отечество» узнается одновременно со словом
«проклятие»…
…И все «жалят» Россию. «Как бы и куда ей запустить яда».
И вот простая «история русского нигилизма».
Жалит ее немец. Жалит ее еврей. Жалит армянин, литовец.
Разворачивая челюсти, лезет с насмешкой хохол.
И в середине всех, распоясавшись, «сам русский» ступил сапожищем на лицо бабушки-Родины» /23/.
P.S. Любопытно заметить, что когда начинают в наших
иерархических верхах говорить о том, с чем они собираются
«бороться», т.е. реформировать, то возникает беспокойство за
объект данных «реформ»; и становится обреченно ясно, что с
этим «объектом» вскоре дела будут обстоять много хуже. Щедрин как-то очень точно написал: «Горе – думается мне – тому
граду, в котором и улица, и кабаки безнужно скулят о том, что
собственность священна! Наверное, в граде сём имеет произойти неслыханное воровство!» /11/
Не то же ли самое случается ныне у нас, сопровождаемое лозунгами «борьбы с бедностью», по сути, лишь прикрывающими
неумолимый рост этой самой «бедности».
P.S. P.S. Впрочем, повторюсь еще раз: что есть эта самая пресловутая «бедность», как ни порождение осуществляемых «реформ»? (С этим утверждением, полагаю, может не согласиться
разве что только полный глупец.) А российское руководство,
«борясь» с «бедностью», всё продолжает и продолжает, по их
же собственным уверениям, «углублять» «реформы». Т.е., иными
словами, воспроизводить «бедность».
Или вот говорится, что нашу экономику постиг «системный
кризис»; однако этот «системный кризис» – сущее порождение
тех же «реформ», которые «углубляются». Следовательно, и «кризис», если курс «реформ», по выражению наших «реформаторов», впредь останется «неизменным», будет лишь усугубляться.
Блестяще! Это даже не попытка завуалированного обмана – это
открытым текстом говориться о живущих в России «бедных»
людях: «да чтоб вы все сдохли, сволочи!»
Или вот поразившая меня под сей новый, 2006-й, год, фраза
президента о своем правительстве: он, президент, сперва говорит о том, что правительство не выполнило поставленных перед ним задач, а потом – оценивает его, правительства, деятельность «положительно».
Хотя подобная фраза и была выдана «зрителям» сугубо в качестве «пиаровской», но, право слово, не след держать русских
людей за совсем уж кретинов, – и «полагать» на них подобным
образом. Знаете, как называется подобная вещь: «управленческая шизофрения». «Я пошёл в разные стороны».
P.S. P.S. P.S. Вышеперечисленные советы о преобразовании политэкономической жизни России, может быть, и не выглядели
бы столь наивно, если бы мы столь же прекрасно ни понимали,
что а) Запад так просто не позволит нам ничего подобного сделать – устроит как массовые кампании в СМИ, дескать, в России
нарушаются «общечеловеческие рыночные ценности» (бред,
право слово!), и вводя, разумеется, и скорые санкции экономического характера против России etc., – и, б) конечно, подобные
преобразования здесь не так уж просто позволят провести уже
и здешние людишки, которые от них, преобразований, потеряли бы свой великий (да часто и не такой уж и великий!) доход,
не видящие дальше своего носа, живущие по принципу «после
меня хоть потоп»: вот они завизжали бы да забегали.
Печально.
Однако, право слово, ведь, воистину, это же так просто – начать жить исходя из мировоззренческого принципа, будто у нас
нет никаких ресурсов, что все они «дороже золота» и есть практически «неприкосновенный запас»!
172 173
Сколь вопиюще несправедливы обвинения Западу со сторо-
ны исламских фундаменталистов в «безнравственности»!
Запад можно обвинять во многом, в том числе действительно в жалком состоянии нравственности в нем ныне, – но не
подобным фундаменталистам это делать!
