Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
слово, подчинение закону много «выше», нежели подчинение
властным людям, не столь унизительно.
Однако, а) что значит «подчинение» закону»: с одной стороны,
подчиняться закону можно, сознавая действительную ценность и
разумность данного закона, уважая его, а с другой – просто боясь
наказания за нарушение закона; и два этих аспекта «подчинения»
есть вещи, в корне противоположные, – первый можно охарактеризовать как «подчинение» «Управления», в моих терминах,
второй – «подчинение» вполне Властное; и если мы сейчас говорим о подчинении закону, то действительно в первом случае –
это «свобода», а во втором – явное рабство.
И б) сколь бы я ни был настроен на то, чтобы быть свободным, внутренне свободным, и оттого согласен «подчиниться»
разумному и справедливому закону, я, ежели закон отнюдь не
справедлив и разумен, ни в коем случае, в силу именно внутренней свободы, не стану таковому закону подчиняться, – а раб-то,
хотя в силу страха и «шкурных» интересов, подчинится завсегда! – однако это же вовсе не будет значить, что я потеряю какимлибо образом свою, внутреннюю, свободу, не «подчинившись».
И в этом пункте «Кант» словно бы «забывает» напрочь свои
же замечательные слова об априорности «доброй воли» (своеобразном субъективном аналоге платоновской Идеи Блага), источнике всякой нравственности и добродетели.
Так что «Канту», полагаю, высказывая подобный тезис, нужно было сделать хотя бы вышеизложенные оговорки, а иначе
афоризм сей весьма и весьма будет вводить, и вводит, людей в
заблуждение, служа, своей яркой простотой, в качестве мифологемы манипуляции сознанием, служа рабству и Власти.
Впрочем, если понимать в вышеприведенном афоризме
слова о «законе» как Законе внутреннем, априорном, именуемом Кантом «доброй волей», то, тогда, да, служение этой «доброй воле», как Закону (вспомним тут аналогичное рассуждение Гераклита!), делает человека действительно свободным;
однако обыкновенно обыватель-то склонен понимать данные
слова о «подчинении закону» сугубо в «правовом» смысле, чем
только затемняет для себя суть дела и безнадежно удаляется от
истины.
И в качестве подспорья к вышесказанному замечу, что, по
Канту, чем более общими будут принципы, на которых основывается добродетель, тем возвышеннее и благороднее она, доб-
родетель, пребудет; а высшей «всеобщностью» как раз только и
может обладать только этот априорный внутренний закон, определяемый как категорический императив, сформулированная «добрая воля», – о нём-то, значит, речь и идёт.
У ценностей вообще есть интересный парадокс: чем ценность более «всеобща», тем она более единична, субъективна: например, по Канту, ценностью всех ценностей является
внутренняя ценность человека, его достоинство, автономия,
выражающаяся как категорический императив, – и поскольку
она есть чистая ценность, основание практического разума,
его принцип, то она есть ценность свойственная всем людям,
в идеале, «общечеловеческая»; однако здесь, в этой ее «общечеловечности», заключается то, что ценность эта может быть реализована лишь усилием воли самого, единичного, человека, его
чувством собственного достоинства, самоуважением и уважением (как чувством собственного достоинства применительно
к другому). Эта «ценность всех ценностей», с одной стороны,
сугубо всеобщая ценность, потенциально, а с другой – исключительно индивидуальная, актуально.
И эта ценность, определяющаяся как личная свобода, – свобода есть то же, что и нравственная воля (по Канту), в этом
смысле, – может актуализироваться лишь лично и никак иначе.
Никаким властным посредством. Свобода не может быть введена директивно или где-то там установлена, в каком-нибудь углу
земшара, посредством пушек или тем более массовой манипуляции сознанием. Это – нонсенс.
Свобода, как высший нравственный принцип, может быть
дана, точнее, реализована, завоевана, если угодно, исключительно внутренним усилием воли – или даже может быть, Откровением, тем более требующим огромного внутреннего усилия.
Например, те же современные принципы «свободной личности» есть ужасно искаженное и профанированное паразитирование на личных рыцарских принципах, – в нынешней
же «свободе», индивидуализме, никаким рыцарским принципам уже нет и не может быть места; культура, западная цивилизация, можно сказать, забыла свои основания и, оторвавшись
от этих корней, витает в «облаках» собственных виртуальных
фантомов.
182 183
Западная идеология говорит, что во всех углах земшара
должна быть установлена «свобода», в западном ее понимании;
но это же – нонсенс. Свобода, повторюсь, не может быть установлена извне; извне может быть установлена лишь Власть,
противоположность свободы; и немудрено, что всякая власть,
устанавливаясь, столь завсегда и беспардонно склонна оперировать симулякром «свободы» в своей риторике.
Кстати, ханжество – оно ведь тоже прямое следствие комплекса неполноценности.
Очевидно, что ханжами обыкновенно являются властные
люди, – хотя и не только они, ведь «неполноценный» не обязательно «властный», ибо не всякий же неполноценный реализуется именно как властный субъект; ясно, что вольный поступок,
будь то в области эроса или художественного творчества, да и
во всякой другой сфере – вызывает у завистливого и глубоко
страшащегося человека «естественную» реакцию подавления –
безотносительно сути, нравственности или, напротив, действительной порочности данного поступка.
