Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
того же самого рабства, – только в более, скажем так, «приятной» форме, – в «форме» господства; и, застынув таким образом в страхе, промеж сознания и самосознания, такой раб, выбившись в господа, ой как теснимый и подстрекаемый в своем
пути туда, в иерархическую высь, своим Страхом – становится
настоящим тираном и Господином, – избывая свою рабскую
«неполноценность» и вымещая былую униженность, свою собственную ничтожность и ущербность.
Гегель пишет: «низменное сознание… видит в верховной
власти оковы и подавление для себя бытия, и поэтому ненавидит властителя, повинуется с затаенной злобой и всегда готово
к бунту…» /6/.
Гегель видит во власти, во власти государственной некоторую истину и сущность: «государственная власть… простая субстанция как всеобщее произведение, абсолютное дело, в котором для индивидов выражена их сущность и в котором их единичность есть только сознание их всеобщности…» /6/.
Посему, полагаю, «благородное» (в отличии от «низменного») сознание, по Гегелю, по умолчанию, есть сознание, характеризующееся уважением ко Власти, ко власти государственной, в
частности, и оттого отнюдь не раболепствующее, «прислуживающееся», а – служащее.
Полагаю, подобная мировоззренческая, гегелевская, парадигма зиждется не только на фаустовской «воле» (к «власти»,
«силе», к «Macht»), но и на том, на чем основывается вся гегелевская философия – на «абсолютной идее», которая, по определению, у Гегеля, лежит в основе всякой Власти (управления, правления и пр.); а поскольку в основе Власти, практически всякой
власти, прафеноменально и концептуально, лежит, здесь, у Гегеля, Идея, то «власть» у него никак не может характеризоваться
и определяться как «подавление», – кроме как разве что, хе-хе,
для сознания «низменного», рабствующего в себе, не сознающего всего величия Власти, ее Идеи, идеальной сущности; – и
всякая Власть в этом смысле есть момент всеобщего процесса
развертывания Идеи.
И в этом пункте, как вы, уважаемый читатель, может быть,
заметили, я и расхожусь и солидаризируюсь с Гегелем: во-первых, расхожусь в том, что а) отнюдь не полагаю всякую «дей-
ствительность», и уж тем более «власть», имеющими в основе
Идею (и тем самым раскрывающимися как нечто «разумное»), –
хотя, наверное, и мне бы очень хотелось представить мир и тем
более Власть в нем, как нечто целенаправленно развертывающееся из Идеи, как, аналогично, и каждый человеческий поступок
(посредством «хитрющего разума», незримо лежащего в основании всех этих, внешне вроде как совершенно неразумных и бестолковых, властвований и поступков), – и, б) тем более, полагаю,
оттого, отношения «власти» как самое неразумное из того, что
совершается в этом мире, – хотя зачастую весьма и весьма прикрывающееся «разумностью», разного рода «рационализациями», симулирующее ее, «разумность», и эксплуатирующее, таким
образом, свой собственный фетиш; власть – это недоразумение,
в самом «мягком» выражении из всех здесь возможных.
Хотя, конечно, «власть» «власти» рознь.
И во-вторых, я расхожусь с Гегелем, вероятно, всё от того же
культурного прафеномена – различия русского и фаустовского
культурного прафеномена. Русский человек не жаждет устанавливать свою власть над миром – в отличии от человека западного, у которого подобное «в крови», – русский человек не есть
то, посредством чего Мировой Дух осуществляет своё инобытийное развертывание, «волю к Macht»; он, русский человек, и я,
наверное, в том числе, никак не вписывается в эту прекрасную
Всеобщую «спиралевидную пирамиду» (и оттого, может быть,
русский человек, для человека «западного», и есть «унтерменш»,
низкий «недочеловек», предопределенное к «рабству» существо,
лежащее вне Истории и Разума).
А вот в чём я схожусь с Гегелем – так это в том, что, да, субъективно (а не «объективно»!), иногда, имеет место быть «власть»
«благородная», «разумная», определяемая Идеей: только, во-первых, всё это, Идея, исходит из субъекта (Правителя), прежде
всего, и, во-вторых, называется в таком случае она, «власть», уже
чуть иначе – Управлением (в моей книге).
А обыкновенно «власть» – это подавление, и ничего более
(сколь ни предполагай под ней наличие какого-либо «хитрющего» «разума», глубоко «стратегической» «идеи»).