Подобный фундаментализм сам просто не ведает нравс-
твенности как таковой, потому как в его культуре просто нет
для нее никаких оснований: нет индивидуальности, личности
(как Самости), – в контексте которых нравственный дискурс
вообще имел бы смысл. В сфере данного фундаментализма
нравственности просто нет места. Более того, она, нравственность, здесь изначально обречена на подавление законнической «моралью» – ее, нравственности, сущей противоположностью.
И общество это, «фундаменталистское», разумеется, само
тотально безнравственно.
Ибо в чем зак лючается «безнравственность Запада»? Да
прежде всего в том, что женщины на Западе имеют разнообразные свободы и ходят, как люди (пусть и специфического «западного современного» типа), а не недочеловеки.
Так вот, именно подобное фундаменталистское «запрещающее» отношение к женщине, унижающее ее до состояния
недочеловека, домашней скотинки, есть отнюдь никакая не
«нравственность», а исключительное проявление комплекса
неполноценности (мужской!), инфантильного страха (!) перед женщиной.
Подобное «фундаменталистское» отношение не то что не
имеет ничего общего с нравственностью, а само есть в корне
нечто безнравственное (отношение к женщине сугубо как к
«средству»), более безнравственное, нежели разного рода «западные» современные непристойности.
P.S. Арабский «восток» не принял христианство, может быть,
и потому, что не ведал «человека» как Единичности, «цели самой
по себе»; ведь Христос – Богочеловек. И потому лишь антитринитарная ересь «ислама» была здесь вполне воспринята: как модель вполне ветхозаветной законнической морали и, прежде
всего, Власти. Вне какой-либо действительной нравственности. Одно «подавление».
Разумеется, мораль правителя есть нечто совершенно иное,
нежели мораль обывателя, единичного индивида.
Лев Толстой, со всем своим гневным пафосом обрушиваясь
на «жестокое» российское государство, якобы ведущее себя не
по-христиански, прилагает сугубо личную христианскую «мерку» к государству – чем, по глупости, роет могильную яму своему собственному горячо любимому народу.
Когда меня кто-то ударит по щеке – дело моего личного выбора: ударить в ответ, убежать, позвать на помощь, заплакать
или, по-христиански, подставить другую щеку; в этом своем выборе (например, подставив другую щеку) я ответственен, прежде всего, за самого себя, за свою жизнь и душу и обрекаю на
мучения исключительно самого себя, сознательно и со смиренной духовной высотой.
Но ежели я правитель, и некий внешний или внутренний
враг, образно говоря, бьет моё государство и, значит, и меня, по
«щеке», то я, напротив, «подставив другую щеку», сиречь полностью капитулировав перед своим врагом, обрекаю всех своих
граждан на беззастенчивое поругание; граждане же, наоборот,
препоручили мне, как правителю, защищать их мир и уклад
жизни, ограждать от агрессивных поползновений внешних и
внутренних врагов и преступников, пресекать подобные поползновения в зародыше, и уж тем более, если нечто подобное
все-таки случилось, – никоим образом не «подставлять другую
щеку», т.е. их самих, граждан!
Даже более того, если я правитель государства и некто бьет
моё государство «по щеке», то я должен ответить не просто ответным таким же ударом «по щеке», но, в идеале, сделать так,
чтобы нанесший мне, моему государству, удар и обиду больше
никогда впредь не смог бы сделать ничего подобного, а был
просто уничтожен.
«Мораль» личного возмездия – «око за око», «щека за щеку»;
в государственной политике должно быть сильнее – «два ока за
око» как минимум.
Ильин, разумеется, много более прав, нежели Толстой.
Христианская этика – исключительно персоналистическая, личная этика, она не применима ни к чему, кроме как к
единичному человеку: ни к обществу, ни тем более к государствам.
Государства же – ветхозаветны, «левиафаны», не более.
174 175
Тезис «накорми, тогда и спрашивай добродетели» (или, как
частный случай, «нет греха, а есть только голодные» /8/) есть,
в корне, безнравственный тезис, тезис человека, не ведающего
нравственности.
Это тезис не нравственности – а пошлой утилитарной морали.
Он – один из необходимых моментов манипуляции сознанием: «первое искушение».