Известно, например, что обыкновенно особо ярыми противниками «свободной любви» являются люди сами либо импотентствующие, либо оченно уродливые, либо у них самих что-то
такое «не удалось», «жизнь не сложилась», а даже если «удалось»
и «сложилось», то всё равно – ощущается всё более неизбывная
черная ханжеская зависть, т.е. «рессентимент».
Вот Кабаниха. Она – вопиющая ханжа. И разумеется, олицетворение властного субъекта. Своего рода «фаллическая мать».
Она является «охранительницей» «морали» в силу своей полной
безнравственности. Впрочем, это, увы, обычное и почти неизбежное явление. О «морали» обычно кричат именно весьма
безнравственные люди. «Мораль» для них лишь инструмент подавления других, «манипуляции» ими, и заклятие своего глубинного Страха, «комплекса неполноценности».
Если в «нормальной», «садистской», Европе – олицетворение
фигуры Власти есть Отец, то в «мазохистской» России – «фаллическая мать», «Кабаниха»; или Мачеха, выгоняющая Настеньку, в
сказке «Морозко», в лес и т.п. (Впрочем, и в Европе есть подобные
примеры – в той же сказке «Золушка»: Мачеха; Король, в «Золушке», есть олицетворение Доброго Отца, как подлинной, доброй,
Власти, в то время как Мачеха, – что блестяще, кстати, показано
в старом отечественном кинофильме «Золушка», – олицетворение Власти Самозваной, «незаконнорожденной», если угодно);
да, с одной стороны, здесь проявляется рудимент матриархата
(и борьбы с ним патриархата), хотя рудимент довольно гиперболизированный и патриархально перетолкованный; однако
с другой – «рудимент» довольно показательный, актуальный и
насущный.
Кстати, обернувшись вновь вскользь на «Грозу», нельзя не
заметить ту же «русскую» проблему – отсутствие действительного мужского начала. Тихон, муж Катерины, никакой не муж –
плачет всё время, находится под абсолютным каблуком своей
«маменьки», Кабанихи; и только в силу собственной слабости
не исполняет кабанических наставлений – «бить жену»; может,
ежели бы он был более «жестоким», но столь же пассивным, то
он вполне бы и исполнял подобные «маменькины» науськивания и даже находил бы в них определенное удовлетворение, –
оставаясь при этом, всё одно, пассивным и зависимым существом, не Мужчиной, – ибо прозябал бы на поводу у «фаллической
маменьки», а не поставил ее, сам, как должен сделать действительный мужчина, на «место» (в платоновскую «хору» – туда, откуда приходит всякая «власть», сиречь «внутренняя», онтологическая, экзистенциальная пустота).
P.S. Другое дело, что современная так называемая «свободная
любовь» есть во многом, увы, продукт массовой манипуляции
сознанием.
Добрый человек добр в своих чувствах, по природе; нравственный человек – человек, преодолевший свой Страх и оттого
способный противостоять злу.
Добрый человек есть лишь возможность нравственного.
Впрочем, если человек не добр, по своей природе, он, наверное, и никогда не сможет стать действительно нравственным,
сколь бы ни следовал законам и моральным нормам.
Другое дело, что из доброго человека, по природе, должен
вырасти человек нравственный – сознательно преодолевший
свой страх, т.е. ставший свободным.
184 185
Различие «власти» и «силы», с соответствующими изменениями, можно проиллюстрировать на примере «черной» и «белой» зависти.
Если «белая» зависть предполагает стремление стать таким
же, как предмет твоего подобного чувства, даже более того –
превзойти его, – и это можно сравнить с Силой, силой становления, самопреодоления; то «черная» зависть предполагает
унижение, уничтожение, стирание предмета этого твоего чувства (зависти), в связи с теми или иными «выдающимися» его
качествами, – и это есть уже Власть, подавление.
Платон: «Завистник думает выдвинуться, клевеща на других,
сам же не слишком стремится к подлинной добродетели. Несправедливым порицанием он подрывает дух своих соперников и таким образом не дает государству возможности развивать состязание в добродетели; завистник, насколько это в его
силах, уменьшает добрую славу своего государства» /20/.
Право слово, весьма прав был тот мыслитель, который сказал, что нас ненавидят отнюдь не за наши пороки и недостатки,
а прежде всего – за наши достоинства и таланты.
Упоминаемую «неполноценность» ни в коем разе нельзя путать с философской «нехваткой». Эта «нехватка», вызывающая
эрос и филию, любовь и стремление к чему-то, есть прежде всего стремление к собственному становлению, к Бытию. Интенсивный путь к Бытию. «Зависть белая».
«Неполноценность» (ее «комплекс») же, напротив, есть
стремление не к бытию, а к обратному: к подавлению, подавлению иного, деланию его своей собственностью, Обладанию,
или даже уничтожению его, т.е. к обращению его в свой собственный аналог – в ничтожество. «Зависть черная».
Еще одно неприглядное свойство властного субъекта – его
«поучения».
Властный субъект так завсегда и норовит – «поучать».
Его «поучения» – это не что иное, как попытка навязать себя
другим не только внешним образом, но влезть внутрь другого,
подвластного, подавить его духовные и интеллектуальные способности, утвердиться и там.