Современная манипуляция сознанием, бестолково вопиющая о «свободе», «правах человека» и прочей подобной гали-
142 143
матье, вполне перечеркивается одним штришком из гегелевской диалектики раба и господина, повествующем о том, что
«буржуа» (сиречь, «цивилизованный» человек) есть псевдораб и
псевдогосподин.
Псевдораб – потому, что вообще-то буржуа есть тот же самый раб, но только такой, каковому не встретился господин, и
он, этот потенциальный раб, не вострепетал на грани жизни и
смерти во всем своем существе; и ежели таковому человеку, буржуа, встретится господин (т.е. другой раб, но только более сильный и вожделеющий господства), то сей «свободный» «гражданин», цивилизованный буржуа, элементарно обратится в раба, –
даже особо не вставая на грань жизни и смерти, а задолго до
оной. То же и относительно псевдогосподства буржуа – он вроде
как и господин, имеет наемных работников, знает свои «права»,
однако, по сути, он так же, в противоположность гегелевскому
господину, не проверял себя, свою свободу, на действительную
истинность в битве. Впрочем, учитывая то, что я говорю о гегелевском господине как о том же рабе (но только победившем в
конкретной схватке), можно было бы вышесказанное, о буржуа
как псевдогосподине, и не говорить, – он и без того, как и гегелевский господин, не есть никакой свободный человек, а есть
сущий раб.
Современный цивилизованный «свободный» человек ни
в коем случае не может быть назван «свободным», понеже
элементарно сдается террористам в заложники, проще простого позволяет себя «крышевать» криминальным деятелям,
запросто распластывается перед хамствующей бюрократией etc., – он раб, паче того раб всего лишь «потенциальный»,
«псевдораб» (гегелевский), – ибо лишь у действительно порабощенного, неким господином, человека, вставшего однажды на грань жизни и смерти и вострепетавшего, из этого
Страха и Трепета, раскрывается Самосознание, способность
к глубокой рефлексии, – что, данная Способность и Возможность, у современного «свободного» человека никоим образом не раскрывается, а токмо всесторонне подавляется и заглушается массовой манипуляцией, «убеждающей» его в том,
что он «свободен» и что ему не надо ничего такого, самопреодолевающего, над собой делать, он, мол, и так «свободен» и
живет в «свободном» обществе (что есть, конечно, полнейшая чушь!).
P.S. Очень хорошо – и на эту мысль меня навело присутствие
на философском семинаре, посвященном творчеству К. Леонтьева, – сравнить философию Леонтьева и Гегеля: у них действительно много можно найти общего, – хотя бы ту же любовь
к разного рода иерархиям, или – тот же трехчленный процесс
развития; правда, в той же трехступенчатой модели развития
у Леонтьева а) вторая «ступень», «цветущая сложность», вряд
ли может трактоваться как гегелевское «отрицание», разве что
только в том смысле, что расцвет культуры, ее «цветущая сложность», есть вершина отрицания «природного», или, как сказал
бы Гумилев, «гомеостатического», состояния этноса, создающего культуру, и б) третья степень, – «вторичное упрощение», –
есть явная противоположность гипероптимистическому гегелевскому «синтезу»; и в этом смысле Леонтьев представляется
мне более а) реалистичным и б) христианским мыслителем
(гегелевская спиралевидная Всеобщая пирамида есть неизбежное торжество Антихриста, в культе «Разума», хотя бы, и от этого
никуда не деться).
Однако вот что мне больше нравится у Гегеля, нежели у Леонтьева, – так это его понимание идеи – как того, что порождает становление, развитие; у Леонтьева же – идея есть сугубый
«ограничитель», сиречь «подавление», «деспотия», – что мне кажется в корне неверным, поскольку «идея» тогда сама является
самым что ни на есть подавлением и нивелированием кипящей
«цветущей сложности»; вот ежели бы объединить эти два момента, – что я, наверное, и делаю, – реалистический культурный
«пессимизм» Леонтьева и гегелевское понимание Идеи (но без
его титанического абсолютного «оптимизма»), то это было бы
много тоньше и глубже, хотя, впрочем, и порождало бы (и порождает) множество новых интересных вопросов и нюансов.
144
Аристократия есть единственно должная, желанная, нормальная,
космическая форма властвования в мире, ибо это – властвование
внутреннего человека, властвование призванных и великих.