И не зря относительно его столь возмущался сам Достоевский (и в «Бесах», и в «Дневнике писателя», и в той же «Легенде…»,
etc.).
В этом смысле, как обычно, блестяще высказался и Розанов:
«До порока – богатство и бедность равночастны.
Но после порока проклято богатство, но проклята также и
бедность» /22/.
И порочный человек, чем более он сыт, и тем более – пресыщен, тем только глубже и страшнее становится он в своих
пороках.
Да и революции совершаются, вопреки расхожим представлениям, отнюдь не тогда, когда сущие голод и нищета, а, скорее,
когда – скука и пресыщенность, «бешенство» с жиру (а тут еще и
манипуляторы как тут: с искусственным дефицитом, «слезинками ребенка» и т.п. провокациями).
Розанов: «Революции происходят не тогда, когда народу тяжело. Тогда он молится. А когда он переходит «в облегчение»… В
«облегчении» он преображается из человека в свинью, и тогда
«бьет посуду», «гадит хлев», «зажигает дом». Это революция.
Умиравшие от голоду крестьяне просили отслужить молебен. Но студенты на казенной стипендии, естественно, волнуются» /22/.
Паркинсон: «Люди никогда не восстают против тирании, но
всегда – против власти слабеющей и колеблющейся…
Люди, которые по-настоящему угнетены, никогда не поднимутся на бунт, и если бы революции вырастали из народного
недовольства, они бы случились гораздо раньше, когда дела обстояли еще хуже. Но в том-то и дело, что тираны процветают, а
кресла трещат под их преемниками, у которых вроде бы самые
благие намерения…» /18/
Известная мысль: деспотии рушатся именно из-за недостатка деспотии.
Совесть – камень преткновения Власти. Власть, как нечто совершенно внешнее («подавление»), овнешняющее и отчуждаю-
щее, принципиально поверхностное, не знает, точнее, не хочет знать никакого внутреннего, незримых подводных камней
своего неумолимого течения.
Но с другой стороны, как сугубо внешняя «машина», власть
имеет свой «внутренний» темный источник.
Первичная стихия власти – страх; но страх не столько уже
«внешний», страх чего-то внешнего – непосредственного Другого, Других, – но Страх «внутренний», «изнутри» проистекающий, в пределе – параноидальный. Источник этого страха –
внутренний меон, «черная дыра» всех ощущений и «разумений»
человеческого существа. Этот интроецированный «Другой», как
свой страх, «воцаряется» в «душе» несчастного и давит ее, душу,
подавляя все чувства и делания – любовь, особенно, – обращая
их себе на «службу», в своего «раба». Насколько человеческое
существо подавлено внутри, отчуждено от себя, настолько оно
жаждет власти и все его чувства и «любови» прокажены этой
жаждой, подобно вирусу проникшей во все «клеточки» страстей
этого несчастного.
Подобное человеческое существо бежит от себя (сколь прав
в этом смысле Вейнингер, писавший: «Человека власти… нельзя
понять иначе, как по той изумительной интенсивности, с какой
он бегал от самого себя… Заглушить свою сущность – вот властный мотив честолюбия» /5/), весь выплескиваясь на «внешнее», –
в подавление других, других неизбежно мыслимых лишенными
какой-либо внутренней сущности, исключительно как внешние
поверхности, т.е. объекты, объекты властного воздействия, подавления.
Вот совесть как раз и есть вопиющее противоречие этому
подавляющему процессу – нечто одновременно а) ускользающее от властного воздействия (осуществляющегося исключительно в сфере поверхностей, «протяженности») и б) оттого
наиболее желанное, для Власти, в качестве объекта подавления (почти как «запре тный плод»!), «неуловим ый» объект, – поскольку, по сути, пребывает она, совесть, в сфере внутреннего,
свободы.
Однако, наверное, всё же не стоит никакая власть (как «село»
или «город») без «праведника» – без того странного, сингулярного элемента, сияющего Совестью, как необходимой диалек-
176 177
тической противоположности Власти; ибо без него – не будет у
Власти никакого противовеса, не будет никакой ее «мерной напряженности», и выродиться она, нистечет в свой собственный
внутренний меон, обвиснет бессильной тетивой порванного
гераклитовского лука.
