Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
1. Лакан очень точно определяет «собственное Я» человека
как единство отчужденного от себя субъекта. Этот момент –
прекрасная иллюстрация той меонической онтологии власти,
касательно субъекта, которую я развиваю в своей книге. Оговорюсь также, я различаю в человеке его «подлинное», если угодно, «глубинное» «Я», и его «Я которое Лакан называет «собственным» (moi), сиречь – «моё». Это отчужденное, «внешнее», «эгоистическое» «Я» есть, говоря языком Фромма, «Я-обладание»,
«Я», которое конституируется, говоря уже языком Лакана, как
«агрессивное», конституирующееся из «агрессивных», деструктивных, в корне отчужденных, потоков «желания», – говоря, наконец, языком Гегеля, мировоззренческая модель коего простотаки пропитывает весь данный дискурс Лакана, – «Вожделения»
(Begierde), которое Лакан называет destrudo («дополняя» им
фрейдовское libido).
Данное Вожделение есть порождение внутреннего укона
(чистого меона) субъекта; данный укон, зияющее внутреннее небытие, выражается как Страх (в некоторой мере и как
Angst); у Лакана же этот первичный отчуждающий Страх обозначается как «тревога» (angoisse). Этот Страх («тревога») есть,
по Лакану, Страх и Тревога зияющего Другого («объекта “а”»);
я это зияние определяю как внутренний меон (укон) человека; его, этого внутреннего небытия, специфическое выражение – я определяю как «комплекс неполноценности»; и этот
«внутренний Другой», его зияющее и терзающее отсутствие,
проецируясь во вне, определяет destrudo субъекта, его агрессию, отчуждает его, человека, действительное становление,
искажая последнее, «направляя» его почти что в обратную сторону – сторону «подавления» «Других». Этот «параноидный»,
если угодно, страх, проецируясь во вне, компенсирует тем
самым вышеупоминаемую внутреннюю онтологическую пустоту субъекта, его зияющего «Другого», – и эта «проекция» и
реализация этой «проекции», во всех своих «вожделениях», и
определяется мной как «стремление к власти»; и в принципе,
это отчужденное, в корне, вожделение и определялось Фрейдом как «либидо».
И, возвращаясь к тому же первому тезису: «собственное Я как
единство отчужденного от себя субъекта» – это есть опять-таки
почти явная аллюзия на немецкую классическую философию,
ее онтологию – но уже на кантовское «трансцендентальное
единство апперцепции»; вот кантовское «трансцендентальное
единство апперцепции» я, с определенными оговорками, соотнес бы с тем, что называю «Я подлинным» («Я-бытием»); а вот
это, лакановское, «собственное Я» – это «Я» не подлинное, это
«Я» «эгоистическое», «эйдола Я», это именно есть персонификация («воображаемое») того внутреннего «Я-Другого», которое,
подобно «таракану», зияет в самой сердцевине субъекта, замещая и вытесняя собой «Я подлинное» («Самость»), и поелику само оно, это «собственное Я», есть лишь зияющая Пустота,
оно «пожирает» вокруг себя всё и вся – «обладает», «овладевает»,
«властвует».
Вместо, если угодно, действительной «точки интенсивности» человеческого бытия (становления) – провал в бытии;
позволю себе и такую метафору: вместо «солнышка» – «черная
дыра»; это, можно сказать, источник того «эгоизма» («индивидуализма»), который подавляет подлинную индивидуальность.
Лакан: «Собственное Я – это то, в чём субъект не может признать себя, не оказавшись от себя отчужденным… он не может
обрести себя, не устранив прежде alter ego собственного Я…»
/28/
2. Лакан, в русле вышеупомянутой гегелевской диалектики
«раба и господина», и вообще вполне в русле фаустовской культуры, развивает его, Гегеля, «господскую» поведенческую модель «признания» – как водворения «господином» своей власти
в пространстве «символическом».