Это – аристократия жертвенного служения…
Домарки о властной системе
азумеется, тиран или иного толка властитель далеко не всегда и не столь уж тотален в
Р
своей власти над той Системой, во главе которой устроился; всё или, по крайней мере, очень
многое зависит как от величины Системы, так и
от ее содержания, от людей, которые ее в данный
момент собой наполняют.
Если люди, в сути своей, наполняющие своим содержанием систему, в корне противоречат,
положим, тиранической сущности начальствующего субъекта, то и власть этого тирана так или
иначе натыкается – по крайней мере, пока не перевернулась соответствующим образом система
властного отбора во всех властных узлах, – на
онтологическое сопротивление «узлов» системы.
Впрочем, как и обратно: то же самое случается,
если добрая управленческая воля справедливого
монарха натыкается на множественные, «естественные», узелки сопротивления частных и местных бюрократиков да начальников. И если размеры системы столь велики, что единичный правитель, тот же тиран, не может непосредственно
оказывать «личное» влияние на каждое принимаемое в системе «управленческое» «решение», то и
система, по крайней мере так уж сразу, не станет
тиранической, не станет тиранической в своей
системе отбора.
Н.А. Бердяев
Аристотель* мог вполне говорить о том, что единичный сингулярный властный элемент меняет собой всю систему, ее знак
и характеристики (в частности, характеристики отбора), потому как он мыслил категориями и «объемами» полиса, «полисной» системы управления (власти); однако если система много
больше – например, какого-либо современного государства, не
говоря уж о России, – то здесь, в той же России, скорее даже напротив, сама система вынужденно меняет, в той или иной мере,
характер и окраску «тирана». Система становится, если угодно,
«ризомой» (или даже «микоризой»), а не «стержневой» «корневой системой».
И меня в этом смысле зачастую коробит и даже смешит
(хоть, впрочем, и сквозь «интеллектуальные» слезы), когда говорят, например, о «сталинских репрессиях», – всякому просто здравомыслящему человеку должно быть ясно, что репрессии эти никакие не «сталинские», а репрессии «системные»
(точнее, впрочем, сказать, «антисистемные», по отношению
к целому, к России, особенно сразу послереволюционные);
и если в системе всё пошло вразнос и во всех узлах и узелках
системы, оборачивающейся репрессивной, вполне «естественно» воцарились тираны и тиранчики, с огромным комплексом неполноценности, как своего рода «изнанка» хаоса и беспредела, «творящегося» в «управляемой» системе, – тирания
и беспредел суть одно изнанка другого, – то в данном случае,
наверное, в создавшемся положении вещей менее всего (или,
точнее сказать, в равной мере со всеми прочими) виноват сам
тиран (в данном случае – «Сталин»), – причем система эта, по
сути, в данном случае установилась и сформировалась до него
и до него функционировала как слаженный и отлаженный механизм репрессий даже много жестче и кровавей, нежели уже
при данном конкретном тиране; а при воцарившемся тиране
она, «система», уже, скорее с «удовольствием», творила его, тирана, «образ» и «идол», «культ личности» (точнее, конечно, «личины»), как своего рода своё же собственное оправдание и заклятие, – оправдание и заклятие каждым мелким тиранчиком
и начальничком своей внутренней Пустоты и «Вины», своего
ressentiment, напрочь всего (и «снизу» и «сверху») страшащимся и оттого еще пуще «звереющим».
* См. здесь главу «Управление и “управление”».
146 147
Ибо это же очень удобно, всем мелким этим тиранчикам и
начальникам, – переложить ответственность за собственное
властолюбие и «неполноценность» на некоего Идола, которого
сами же и создали, а потом, «принеся» его в «жертву», обвинив
его во всех смертных грехах (своих же собственных прежде всего!), определив как «культ личности», элементарно обелиться.
Тиран переворачивает, перекраивает и меняет систему, но –
только если его властный меон может быть распространен, непо-
средственно, на всю властную систему; если же система довольно
велика – несмотря на то что понятие «величины» тут всё же весьма относительно, – то, скорее, она, система, сама отчасти видоизменяет тирана или любого иного толка правителя; и уж точно
видоизменяет, а то и напрочь творит она его «образ», «идол».