Нравственность, можно сказать, – принадлежит сфере декартовской субстанции мышления; закон – создан для сферы субстанции протяжения; общественная мораль – тщетная попытка
«объединения» этих субстанций.
Впрочем, Власть, очевидно, есть то, что действует сугубо в
сфере субстанции протяжения (в «кесаревом»); но ее, Власти,
неизбывная «воля к смерти» так и влечет ее «протянуть» свои
«руки» на сферу Совести (Достоевский, устами Инквизитора:
«Но завладеет свободой людей тот, кто успокоит их совесть…»
/8/), Совести, которая есть дитя субстанции мышления (в декартовской картине мира). И в этой ее «воле» – суть целей властной манипуляции.
Так, может быть, с воцарением подобной манипуляции тотально, стирающей всякое возможное внутреннее, т.е. обращающей всё и вся сугубо в поверхность, поверхность самой себя,
Власти, настанет конец и самой Власти: как без «черного» не может быть и речи о «белом», а без «добра» – о «зле» etc. И наоборот. Так, не оставив места совести, стерев всякую возможность
дей ствительной свободы, власть упразднит саму себя: всё обратится в окончательно и сугубо одну поверхность, поверхность
властного дискурса, в котором будут производиться, как радужные круги бензина на воде, риторические фигуры «свободы»,
«совести», «закона», той же «власти», но уже не имеющие никакого действительного содержания. Может быть, в этом виртуальном мире чистых симулякров благополучно умрет и сама
«Власть», подобно тому как несколько прежде «скончались»
«Бог», «Человек», «Автор», «История»…
Сила – стремление к Бытию (Становление); Власть – стремление к Обладанию (здесь, в моей книге, как и по Фромму).
Нравственность есть воля и способность противостоять этому личному отчуждению Силы (во Власть), Страху.
Проявление действительной Силы есть великодушие, т.е.
нравственность и добродетель, Совесть и, главное, Любовь.
Проявление власти – злоба, черная зависть, ревность и всякая
прочая «мелочность».
Власть – противоположность категорическому императиву Канта, она есть отношение к другому исключительно как к
средству, а не к какой-либо самости, личности, «цели самой по
себе». Власть, по сути, безнравственна.
Сила, наверное, сама по себе ни нравственна, ни безнравственна; она – реальная возможность нравственности.
Впрочем, Власть весьма любит использовать «моральную»
риторику, морализировать, – но всё это она делает в исключительно безнравственных целях, целях подавления других,
тех, на кого данная риторика обращена; когда властный субъект морализирует, он не только а) совершает безнравственный поступок, старается его совершить, т.е. подавить другого,
он б) порочит саму нравственность, ее Идею (как Свободу и
Любовь).
Тот человек, кого Конфуций называет Благородным – это
человек Сильный; тот, кого называет «низким», – очевидно, человек властный. Стоит лишь взглянуть на некоторые характеристики того и другого:
«Благородный требователен к себе, низкий – к другим»;
«Благородные живут в согласии с другими, но не следуют за
ними; низкие следуют за другими людьми и оттого не живут с
ними в согласии»;
«Благородный безмятежен в душе; низкий – всегда озабочен»;
«Благородный всегда винит себя; низкий – других»;
«Благородный помогает людям видеть доброе, низкий – наоборот»;
«Благородный руководствуется чувством долга, низкий –
всегда ищет выгоду» /27/.
Я бы, от себя, продолжил эту замечательную дихотомию
Конфуция:
«Благородный человек великодушно прощает, но остается
осторожным; низкий человек – никогда не прощает и, запомнив, затаивает зло».
«Благородный человек радуется удаче другого, низкий – завидует».
178 179
Власть – противоположность нравственности. Как я уже
говорил, нет ничего более противоположного власти, нежели
«золотое правило» этики или «категорический ее императив».