И самое скверное в этой ситуации – всё то же: поелику на
властное место влезает зачастую далеко не самый лучший, по
своим нравственным способностям и человеческим качествам,
человек, а часто и просто самый худший, то «проистекающие»
из него всеобщие «поучения» неизбежно снижают обычный
духовный и нравственный уровень, в той сфере, в которой он,
властный субъект, «воцаряется».
Он ведь, властный субъект, совершенно уже не понимает,
что по своим нравственным и интеллектуальным качествам
он зачастую сущее ничтожество по сравнению с теми людьми,
над которыми «вознесся», кого пытается теперь «поучать», – и
тем он только еще пуще утоляет свою «неполноценность»: «Вот
ведь, посмотрите, вы думаете, что вы умные, а я-то умнее вас
всех, я-то вон кто стал, занял какое место (должность, звание), и
теперь, значит, имею полное право поучать вас, дураков, ничего
такого (ни должности, ни звания) не имеющих, и вы, недоумки
и недочеловеки, оттого должны меня беспрекословно слушаться, ибо я, поскольку занял эту должность и получил это звание,
выше вас и мне дано (sic!) право поучать вас, учить вас жизни,
уму-разуму и прочим «наукам»!»
Причем, скорее всего, если бы подобный субъект отнюдь не
получил бы свою порцию власти, не удалось бы ему это, то и
«поучающим» других субъектом он бы тогда особо не был, – он
бы, скорее всего, хорошо знал «свой шесток», знал свой настоящий духовный и интеллектуальный уровень, и, не питая на свой
счет столь чрезмерных иллюзий, более адекватно воспринимал
ситуацию, – ибо, видимо, паче того не имея внутреннего развитого чувства меры, заполучив власть, такие люди совершенно теряют хотя бы даже подобие этого чувства, «меры», теряют
чувство «реальности», адекватной самооценки.
Кстати, подобного рода субъекты оттого и тяготеют столь к
различным «званиям» и «должностям», поскольку сами по себе
пусты и ничтожны, – хоть как-то, впрочем зачастую довольно
гипертрофированно, компенсируя данную свою неизбывную
действительную пустоту и ничтожество.
С одной стороны, подобная поведенческая практика властного субъекта вызывает общее снижение интеллектуального и, обычно, нравственного (из-за воцаряющегося страха)
уровня, – когда люди начинают не только слушать и слушаться подобного властного субъекта, но и пытаются брать с него
186 187
пример, подавленно подражать ему, аналогично относиться к
другим людям, к своим, в свою очередь, «мелким» подчиненным, дабы, впоследствии «научившись» подобным образом,
стать такими же властвующими субъектами, «поучающими»
«начальниками»; однако, с другой стороны, подобная властвующая практика иногда, но реже, вызывает и весьма позитивную реакцию – «бунт» против подобного рода «власти»
и ее «поучений», как одной из неотъемлемых составляющих
властного подавления; и обыкновенно люди, составляющие
действительную суть данной организации, должны преодолевать, ни в коей мере не лакействуя и не лизоблюдствуя,
подобный «интеллектуальный» и «нравственный» пресс, – и
мыслить и самосовершенствоваться вопреки «начальству»,
его глупостям и «поучениям».
Если просто порядочный человек не должен обращать внимания на различные пересуды, сплетни, доносы и наветы, то
уж государство, которое использует в своих целях тотальное
доносительство, – поступает исключительно во вред самому
себе.
Ибо люди пишут доносы прежде всего из таких мотивов,
как личная неприязнь, разнообразных комплексов (неполноценности, прежде всего) и проистекающих от них ревности,
зависти, мести, карьерных соображений и пр., – а вовсе не из
действительно сознательных, патриотических или сугубо этических чувств.
Практика доносительства с неизбежностью производит исключительно отрицательный отбор в самом государстве, в его
иерархической системе, и государство, весьма практикующее
его, – потенциальный банкрот и самоубийца.
Доносительство, может быть, укрепляет власть, но именно –
Власть, как подавление, но ни в коей мере не способствует
действительному процветанию и силе государства. Если цель
властей предержащих – власть сама по себе, то доносительство – вполне пусть и «процветает»; если целью является хоть
какое-нибудь иное, общее благо – от доносительства только
вред.
Руководитель, обращающий серьезное внимание на слухи и
доносы – очень плохой руководитель.
P.S. Интернет отчасти, да и СМИ – своеобразное канализиро-
вание неизбывной человеческой страсти к Доносу.
Двойственность оценки деятельности властителя.
С одной стороны, если властитель поступает в соответствии
со всеми теми «законами», которыми должен руководствоваться подспудно человек, который хочет благополучно удержаться
у власти и тем более подняться по ее иерархической лестнице,
– то он, с точки зрения «властителя» как такового, поступает
вполне правильно, и власть его только утверждается; но с другой стороны, эти законы крайне, в большинстве своем, безнравственны, и, осуществляя свою властную деятельность в соответствии с ними, властитель поступает безнравственно. Но –
правильно.
И как оценивать властителя?
А ежели еще этот властитель (правитель) есть, напротив,
именно Управленец, справедливый правитель, который вынужден, ради всеобщего блага и недопущения ко власти неизбывно
стремящихся к ней неполноценных властолюбцев, следовать
оценивать его? Мы же ведь не ведаем его внутреннего.