Властному субъекту важно не столько даже непосредственно подавить конкретного Другого, сколько а) пролонгировать
(распространить во времени) эту власть как можно далее и
б) создать такую ситуацию, «символическую», при которой всякий подпадающий в данное символическое пространство субъект, «существовал», сиречь был автоматически «подавлен», уже
всегда под его, этого властного субъекта, властью, и, главное –
в) «символическое» измерение должно обеспечивать властному субъекту (гегелевскому «господину») то, что все «чрезмерные» желания подвластных будут здесь и отныне определяться
прежде всего не их, подвластных, собственными внутренними
меонами, их внутренним зияющим небытием, но – исключительно Его, Господина, Меоном, и он, этот господский, распространяющийся через «символические» регистры, меон (укон)
102 103
будет только «нужным» образом стимулировать (страхом и т.п.)
эти несчастные «тела», «рабов», подвластных, уже всегда определяя все их желания и вожделения.
Проще говоря, «определять» их, подвластных, жить по собственным его, «господина», «понятиям» («законам» и т.п.), по
Понятию («Закону») его, властного субъекта, «собственного Я».
Лакан: «Субъект должен добиваться признания своего желания со стороны себе подобных, т.е. выразить его в символической форме…» /28/
«Символическое» измерение, как справедливо пишет Лакан
(впрочем, следует, наверное, отличать «символическое» у Лакана от моего понятия «символа», – «символическое» Лакана в
моих понятиях скорее называется «знаковое»; да и ср., буквально, «сема» (знак) – как раз и есть «могила», сиречь «курган»*),
есть измерение именно «человеческого», «слишком человеческого», т.е. измерение, в коем возможна и актуализируется,
и весьма многое и многое определяет, такая «слишком человеческая» вещь, как «воля к власти», «власть»; и актуализируется и
реализуется оная, власть, здесь не столько даже непосредственно, «насильно» и «непосредственным» страхом, сколько – через
«признание», «символически», «опосредованно».
3. Название того великого фантазма, в который впадает
субъект относительно своего желания, который Лакан называет «агалмой», – явно намекает мне уже не на Гегеля, сколько
на Платона, на его «куклу» (αγαλμα – статуя; кстати, любопытно, сюда, агалматофилия – сексуальная перверсия, влечение к
куклам, статуям), «куклу», сиречь человеческое существо, которым играют боги, дергая его за «ниточки» различных «властей», «соблазнов»; лакановская «агалма» представляется мне
этакой платоновской «куклой» навыворот; действительно, с
одной стороны, обыкновенно человек, тривиальная «кукла,
дергается на ниточках разнообразных соблазнов (страхов и
т.п.) – вполне манипулируется извне; но с другой стороны, все
эти» внешние» ниточки – они-то, по сути, укоренены в пустом
«нутре», внутреннем меоне субъекта, в его онтологическом, экзистенциальном зиянии, теребя и терзая его «тревогой», «априорным» страхом Другого, – Другого, которого, фантасма-
горического, нужно заклясть и подавить, и тем самым – отчуж-
* См. главу «Семиократия».
дая субъекта от его действительного становления, самого себя
подлинного, – и субъект обращается во «вращение» неизбывного подавления Других: в вожделение власти. И в этом смысле, действительно все эти «внешние» страхи, фобии и соблазны, все эти «внешние» Другие, все эти страхи и соблазны вроде
как вызывающие, укоренены «изначально» в этом онтологическом зиянии (психологически выражающемся как комплекс
неполноценности), и, право слово, подлинной причиной всех
вожделения (и страхов) субъекта являются не какие-либо, по
сути, «внешние» объекты (их символы), а – «сам» субъект в своей внутренней пустоте (в зиянии «первичного» его «прасимвола» – «объекта “а”»).
Ниточки, иначе говоря, на которых дергается платоновская
кукла, «растут» из самой этой «куклы».
P.S. Читая Лакана, меня так и подмывало если не отождествить, то хотя бы сопоставить лакановские «воображаемое» и
«символическое» и гегелевские «сознание» и «самосознание»;
однако я, несмотря на явные, казалось бы, «аллюзии», так бы не
сказал. Право слово, между этими «вещами», «уровнями» есть
много общего и вполне, в лакановской концепции, созвучного,
но я всё же этого делать не стал хотя бы потому, что самосознание, по-моему, скорее зиждется всё-таки на Идее, а не на чистом
различии, которое есть «понятие»; а в основе «чистого различия», лакановского «символического», так или иначе будет оказываться лишь та же «дырка от бублика», в отличие всё-таки от
того, из чего развертывается гегелевская философия; впрочем,
тут есть и масса иных нюансов, и это, впрочем еще раз, разговор из несколько другой темы, не столько касаемой нашей темы
(«власти»).