Разумеется, властитель, по определению, не будет относиться к другим так, как к себе; он, скорее, напротив, компенсируя
собственную внутреннюю ничтожность, «нижтожит», подавляет других; хотя вот что касается категорического императива,
то тут всё несколько запутанней: властитель очень даже хочет,
подспудно, чтобы все его подвластные поступали друг с другом
так, как он с ними, чтобы его повелевающее хамство стало всеобщим принципом: все друг друга унижают и хамят, все друг
друга подавляют, явно и исподтишка – ужели это не есть воплощение макиавеллического принципа «разделения»! Однако всё
это так только до тех пор, пока подобное «всеобщее подавление», рассеяние тиранической максимы поведения, не коснется
его самого, Властителя: разумеется на него этот принцип распространяться никак не может; он – вне этого принципа; он –
над ним.
Кстати, первая версия категорического императива Канта,
из введения к «Основоположению к метафизике нравов», тоже
есть яркое появление фаустовской «воли к власти»: действительно, каждый представитель фаустовской культуры, совершая
тот или иной поступок, пусть и несколько выворачивая суть и
смысл категорического императива наизнанку, полагает, что
всякий поступок и выбор его с неизбежностью влечет за собой
то, чтобы все другие люди впредь поступали бы также и имели его поступок при этом в качестве образца и закона; иными
словами, чтобы все они, все другие, признали его поступок как
затрагивающий их всех и чуть ли ни общеобязательный, как закон и принцип.
К слову, в том же русле рассуждает и Сартр, чья философия,
во многом вроде как и расходится с кантовской, однако в прафеноменальной сути своей вполне совпадает: совершая выбор,
я предопределяю выбор всех других.
Отсюда, впрочем, из подобной модели мировоззрения и
поведения, отношения к миру, обществу, вытекают и «шокирующие» многих русских людей, кажущиеся им совершенной
глупостью, «поступки» людей западных: например, требования
узаконения «однополых браков» и т.п. вещи, – ведь, казалось
бы, ну живите вы там друг с другом, дорогие гомосексуалисты,
любите друг друга, наслаждайтесь жизнью! – так нет, фаустовский пафос, «воля к власти», покоя не даёт: хочу, чтобы это стало
«максимой всеобщего поведения» etc.!
Западный человек, во всяком своем поступке, ненавязчиво,
а то и навязчиво навязывает (извините за вынужденный плеоназм) себя всем другим. И может быть, этический императив
русского человека, в этом смысле, его поступка, звучит так: «поступай так, чтобы никому не навязывать себя». (Ницше как-то
сказал, вполне «по-русски», о том, что значит «возлюбить ближнего своего» – это оставить ближнего своего в покое!)
Бердяев, наверное, в этом смысле очень точно выразил идеал
именно русской этики, в противоположение фаустовской, как
своеобразную вариацию евангельской: «Евангельская этика искупления и благодати прямо противоположна формуле Канта:
нельзя поступать так, чтобы это стало максимой поведения для
всех и всегда, поступать можно только индивидуально, и всякий
другой должен иначе поступать…» /1/
Впрочем, в то же время русский иногда может быть и очень
навязчив, совершенно, по своей «природе», не зная меры и границ общения, и, может быть, от этого и исходит его нравственный императив самоограничения, ненавязчивости; в то время
как человек западный, весь прямо-таки в границах и ограничениях, а вот императивом своей нравственности ищет выход из
этих границ, однако, опять-таки претендуя в этом своем выходе
на всеобщность («воля к власти») и оказываясь, в обычном представлении западного индивида, весьма навязчивым: навязывая
всем другим свои Границы.
Нравственность – это не столько действительно существующее, сколько должное; а уж «извратить» ее, подстроить под себя –
самое милое дело: что для «нашего» человека, что для «западного», – только вот по-разному это у них выходит, противоположно почти.
P.S. Иные приписывают Канту тезис о том, что человек свободен тогда, когда обязан подчиняться не людям, а закону.
Не помню, есть ли у Канта подобное высказывание действительно, однако, как мне представляется, оно несколько противоречит самой кантовской философии; здесь, мне кажется, имеет место явная нелепость (по отношению к Канту), хотя, право
180 181
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]