Ведь это весьма тонкое лезвие бритвы, по которому надлежит пройти нашему справедливому правителю, дабы самому,
внутренне, не обратиться в того же тирана и неполноценного
властолюбца, и в то же время сохранить свою власть (правление), удержаться на иерархической вершине, ради всеобщего
блага и вполне благородных целей.
Канатоходческое Дао над пропастью.
Так или иначе, но всякий человек, обращаясь во властных
кругах, то и дело становится перед неизбежным выбором – если,
вообще, отдает себе отчет нахождения в подобной проайретической ситуации, – ибо зачастую-то наш человек, напрочь подавленный страхом, не отдает себе никакого подобного отчета,
и для него здесь нет никакого выбора, – паче того, очевидно,
что властный человек есть человек не «этический», т.е. человек
выбора, а есть человек «эстетический» (не в смысле «эстетики»
как учения о прекрасном, а в плане сугубого господства в нем,
188 189
таком человеке, вожделеющей части души): выбором поступить
как личность, пойдя в разрез своей собственной выгоде и, главное, власти, либо – поступить вполне в свою пользу и идя на
поводу у властей предержащих; впрочем, возвращаясь к самой
возможности данного выбора, скажу, что большинство наших
людей даже не ставят перед собой никакого подобного вопроса, «выбора», напрочь не являясь «этическими» субъектами, а
поступают сугубо так, как безапелляционно велит им их собственный, зачастую нисколько не осознаваемый, Страх, – т.е.
себе на пользу и так, как хочет, чтобы они поступили, Власть.
Даже не задумываясь. Чувствуя инстинктивно.
Впрочем, всё это, разумеется, не значит, что ты должен поступать сугубо и именно наперекор Власти, властям предержащим, – отнюдь, твой выбор, твой поступок нисколько не должен зависеть от того, что хочет от тебя Власть: он должен осуществляться и конституироваться сам по себе, а уж если Власть
окажется против, «по другую стороны» твоего выбора – это уже
должно быть вторично по отношению к твоему выбору; как, разумеется, и тот вариант, когда Власть окажется вполне заодно с
тобой, – ну совпадёт так.
Надо быть разумным и осторожным; но никак не холуем и
трусом.
Я полагаю, можно провести своего рода базисное различение касательно ressentiment-а: ressentiment «априорный» и
ressentiment «апостериорный». «Априорным» ressentiment я называю тот ressentiment, который «жаждет» своей актуализации
как эффект первичного меонического зияния человека, – изначально «заложенный», «врожденный» ressentiment, как в той
или иной степени его, ressentiment-а, «возможность»; «апостериорный» ressentiment – это, во-первых, следствие того, как и
насколько конкретные внешние социальные условия актуализируют данную «возможность», «априорный» ressentiment; и вовторых, как специфически эти конкретные условия, еще дополнительно, приращивают и воспроизводят, пестуют ressentiment
конкретного человека.
Можно было бы, наверное, назвать эти ressentiment-ы «актуальным» и «потенциальным», однако, поскольку наша социальная действительность зачастую нарочно пестует и провоциру-
ет, дополнительно, ressentiment, – даже сверх того, что вроде
как было заложено «потенциально», – она тем самым пестует в
несчастных людях еще более «излишнее» и «чрезмерное» стремление, сугубо «апостериорное», ко власти, – и я оттого и ввожу
понятия «априорного» и «апостериорного» ressentiment-а.
Власть можно в определенной мере соотнести с тем, что
называется «моралью». Мораль – тот идол, который использует
властный субъект, дабы удовлетворить свой комплекс неполноценности, свой внутренний меон, утверждая свою власть. Властный субъект может использовать любую прекрасную идею,
любую идеологию, дабы, прикрываясь ими и их посредством,
утолять, говоря при этом «высокие» слова, свою жажду власти,
подавлять других; разумеется, при этом весьма пороча и опошляя саму Идею.
В «морали», если угодно, имеет место лишь одна, необходимая, сторона «этического»: «всеобщая». То, посредством чего
(точнее, его симулякром) властные субъекты подавляют порядочных людей; впрочем, и не только порядочных; посредством
«морали» властный субъект подавляет и себе подобных, зияющих внутренним меоном существ; и вследствие подобного подавления в обществе вроде как иногда устанавливается «порядок», но этот «порядок» – чисто внешний, поскольку никакой
действительной самоорганизации, личного самоуправления
он не предполагает, и даже более того – противится, по своей
сути, ему; ибо Власти, властному субъекту всё равно – что меоны других людей, что их идеальные сущности, – он подавляет
всё без разбору; подавленный же меон внешне «изображает»
фигуру «порядка», «порядочности», но под этим спудом, постоянно усиливаемый в своём ressentiment-е, лишь возрастает неизбежный комплекс неполноценности.
Мораль – лишь «всеобща», она лишена главного этического
стержня – единичного этоса субъекта. А вот то, что я называю
«нравственностью» – это и есть то, что обретается в мерной
личной напряженности единичного и всеобщего (ценностей).
И в этом смысле, нравственность можно соотнести с тем, что я
называю Управлением (которое всегда уже есть, прежде всего,
самоуправление). Управление нравственно. Власть, по определению, безнравственна.
190
Государство не создает культуру, а лишь обеспечивает
условия ее развития...