Мне вообще представляется, что учение о фрейдовском либидо как о стремлении ко власти есть и должно быть учение
для «элиты», узкого круга посвященных, властителей, дабы они
трезво видели суть общественных процессов; а для «народа» –
вот для него, для манипуляции им, весьма удобной оказывается
трактовка либидо как «сексуального» вожделения, «главного»:
пусть, дескать, дрыгаются, марионетки…
104
Власть носит всегда символы и знаки на себе,
требует символического отношения…
Семиократия
С
от современной тем, что из последней вытеснено
«событие».
щее – тоже тело. Означаемое – напротив, одно из
четырех бестелесных исключений. Совпадение
бестелесного означаемого и тела-означающего
определяет «случай», который высекает, вырезает
некое конкретное тело из общей телесной массы;
конкретное тело – жертва «случая».
ча означаемого и означающего и б) эффект столкновения тел.
«тело-скальпель» или, если угодно, «стека», высекающая конкретное тело из общей телесной массы,
безразличной телесной смеси.
его как отдельное тело, отделяет от других, смеси,
чем и маркирует и помечает его, – «индивидуальностью», – но тем самым отсылая к чему-то иному,
иному «телу», «случаю», «знаку», но уже умозрительному: означаемому.
«индивидуализация», «атомизация» есть следствие
властной работы знака.
Н.А. Бердяев
тоическая схема знака, состоящая из означающего, означаемого (λεκτον) и «события»
(τυγχανον, «случая», «предмета»), отличается
В философии стоиков – «всё тела». Означаю-
Стоическое «событие» («случай») есть а) встре-
Означающее – тоже тело; но тело особого рода –
Означающее словно выхватывает тело, создает
В этом ракурсе, подобная, знаковая телесная
Знак – ограничивает, определяет. И тем самым – подавляет. Или, точнее сказать, совсем замещает, заменяет тело собой.
Двойное движение означивания: первым движением, знак представляет тело, репрезентирует, определяет его, а другим – вытесняет его как таковое и замещает собой, в этом своем представлении, причем отсылая к чему-то ему иному.
Знак обращает тело в свою поверхность. Сиречь, вытесняя,
подавляя тело как таковое и обращая в чистую свою «видимость».
В современной схеме знака, состоящей сугубо из означающего и означаемого, исчезает даже малейший намек на какоелибо тело, как то основание, «референт», на котором конституируется «случай»; ибо по большому счету сам «случай», в означивании, конституирует тело. И в принципе, наверное, правильно:
поскольку тело как таковое в этом всем процессе означивания
исключительно пассивно, не играет никакой роли, само по себе
«не значимо», «не значительно», им можно пренебречь. Тело в
процессе означивания только претерпевает. На нем пишется
и выписывается вся его «биография» и «история». Знак создает
ему, телу, его: как оно есть и как оно должно быть.
«Тело» – игрушка в «игре случая» означивания.
Означаемое – бестелесно. Оно – словно мерцает, просвечивает в местах встречи означаемого и тела: в событиях. Разрез
сделан – зазияло значение. Тела конституированы, разделены,
«разрезаны», – теперь между ними можно производить новые
события, столкновения, события означивания. Они, тела, теперь
можно сталкивать – по велению власти, прежде всего власт ной
семиотики, – производить различные эффекты, эффекты смысла, истинности и лжи.
«Тело» лишь претерпевает; и в современной «фаустовской»
культуре, в основе отношения к миру которой лежит «воля как
власть («мощь»)», значит, оно, тело, тем более – совершенно,
само по себе, не имеет места и не может иметь.
Знак – власть. Процесс означивания – процесс власти. Т.е.
определения, налагания пределов, законов на «другого».
В этом смысле если и могут быть какие-либо определения
«телу», то – сугубо как «вытесненное», «подавленное», «определяемое».
Оно теперь – лишь подобно добыче, попавшейся в силок;
после чего – уже выпотрошенное, разлишенное «внутреннего»,
106 107
обращенное в поверхность (в знак), «выдрессированное», оно
есть «прирученное» «чучело».