В этом, кстати, одна из важнейших проблем России: царь,
монарх, действительно действенен лишь тогда, когда он может
решать всё непосредственно, сам; если же между ним и его подданными появляются «посредники» – чиновники, бюрократия,
дворяне, ЧК etc., – то, каковы бы ни были эти посредники, каков
бы ни был, качественно, их отбор, всё равно монархия, или иного толка власть, в столь значительной государственной управленческой (властной) системе, как Россия, – тем паче имеющей
этос столь ориентированный на центральный «системный»
стержень, – весьма и весьма сильно неизбежно искажается и
даже вполне оборачивается зачастую в свою противоположность; и сама система, слившись и слипшись во всех своих уголках, уже творит «образ» и «идол» своего вроде как «сингулярного» центра, «монарха», а по сути уже – сугубый, оказывается, ее,
Системы, собственный фетиш и обманку, видимость «стержня».
P.S. Впрочем, эта сложная система может оказываться столь
сложной, что процессы в ней становятся совсем уж «нелинейными», и что она будет «вытворять», из себя, в ходе собственных
преобразований, какое из своих вероятностных состояний будет «выбирать» – будет совсем уж «непредсказуемым». А может
быть, так оно уже и есть…
Впрочем, о «системе власти», такой нюанс. Обыкновенно
говорится: «брежневская эпоха», «сталинская эпоха», «ельцин-
ская эпоха» и т.д. – так что же всё-таки «первично»: конкретный властитель, как сингулярный элемент системы, «сидящий»
на вершине ее, системы, «пирамиды», – или сама Система (и,
шире, вся социальная ситуация!), которую данный властитель
лишь собой олицетворяет – как некая ее, системы и ситуации,
специфическая символическая внешняя персонификация.
Можно сказать, и это во многом, как мне кажется, будет верно, что в данных случаях (я имею в виду вышеозначенные периоды существования советской и российской иерархической
системы), властитель, как сингулярный системный элемент,
всё же в определенной степени «перекраивает» систему, по
крайней мере ее внешние составляющие, задает ей свои специфические нюансы и оттенки, – однако всё же не меняет ее,
систему, ее суть, сколь-нибудь кардинально: он меняет ее, скорее, лишь в определенном зазоре (довольно, видимо, узком),
зазоре наличествующих возможностей изменения.
Скажу больше, и, может быть, парадоксально, что тот человек, властитель, который вроде как олицетворяет собой,
как властитель, эпоху, иерархическую систему, был и есть не
столь ее, этой системы, создатель или переделыватель, сколько – следствие ее предыдущего, системного, состояния; был,
если угодно, одним из возможных, из максимально вероятностных, «выборов» этой системы, выборов, осуществляющихся в
определенном, довольно, кстати, узком (что бы там на сей счет
ни говорили) селективном зазоре (Бердяев как-то очень верно в этом смысле сказал о том, что революции отнюдь не есть
начало новой жизни, а – лишь конец старой); и ежели бы был
«выбран», волею случая или судеб, или, как говорят, «волею обстоятельств», кто-либо другой, пусть даже и кажущийся сущей
противоположностью тому, который выбрался (воцарился,
выбился) во властители в действительности, то сама система,
течение ее изменений, закостеневание ли или назревшие ее
метаморфозы, вряд ли сколь-либо кардинально расходились
бы с осуществившимися в наличной действительности; может
быть, внешность этой системы и некоторые аспекты, специфические, ее функционирования имели бы свой особенный
окрас и оттенок, но суть ее, суть ее метаморфоз, была бы практически той же самой. И те же фигуры «Брежнева», «Горбачева, «Путина» и пр. – они, во многом, должны быть и есть лишь
конкретное адекватное и вероятностное воплощение, олице-
148 149
творение уже прежде назревших социальных и системных метаморфоз; система набухла, как прыщ, и прорвалась именно в
данном направлении; или иная метафора – система разродилась именно этим своим «дитем», как самой собой грядущей.
Система отбора системы, и это, мне кажется, самое тут важное, сработала таким образом, что возвела на свою вершину
наиболее отвечающую ее, ее «назревшим» изменениям, на
данный момент, фигуру, «персонификацию». И «персонификация» сия в дальнейшем, как «выброс» «системного отбора»
данной властной системы, тянет и окрашивает систему, иерархическую пирамиду, да и всю, покрываемую ею, социальную и
культурную сферу, в том направлении, в котором, с наибольшей вероятностью, наверное, система и должна развиваться
(или деградировать), мутировать – до следующего «отборного» «выброса»; который, новый «отобранный» властитель, как
персонификация системы, снимет предыдущий, предыдущего, – но, по сути, снимет, скорее, сама Система, сама, своё прошлое состояние и воплощение, «персонификацию». А один,
пусть даже и сингулярный вроде как, верхушечный, элемент –
он канет и растворится в системе этой, современной, непомерно разросшейся, канет, как капля в море.