Государство возникает с появлением первичных сословий
аристократии и духовенства… они рождаются вместе с культурой и
умирают вместе с ней… культура – это существование наций в форме
государства… народ в «форме» – это государство…
Культ личины
идимо, справедливо будет сказать, что в каждой культуре есть своё понимание «власти»;
В
*См. в этом смысле мысли автора о традиции в главе «Семиократия».
очевидно, что каждой культуре, в каждый
период ее развития, свойственен и органичен
свой тип «власти», свой тип «правления»; но так же
очевидно и то, что каждая культура творит и своё
представление о том, что мы называем «властью»
вообще.
Я позволю себе сказать, что в основе этого феномена, и его понятия, с грехом пополам переводимого и переносимого из культуры в культуру, из
языка в язык, а на русский язык как «власть», лежит
«подавление», в той или иной степени; однако мас-
са нюансов, свойственных каждой культуре, безусловно, относительно данного феномена (и его
понятия) имеют место*.
И я сразу хочу оговорить, что, вероятно, моя
принадлежность, в значительной мере, во-первых, к русской культуре, с ее особенной прафеноменальной мировоззренческой матрицей, паче
столь подвергшейся «западной» псевдоморфозе, а
во-вторых, к своему времени, так или иначе сыграли свою роль в том, что я определил власть как «подавление» и, прошу прощения, перенес подобное
представление на все прочие культуры, времена и
В.О. Ключевский
О. Шпенглер
веси, – впрочем, полагаю, перенес довольно справедливо, – однако всё же для очистки интеллектуальной совести прошу прощения за возможные имеющиеся тут погрешности и оговорки.
В русской культуре, в России, власть реализуется в качестве, в феноменологии, «подавления» особенно: «особенно» – и
в смысле «специфично» и в смысле – особенно «подавляюще»,
характерно. Подавление – внешний эффект воздействия внутреннего человеческого меона на его объективное (как объектное) окружение. И данный процесс, процесс меонического подавления, я называю «властью».
Культуру иногда понимают сугубо как некое ограничение, более того – власть, подавление (например, Фрейд или Маркузе).
И с одной стороны, так оно и есть.
Но с других сторон, Культура, если она действительно есть
живая культура, есть, напротив, путь освобождения, возможность свободы.
Мне нравится определение культуры, данное Бердяевым, ко-
торый как-то сказал, что культура есть объективация человечес-
кого творчества. И далее: культура вырастает из культа; а культ,
в свою очередь, есть объективация мистических переживаний
человека.
Итак, у нас есть творческий процесс – осуществляемая свобода – и есть застывшие, объективированные формы этого процесса, которые впоследствии вполне могут выступать, вследс-
твие Необходимости, сдобренной вездесущим человеческим
«рессентиментом», в виде орудия подавления других людей,
удовлетворения чьего-то стремления к власти.
Например, тот же Символ – выступает как «знак». Кстати, у
того же Бердяева есть аналогичная вышеприведенному опре-
делению мысль: символ есть мост, переброшенный от творче-
ского акта к сокровенной последней реальности. Символ есть,
если угодно, первая объективация. Объективация «вторичная»,
то, что можно назвать отчуждением, – аналогична обращению
символа в знак. Символ и знак – ткань культуры. Первый – Культуры как таковой, ее творчества, или, если угодно, ее Самоопре-
деления; второй – ее «властной» стороны, Власти. Символ, по
мысли Шпенглера, либо снимает Страх, либо, напротив, специально вызывает его. Так вот, человек, творя символы и культуру –
192 193
а культура, по тому же Бердяеву, именно символична, – пытается
совершить первейшую вещь: заклясть разверзающийся Страх;
однако когда это заклятие – совершающееся в процессе чело-
веческого творчества – объективируется, а потом и отчуждается, оно зачастую начинает работать в обратном ключе, – само,
напротив, вызывать страх и катализировать его в целях Власти,
подавления других людей, «манипулирования» ими.
Источник культуры – человеческое творчество, свобода, – с
одной стороны, почти с неизбежностью выплескивается в объективациях своих, отчужденных формах, во власть, обращается в свою противоположность; аналогично и с культом – культ
это «пепел веры», по точному замечанию Ключевского: застывшие формы былого огня действительной мистики и духовного
творчества.
Вот, с другой стороны, культ, как своего рода определяющая
семиотическая структура, устанавливается, предназначаясь, для
порождения соответствующего катарсиса, тех переживаний
(мистических), которых человек, в силу отсутствия необходи-
мого еще опыта, не имел и даже не может еще иметь, – но дабы
вписать его, человека, в соответствующий круг, сообщество, и
чтобы данное вписывание не случилось сугубо формальным и
отчужденным, он, человек, должен пережить соответствующий
катарсис – и вот для этого всего и устанавливается культ (обряд,
ритуал).
В этом содержательная сторона культа; но она, эта сторона,
обыкновенно подавлена, предана забвению и жестоко извра-
щается его, культа, оборотной, властной, стороной, – стороной
более формальной, – когда культ есть знак, т.е. когда культ уже
не есть сугубо символическая реальность, зовущая человека в
обратный его поход от творческого акта, былого, к мистичес-
кой сокровенной реальности его, к тому, что бесконечно выше
человека и находится в нем самом, – к Богу, или, если угодно, к
самому себе, «второму рождению», – но, напротив, когда культ
уже «знак», он отчуждает человека напрочь от его подлинной
реальности, выбрасывая и ввергая его в иное, суррогатное
то, что вроде как тоже «бесконечно» выше человека, в чужую
Власть, – и такой знак-символ вызывает Страх, а отнюдь не
мистический Ужас – сугубо «земной» Страх, даже если оный
проецируется и на мир «иной», «горний», со всеми «здешними»
атрибутами.
Культура есть своего рода направляющая потоков челове-
ческой творческой энергии, пассионарности. В этом – опреде-
ленное тождество культуры и Управления; только Культура есть
нечто более «Всеобщее» и не имеющее конкретной цели – цели
ее, культуры, исключительно «стратегические».
Культура как объективация человеческого творчества, в своей неотчужденной, символической, форме, и есть именно эта
специфическая направляющая, более того – катализатор дан-
ного творчества.
Власть есть перекрытие этих пассионарных потоков, насильственное (на основании Страха) подавление их. Власть
есть отчужденная форма культуры, когда культура уже не культу-
ра – а нечто себе противоположное, ее пародийная видимость.
Цивилизация – порождение необходимости, «недостатка»;
Культура, в чистом виде, есть порождение свободы, бытийного,
энергийного избытка.
Культура и цивилизация во всякий период становления
культуры (в широком смысле) тесно переплетены; и в определенные этапы этого культурного становления – то Культура
(в узком смысле), то цивилизация выходят на первый план.
К Культуре (в узком смысле) можно отнести такие «вещи», как
нравственность, художественное творчество (содержательное),
религиозную мистику, веру etc.; к цивилизации – технику, науку,
бюрократическую власть, формализм в искусстве, формальное
право etc.
Шпенглер говорил, что «цивилизация есть неизбежная судь-
ба культуры», последняя стадия ее развития, мумия и скелет. Я,
соглашаясь со всем этим, уточнил бы только: когда человеческая энергия, пассионарность, иссякает, жизнь из «культурного
организма» уходит, «наружу» выступает, подавляя собой, своей
активной (агрессивной) «видимостью», всю Культуру, ее Жизнь,
симулируя эту Жизнь, цивилизация. Цивилизация – скелет,
точнее сказать, панцирь культуры; но такой панцирь, который
только и остался от былого живого культурного организма.
Цивилизация – неизбежная тотальная вторичная объектива-
ция, отчуждение Культуры (первой объективации), обесчелове-
чение ее, хотя вроде как и сопровождающееся риторически ми
фигурами «гуманизма», однако человек-то в этом бесчеловеч-
194 195
ном, механистическом, сугубо формальном, «гуманизме» давно
умер, остался пешкой в Игре политической риторики и «интересов». И это данность. Данность цивилизации.
Бердяев: «Механика, созданная могуществом человеческого
знания, покоряет себе не только природу, но и самого человека… он становится рабом машинной цивилизации, рабом им
созданной социальной среды. В цивилизации, как последнем
результате гуманизма, начинает погибать образ человека. Куль-
тура бессильна бороться с возрастающей властью цивилиза-
ции, ибо обнаруживается воля к самой жизни, к изменению и
преображению жизни. Культура же не преображает жизнь, она
лишь создает великие ценности, творческие ценности жизни,
философии, искусства, государственных и правовых учрежде-
ний…» /2/
Пришвин: «Культура – это связь между людьми в их творче-
стве, цивилизация – сила вещей… культура – связь людей в пространстве и времени… Запад… система господства, названная
цивилизацией… ее внутренняя сила – стремление к счастью, а
внешняя – наука… Люди, утратив понимание личных отношений, отдались во власть идолов: произошла подмена культуры,
как связи между людьми, цивилизацией, связью вещей…» /21/
Иными словами, произошла тотальная вторичная объективация – отчуждение: такое положение вещей, при котором вещи
приобретают полную власть над человеком; человек сам, можно сказать, становится их «добровольным» рабом, – как и рабом
другого человека, для которого, вследствие «естественного» ус-
тановившегося «положения вещей», он сам тоже не более чем
вещь; и всякий другой для него так же лишь вещь и средство.
Всё обращается в механизм и формализм. Формалиновая
цивилизация. Цивилизация в этом смысле тождественна «вла-
сти»; только «власти» уже не страдающей страстями, перепол-
няемой «живой» «горячей» «неполноценностью», а «неполноценностью» («рессентиментом») «прохладной», безлично пле-
тущей клубки интриг на канцелярских бумажках и в бумажных
лабиринтах кабинетов.
Когда в культуре (в создающем ее суперэтносе) энергия ис-
сякает, содержание выхолащивается, воцаряется цивилизация –
остаются лишь пустые «культурные» формы, эдакое безудерж-
ное производство «мыльных пузырей», переливающихся ярких
видимостей; система власти, в пору торжества цивилизации,
также становится сугубо поверхностью, пустым и безудержным
воспроизводством поверхностей (бюрократия), не имеющей и
не могущей иметь какой-либо внутренней сущности, действи-
тельной цели, идеи.
Бюрократия и Идея, видимо, есть две вещи несовместные.
Бюрократия может лишь прикрываться неким симулякром, ви-
димостью идеи, исходить моралистическим дискурсом и риторикой, но всё равно пребудет она в этом исключительно лишь
тем же производителем прохладных видимостей. И в этом
смысле, наверное, вполне можно сказать: бюрократия и Управ-
ление есть также две несовместимые вещи!