Впрочем, тут я еще один нюанс хочу отметить. Я раскрывал
данную проблему с точки зрения «единичного» – Властителя,
и «всеобщего» – Системы, всей культурно-социальной ситуации; но я здесь доселе как бы упускал из виду «особенное» –
чрезвычайно важный момент, который, зачастую и во многом,
формирует как самого властителя, «единичное», так и систему,
«общее». Обыкновенно говорят: «короля делает свита». И в нашем случае, случаях, это представляется мне весьма верным.
И действительно, «свита», «группа» (чаще, конечно, незримая
и неизвестная) может много больше, нежели единичный правитель, менять систему, даже в довольно глубоких ее основаниях, и, что еще более верно – менять «короля», властителя,
его «идол». Этот вроде как «посредник», «особенное», «группа»,
«свита», «клан», «партия» (имеется в виду, конечно, не балаганные нынешние политические партии, а их скрытое, если угодно, единое «эзотерическое» «ядро») – может быть, и есть то, что
оказывается «сильнее» как системы, так и единичного властителя; есть то, что действительно может перекроить систему и ход
ее метаморфоз.
Эта группа может сходится с другими группами – ради достижения тех или иных властных целей и выгод, в соответствии
с теми или иными политическими и прочими обстоятельствами; но именно такого рода группа, «особенное», скорее, и есть,
в значительной мере, то, что творит властную «персонификацию» правителя и в то же время влияет, во много большей степени, нежели единичный правитель, на систему, в том числе и
на систему отбора.
В новейшую эпоху, в СССР, а потом и в нынешней России,
происходит приход к власти прежде всего «виртуальных» «кланов», а отнюдь не олицетворяющих их, как систему, да и всю
эпоху, «личностей».
И выражения «хрущевская эпоха», «горбачевская эпоха»,
«ельцинская эпоха» и т.д. хоть вполне и отражают внешность
событий в сфере власти (да и всего социума) в России (и СССР),
однако практически не отражают сущность этих процессов –
они, подобные выражения и «имена», есть, скорее, лишь репрезентация сугубо феноменального, а отнюдь не сущностного, не
причинного, не «ноуменального».
И чем, наверное, далее двигалась история (а Система, по
ходу этого движения, разбухала и чрезмерно разрасталась), тем,
наверное, всё менее значимой становилась пресловутая «роль
личности в истории». И если в начале ХХ века «роль личности»,
полагаю, была еще более менее значительной («модерн»), то к
концу – практически она упала «до нуля» («постмодерн»). Со
всеми соответствующими отсюда следствиями.
И ежели обратить взор на еще более ранние события и властные системы, то – там сингулярная роль властителя, наверное,
будет еще значительней.
Например, вот Петр I вполне мог, как сингулярный властный
элемент, менять раскраску и формы властной системы России, –
система была относительно невелика и вполне поддающейся
подобному «переворачиванию»; паче в России – где, как оборотная сторона «вольницы», народный этос весьма центрирован (и здесь очень важно еще не путать, в России: культурную
(или общественную) систему и – систему государственную; это
здесь – кардинально разные «системы»).
Можно, конечно, в этом плане возразить и сказать, что ныне
же, несмотря на непомерную раздутость иерархической системы, она всё же чрезвычайно пронизана быстрой информаци-
150 151
онной связью, включая и интернет, и СМИ и т.д., и если любое
установление того же царя, Петра, доводилось и доходило до
адресата, чиновника и подданного черт знает через сколько
времени после своего появления, то теперь оно доходит и доводится почти мгновенно, и Система оттого, напротив, должна
много легче меняться, в зависимости от специфики сингулярного своего элемента, властителя.
Однако, отвечу я, вся эта информационная посредническая
сфера есть именно сфера посредническая и опосредующая, и
личного отношения, главного, может быть, основания сингулярных системных метаморфоз здесь уже нет, а принципиально отчужденное «информационное» отношение никакого
такого глубокого «мутационного» эффекта не производит и
не может производить, и Система, с некоторых пор чрезмерно
превосходящая личные возможности сингулярного правителя,
остается той же, что и была, незыблемой и неумолимой, и сама
лишь, скорее, способна менять как правителя, его характеристики поведения и правления, так и вообще менять его, правителя, на другого, менять его «идолы».