Управление, как Управление, может быть лишь содержательным, человеческим, разумным. Бюрократия – бесчеловечна по
сути, она лишь власть, и такая власть, которая есть уже только
своя собственная пузырящаяся поверхность, не имеющая уже
никакой особой «страсти», пусть и проистекающей из самых
низин человеческой души, хаоса-меона, который двигал прежде «живую» еще власть, пусть и столь стремящуюся к смерти.
Вот и достремилась. Ныне власть уже не столько есть низменная
страсть, сколько осадок этой низменной страсти – формуляр.
Цивилизация – мир пустот; пространство ширящихся пус-
тот.
Цивилизация – тотальное воцарение означающего (клиповое мышление, формальное право, бюрократия, абстракци-
онизм в искусстве (развертка «внутреннего», тотальное овне-
шнение его) etc.). Сиречь – тотальный карточный домик Влас-
ти, Суд которой сам воспроизводит своих «бунтующих» Алис
и прочих «заседателей» да «свидетелей». Это то, что Бодрийяр
называл «третьим порядком симуляции». Эра совершенной манипуляции – которая и есть отныне «свобода».
Кстати, может быть, говорить о России, что она есть страна
«многонациональная» – неверно. В том смысле, что «нация» есть
изобретение сугубо западноевропейское и не очень-то применимо к другим народам, этносам и суперэтносам, и культурам.
«Нация» есть во многом уже продукт цивилизации (не куль-
туры); и «нация» прежде всего характеризуется своей «властью»
и в какой-то мере исключительным превосходством, по определению, над другими народам, – в этом смысле мы, автомати-
196 197
чески называя некие народы «нациями», переносим механически-индивидуалистический образ отдельного, «западного»,
человека на иные человеческие общности – народы (этносы):
мы начинаем мыслить народы как те же, принципиально, от-
дельные, агрессивно отдельные, «атомистические» и «механические», сугубо «эгоистические» единицы, – а всё это есть представление, как об отдельном человеке, так и об отдельном наро-
де, сугубо «западные», фаустовские представления, с гипертрофированной, подавляющей и вытесняющей всё прочее «волей
к власти»; в то время как народ, да и человек, принадлежащий
этому народу и культуре, может быть совершенно иным, с ины-
ми мировоззренческими точками интенсивности; разумеется,
всякому народу и человеку свойственно своё, специфическое,
стремление к власти (русским, кстати, в весьма меньшей степе-
ни, нежели народам «западным»); но этим (стремлением к власти) данный народ, как и человек, нисколько не исчерпывается,
и в конце концов он, этот народ, как и человек, не есть сугубый
«механизм» данного стремления, «воли». Повторюсь, всякий на-
род (этнос) в той или иной мере «стремится к власти», однако
нюансы и степень подобного стремления этих народов весьма
своеобразны. В фаустовских же нациях – эта «воля» есть «альфа
и омега» их бытия.
Запад, я бы даже сказал, навязывает на всякий другой народ
(этнос и суперэтнос), народ принадлежащий к другой культуре,
понятие, «ярлык» «нации», со всеми вытекающими отсюда меха-
ническими и «властными» последствиями; и навязав таким об-
разом на несчастного подобное означающее, предполагающее,
«по умолчанию», соответствующее значение, заставляет данный
народ (этнос) репрезентироваться (и не только другим, но и в
себе для себя) подобным образом – «нацией». Т.е. совершенно
нелепо и заведомо проигрышно, разрушительно для самого
этого народа.
Посему говорить о том, что Россия есть «многонациональная страна» – это, значит, уже самим дискурсом вносить раскол
и раскрой в свою культурную, государственную и суперэтническую целостность, общность, предполагая, что все народы, которые включены, вкраплены в данное целое, только тем и озабо-
чены, что стремятся (должны стремиться) к власти и только к
ней, и кроме этого у них нет и не может быть, по определению,
никаких «ценностей» и «желаний»; и посему, дабы рационали-
зировать подобный «властный» пыл и стремление, им, этим
народам, где бы они ни были, нужно жить по единственно верному, «естественному», принципу – «западному», полагаемому
как «общечеловеческий». А Россию, исходя из этого принципа,
следует максимально расчленить…
Так что, господа, правильней будет сказать, что в России жи-
вет много народов, органично и солидарно, или хотя бы «этносов», – в сфере одного «суперэтноса» (и даже если несколько
суперэтносов – то тоже органически уживающихся (пока в их
совместное бытие не вмешивается Запад!)); но никак не «много
наций». Иначе – появляются зомбированные «националисты» и
прочие «западные» прелести. Оттого-то Запад зачастую и пестует в тех культурах и странах, которые хочет поработить, разно-
го рода мелкие «национализмы» (под грифом «демократии»).
Аналогично и с «национальностями» – этакими маленькими,
словно «недоделанными» «нациями», – взращивая посредством
подобного называния в них тот же комплекс неполноценности,
сиречь «стремление к власти».
P.S. Право слово, Запад (его Глобальная Власть) этот нюанс,
пусть, может быть, и не понимая его глубинной культурной сути
(поскольку меня-то не читали!), благополучно использует – за-
ражает те или иные народы собственным вирусом «национа-
лизма», симулякром «самоопределения», – но только те, которые
нужно использовать, дабы разрушить некое противостоящее
ему, Западу, Целое (государственное, культурное, суперэтничес-
кое), – во всех же прочих случаях Западная (Глобальная) Власть
требует, в своей неизбывной «воле к власти», «толерантности» и
только «толерантности»!*
Вирус же «национализма» – в современной его форме – есть
«западное» изобретение и используется именно для того, чтобы
посредством некоторой «нации», т.е. «народа», а иногда и про сто
искусственного собранного «сброда», риторически, пиаровски
и спродюсированно, конституированного как «нация», требу-
ющая своих «прав» и «свобод», т.е. нарочно зараженного «за-
падной» национальной «эгоистичностью» и «волей к власти», –
уничтожить или хотя бы подавить другие народ и культуры, раз-
* См. здесь также мою книгу «Дар Благородства», главу «Мания манипуляции».
198 199
ложить их, поссорить и разрушить; а потом, впрочем, возмож-
но, благополучно свернуть обратно весь этот марионеточный
«национализм» данной «нации», может быть, даже «свернуть» и
саму эту «нацию», «народ», тех дурачков, которых, дабы исполь-
зовать, отравили подобным ядом «национализма».
Еще в позапрошлом веке прозорливый Константин Леон-
тьев говорил о том, что современный национализм есть лишь
проводник вторичного, «глобального» всесмешения, Всеобщей
Власти «западной» цивилизации, прежде всего подавляющий
неизбывное своеобразие тех или иных народов, которые кое-
как еще противостоят этой «всесмесительной» Власти.
Так что, кстати, и пресловутый «русский национализм» («фашизм») есть а) провокация и порождение самой Западной (Глобальной) цивилизации против России, и б) есть нечто в корне
противоестественное для русского человека, русского народа,
который живет совершенно по иным принципам, нежели человек культуры фаустовской, с его неизбывной «сверхчеловеческой» («глобальной») «волей к власти», выражающейся ныне в самоубийственной (для него, Запад, самого) титанической форме
«глобализма».
Обыкновенно говорят, что власть должна быть окультурена, например, – стать «моральной». Но это как минимум очень
наивно.
Во-первых, политик, руководствующийся в своих действиях
моралью, – заведомо «дохлый» политик. Он завсегда проиграет
глубоко аморальному.
А худший, как блестяще заметил еще Платон, порок – это
кажимость справедливым (добродетельным, нравственным)
не будучи таковым. Так вот, во властной Игре, глупо прикры-
той флером «моральности», заведомо будет выигрывать – и еще
более жестоко и безнадежно для проигравшего – тот, кто будет
выглядеть культурным и моральным, но менее всего существующим действительно таковым: как, например, Двойник г-на
Голядкина (в великолепной повести Достоевского «Двойник»); а
ты, нравственный субъект, неизбежно, в силу своей нравствен-
ности и нравственной неспособности «судиться» и плести про-
чие интриги, окажешься для всех, в итоге, выставленным как
самый что ни на есть аморальный тип.
С другой стороны, согласен, какая-то культура, хотя бы в виде
этикета, сугубо внешней формы приличия, в сфере властного
обращения, безусловно, нужна. Другое дело, что при этом надо
прекрасно помнить и понимать: этикет – лишь внешняя сторо-
на, «этикетка», но никак не сущность, действительная Этика, и
он не имеет к последней никакого подлинного отношения. Он –
обманка; или – хотя бы, ширма, маска; и, исходя из этикетных
«умений» и «знаний» того или иного человека, мы совершенно
не вправе судить о его, этого человека, Нравственности, Этич-
ности. Однако повторюсь: эта «внешность» тоже нужна. Но, еще
раз повторюсь: удерживая при этом, что она есть лишь вне-
шность, не более.
Культуру же как таковую, в частности, ее этическую составляющую, директивно установить невозможно; и тем более – ни
в коем случае нельзя таким образом пытаться ее устанавливать.
Это, подобное установление, будет лишь антикультурной акцией, измывательством над Культурой и Этикой.
Культура «вырастает» из культа; хотя сам культ – тоже есть
нечто вторичное – по отношению к тому, что Бердяев называл «творчеством»: культ – объективация религиозных переживаний.
То же, впрочем, и со Властью. Власть всегда, на определенном этапе своего осуществления, «творит» свой Культ.
Был порыв страдающего комплексом неполноценности существа; это существо, в своем «комплексе», осуществилось – подавило Другого, Других, установило свою Власть; и вот для дальнейшего функционирования этой своей Власти, снятия Страха
и неизбывного «рессентимента», проецируемых на Других, и
создается Культ (подобно Государству, в концепции Ленина, как
инструмента угнетения «класса»): Власть, и сам Властитель, обрастают знаками своей власти, своего «проекта» утоления «комплекса неполноценности» и Страха, тем самым навязывая этот
Страх и «неполноценность» всем Другим, воспроизводя их, осо-
бенно Страх, в них, в подавленных; как бы отождествляя себя –
с ними, подавленными; а их – с собой, уже почти как «небожите-
лем». Так создается Культ.
В современных теориях (в частности, у Грина) даются со-
ответствующие рекомендации относительно того, как лучше
организовать подобный собственный культ («культ лично сти», –
впрочем, данное словосочетание есть сугубая нелепость, по-
200 201
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]