тика
э
Власть по природе своей пользуется страхом.
Человеческое общество было построено на страхе…
Лишь у того есть мужество, кто знает страх,
но побеждает его…
Трусы должны иметь власть, иначе им страшно…
Кого боятся многие, тот сам многих боится…
Власть страха. Страх власти
омните: если над вами кто-то и может как-
П
под который можно поставить того или иного
человека, пребывающего в сфере властных отношений, есть вопрос: служит ли он, этот человек,
действительно неким высшим ценностям или
собственному Страху (перед своим господином
или вообще системой)?
служение Идее (олицетворенной, может быть, в
некоем человеке или системе) тоже так или иначе предполагает то или иное чувственное отношение к этой Идее (господину, системе): и это
чувственное отношение может быть не столько
страх, сколько уважение, любовь, чувство долга
etc.
какое чувственное отношение имеет место в данной ситуации: страх, уважение, любовь, чувство
долга, сугубая корысть, религиозный пиетет etc.? –
И уж исходя из ответа – делать выводы.
что обыкновенно – это Страх. Даже если и прикрыт он корыстью, иллюзией корысти, карьерны-
то властвовать – то только посредством вашего же собственного Страха!
Может быть, одним из важнейших вопросов,
Наверное, да. Впрочем, с одной оговоркой:
И правильнее, наверное, ставить вопрос так:
И к сожалению, приходится констатировать,
Н.А. Бердяев
Ф. Ницше
С. Лец
Сенека
155
ми интересами, «долгом», вроде как «уважением» или чем-то
еще в том же роде.
И значит, большинство обыкновенно бытующих отношений, выдаваемых за Управленческие, есть отношения именно
властные, отношения власти.
Если в основе стремления к власти лежит особого рода метаморфоза страха, то легко объясним тот факт, что очень многие властные люди, выбившись в начальники, столь рьяно понукающие другими людьми, по сути, оказываются чрезвычайно
трусливыми – и чуть что, так сразу дрожат за свою шкуру много
больше других; не говоря уж о том, сколь боятся они сами всякого еще более вышестоящего начальства, трепещут перед ним
и оттого бессмысленно «гоняют» своих подчиненных!
Властность есть зачастую а) компенсация или б) «фиговый
листок», прикрытие, «маска» неизбывного собственного Страха, столь гипертрофированного и столь же подавленного, загнанного в глубины подсознания и оттуда правящего всем существом властителя («самая низкая часть души», по Платону).
И опять-таки сколь прав был Кант, говоривший о том, что
трусливый человек всегда бывает строгим господином над более слабыми, подобно тому как у нас всегда бывает на кухне тираном тот, кто вне своего дома едва решается попасться комунибудь на глаза.
1. Кьеркегор очень верно определил, метафорически, страх
как головокружение свободы.
Власть, жажда власти, есть неизбывное стремление избавиться от этого головокружения. Спуститься с высоты свободы.
Раздув отчужденное, иллюзорное «Я», подавить действительную
Самость, подлинное Я, Свободу.
Власть есть тщетная попытка снять страх как эффект зияния неизвестности, зияние неопределенного внешнего; и от
бессилия выносить «головокружение» своей одинокой Самости – стремление подавить это иное, отождествляясь, в его
инобытии (меоничности), с ним, и отождествляя его с собой
(своим внутренним меоном); став им – подавляющим Страхом.
В принципе, уже желая властвовать, человек – проиграл себя
(онтологически). Не вынес головокружения свободы. Отдался
необходимости. Подавился страхом.
2. Кьеркегор в принципе прав и тогда, когда говорит о том,
что чем больше духа, тем больше страха; но страх в то же время
подавляет дух, он, страх, появляется словно бы неизбежно сопутствующее головокружение от разверзающегося духа, но дух
самостоятельно прирастает уже не в прежде сопутствующем
ему страхе, а – в преодолении его*.
Итак, больше сознания – больше страха (как, впрочем, и вся-
кого прочего «страдания»).
Однако если сознания мало, это, может быть, даже только
способствует накоплению страха, вытесненного, и обращению
его в пущее основание комплекса неполноценности. Страх вытесняется, по капельке, и, накапливаясь, «реализуется» подобным «властным» образом.
Подобно тому как, например, какой-нибудь боксер, у которого вместо, извините, «мозгов» – в основном лишь толстая
кость, и оттого хоть и прет он на пролом и получает вроде как
вполне нокаутирующие удары – он так и остается «на ногах», –
вот так и обладающий «маленьким» сознанием субъект, удачно
и сильно прет к власти – напролом, – потому как Страх всё же,
по капельке, накопился и определяет его стремление ко власти;
и в то же время он, Страх, как следствие сознания, не мешает
особо данному субъекту, не смущает его, в подобном его движении (пусть даже и «по костям» других людей) здесь и теперь
(самосознание-то отсутствует!). И пробивается такой человек к власти – довольно легко: потому как человек, положим,
с «большим» сознанием (самосознанием) завсегда терзается
«большим» страхом, страдает большей рефлексией, и хоть и в
нем, в таком человек, страх, и весьма сильный, тоже был вытеснен и теперь вроде как вполне толкает его, такого человека,
«во власть», однако движение этого человека по сему, властному,
пути вполне фрустриуется, обычно, наличным здесь и теперь
«большим» страхом («сознанием»; например – «психастенической рефлексией»).
* См. здесь так же главу «Домарки о рабе и господине».
156 157
Подобного рода Страх и порожденная им, вытесненным,
жажда власти, снимаются, преодолеваются тем, что называется
действительным самосознанием, – когда человек осознает себя,
свой Страх, и – преодолевает его (и порожденную им жажду
власти) и становится действительно нравственным человеком.
3. Еще один любопытный аспект взаимоотношения Власти и
христианства: Кьеркегор, безусловно, прав, когда говорил, что
язычество пребывает отнюдь не во грехе, как полагается в расхожих представлениях, но, прежде всего, в страхе.
И из страха этого, «языческого», у человека нет выхода. Лишь
христианство преодолевает страх – любовью: снимается Ветхий Завет (основанный на Страхе). Христианство есть трансценденция любви: в любовь. Любовь – как экстаз из порочного
круга Страха (сиречь, Власти), выход из него, возможность этого прорыва.
Власть же – сугубое порождение Страха, необходимости.
И в этом смысле христианство тоже есть противоположность власти. Лучше, впрочем, так сказать: совершенно иное ей.
Власть же может строиться, и строится, сугубо на страхе*.
Страх есть сущность человека «вожделеющего» (по Платону),
и оттого вполне понятно, что страх есть главный «кнут» в манипулировании подобными, «вожделеющими», людьми, – ибо Управление как таковое над ними не действенно, поскольку оно
предполагает хоть какую-то способность к самоопределению,
самосознанию; впрочем не стоит забывать и про «пряник» –
надстроенный над «кнутом» способ манипуляции обывательскими вожделениями, в соответствии со своими, властными,
целями.
Миром, к сожалению, правит Страх.
Ибо деньги, власть и т.п. вещи, о которых тоже часто говорят,
что, мол, они «правят», – суть лишь его, Страха, производные.
А мне бы, может быть, хотелось, чтобы «правила» Любовь.
* См. об этом «пятый принцип» Макиавелли в моей книге «Дар Благородства».
Кому-то может показаться «противоречием»: я называю
именно «человеческим» – Страх и в то же время называю опятьтаки, «человеческим» – преодоление этого Страха. Однако
ужели в этом есть «противоречие»? Вышеупомянутые тезисы
можно понимать и как то, что Страх есть проявление «первого шага» «человеческого», а преодоление Страха – уже «второй
шаг»; а можно и как то, что Страх есть открытие «человеческого»
потенциально, а преодоление Страха есть уже действительно
«человеческое», актуально.
Идея, творческое самосознание может раскрываться лишь в
головокружительном зиянии небытия, веющего Страхом; а без
этого разверзшегося ничто, зияния – не будет, и не может быть
никакого действительного самосозидания, творчества себя. А
только – ровная глухая плита «вещественности», «животности».
Аналогично страху – касательно его «второй половины» –
Власти: «власть» – «человеческое, слишком человеческое» «потенциально»; а вот преодоление ее, прежде всего внутреннее
(подлинное) – есть, можно сказать, «человеческое» действительно, и, даже, может быть, «сверхчеловеческое».
«Власть» основывается на страхе, как на первичном Страхе,
имеющем своим непосредственным источником «чистый меон»
субъекта (то, что Лакан называл «объектом «а»», зияющим местом «Другого»), так и на «вторичных» и тривиальных страхах,
так же зиждущихся на том первичном Страхе и усиливающим
его, резонирующим с ним; впрочем, на первичном страхе основываются и все прочие человеческие Вожделения, и главное
из них – «вожделение власти». Управление (в моих понятиях)
предполагает, напротив, преодоление страха, «снимает» страх
и основывается на самосознании (преодолении своего страха,
меона себе, своей «жажды власти»), уважении, чувстве долга и
прочих, нравственных, прежде всего, моментах.
Первичный Страх, который владеет властным субъектом и
предопределяет его, властного субъекта, «властное вожделение» надлежит кардинально различать с экзистенциальным
Страхом «ничто» (нем. Angst), который есть целостное переживание, напротив, предстояния перед зияющей бездной своего
«укона», «ничто», первое, возможное, противостояние ему, преодоление, начало экзистенциального самосознания.
158
Руководя, не считать себя властелином –
глубочайшая доблесть…
Этос и этос
М
вещи совершенно противоположные.
ηθος и εθος. Первый из них, ηθος, подразумевает индивидуальные принципы, начала, индивидуального бытия; второй, εθος – принципы бытия народного, общественного, обычаи, устои.
ленной мере даже одного нет без другого, один без
другого лишается смысла; но с другой стороны,
они «вещи» суть весьма разные.
ανθρωπω δαιμων)».
патосу (παθος) как мятущемуся и изменчивому;
этос – подобен камню в потоке страстей, обуревающих человека, скорее сказать, каменное русло
этого потока; этос – принципы, которые, если они
есть, удерживают человека в потоке искушений и
прочих «влажностей», чувств; поверхность этоса, возможно, выражается в том, что Аристотель
называл хэксисом (ηξις), отношением к страстям,
т.е. подлинно этическим моментом в человеке; но
корни, глубинные основания этоса – даймон (дух).
Этос, по сути, и есть человеческое бытие, человe-
Лао Цзы
ораль и нравственность. Эти понятия
обыкновенно отождествляют. Однако,
по сути, зачастую они подразумевают
В античности имело место два понятия этоса –
Эти два этоса тесно взаимосвязаны, в опреде-
Гераклит говорил: «Этос даймон человека (ηθος
Этос, как нечто устойчивое, противоположен
ческая сущность. Этос – принципы, начала (архе), на которых
стоит человек как человек.
Даймон – внутренний голос, то «божество», голос которого
руководил Сократом; разумеется, голос Даймона, может быть,
самый тихий из всех прочих «внутренних» голосов, – соблазнов, страстей, прочих искусителей; Даймон – голос Самости
(«Бога внутри нас»). И это – этос*.
Этос – своеобразный ритм души человека, души, понимаемой как целостный образ (эйдос) человека.
Всё, что выше было сказано об индивидуальном этосе, справедливо и в отношении этоса общественного, народного; народный этос (εθος) – это живые традиции, устои, идеи, те скрепы, которые держат народ в состоянии народа; нет этих скрепов – народ обращается в аморфную массу.
Понятия нравственности и морали – понятия нашей культуры; и нельзя уж точно сказать, что, например, называемое нами
«нравственностью» есть индивидуальный античный этос, а называемое «моралью» – этос народа, общественный. Этос всё же есть
вещь более «естественная», «природная», не оторванная от корней, «даймона», если угодно, Бога. «Мораль» и «нравственность» в
нашей культуре подразумевают всё же более нечто «искусственное», «поверхностное» (впрочем, это, наверное, судьба всего, что
попадает в сферу фаустовской культуры, случается в ней).
И когда иногда переводят вышеприведенное высказывание
Гераклита как, например, «личность – бог человека» или «нравственность – демон человека», – то это совершеннейшая нелепость: ни личности, в нашем понимании, ни нравственности,
тем более, в нашем понимании, в античности не было, и Гераклит не мог ничего такого говорить.
Однако, с соответствующими изменениями и оговорками,
всё же можно немножко соотнести античный индивидуальный
этос и нашу «нравственность», античный народный этос – и
нашу «мораль».
Впрочем, как я уже говорил, эти понятия, «мораль» и «нравственность», обычно не различаются, однако различать их – достаточно необходимо.
Нравственность (личные принципы, совесть) зачастую вступает в противоречие с моралью (общественными устоями).
* См. в том же ключе интересные рассуждения об этосе у Хайдеггера /25/.
160 161
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]