Означивание – искусственное событие, столкновение тел,
конституирование этого столкновения как захваченного,
освоен ного.
И это отчасти и есть культура. Творение означаемых. Власть
над природой.
Против этой «культуры», как власти, бунтовали киники –
идущие через буреломы, кратчайшим путем. Но для стоиков –
идущих длинным, окольным путем к истине – природа есть уже
Разум. Т.е. совокупность означаемых («лектонов»). Обретенный
Логос. Как гармония человека и природы, микрокосма и макрокосма. Возвращение к себе как обретение, заново, истоков.
Своего рода «семиотическая редукция».
Культура и власть имеют одну и ту же исходную точку, но они –
совершенно разные нити, разнонаправленные; иногда они переплетаются, но, по сути, они – разные. Власть – подавление,
как идеальный тип. Культура, как идеальный тип – возможность
раскрытия творческих потенций.
Иные, впрочем, становятся склонны отождествлять культуру и власть, напрочь неразличая составляющие сей сутры. Например, как тот же Фрейд, полагают культуру исключительно как «репрессию», т.е. подавление, сиречь – власть.
Причем отчего-то противопоставляя, опять-таки по какому-то недоразумению, этой власти – либидо; в то время как
либидо это оказывается, особенно преломленное сквозь
призму Метафоры Отца, тем же самым неизбывным стремлением к власти.
Поразительное непонимание сути культуры! Нечувствование Самости!
Прекрасный образ знака как власти – в той же сказке Кэрролла. В той же сцене Суда /15/.
В качестве Судей – игральные карты. Поверхности. Блестящая метафора Знаков (Означающих). Плоская игральная карта –
олицетворение Власти, ее сущности. «Король» – Судья.
В качестве «народных заседателей» – напротив, животные:
лягушки, мыши, ящерицы, т.е. – чистые «тела», пассивные марионетки. То, что говорит им Знак (Король), – они неукоснитель-
но исполняют и поддерживают. Сцена Суда – своего рода «карточный домик» знаков. «Карточный домик» Власти.
Обвинение выстраивается на основании некоего текста,
якобы написанного обвиняемым («Валетом»), якобы призывающим к государственному перевороту. Впрочем, Власть может
выстраивать обвинение на чём угодно. Был бы текст. Знак. Определитель. Вменение. «Категория». Любой объект, который может быть представлен как знак, знак преступления, «улика».
На первый взгляд стороннего наблюдателя, читателя, данный
текст («улика»), послание, на редкость сумбурное и невнятное,
отчасти любовное, не содержит никаких призывов к чему-либо
крамольному. Однако, оказывается, содержит. Как полагает то
Король. И все – соглашаются. Как с чем-то самоочевидным. Для
нас, стороннего читателя, как и для Алисы, довольно посторонней данной Знаковой (Властной) Системе, смысл «улики» совершенно иной, и «улика» эта никакая не есть «улика».
Алиса, неожиданная свидетельница на Суде, девочка, тоже –
«тело». Но тело особого рода: «тело становления». Она то и дело,
съедая то грибок, то пирожок, то растет, то уменьшается. Она,
как тело, не вмещается в клетку привычных определений, она
рвет путы и прутья знаков, власти – непосредственно, своим
«неприличным» становящимся существованием, – для которого Король даже пытается придумать по ходу новый закон, – с
которым, разумеется, согласились бы все прочие «тела», – о том,
что нельзя на Суде столь неприлично расти, – однако Алиса, как
неудержимо растущее тело, рвет силок и этого знака-закона: не
соглашается: а) на словах, обвинив Короля попутно в том, что
он сам только что придумал этот закон, и б) на деле – не переставая расти.
Алиса, если угодно, есть своеобразная утопическая греза о
непосредственной «телесной» свободе, «сексуальной революции».
Сексуальная революция, современная, к слову, основывалась
на «репрессивной гипотезе», утверждавшей, что сексуальность
в буржуазную эпоху исключительно подавлялась, и для того,
чтобы осуществить революцию социальную, надо, хотя бы для
начала, совершить революцию сексуальную, т.е. выбить, образно говоря, табуретку «буржуазной морали» из-под стоящего на
ней Капитала, – и Капитал, его Власть, рухнет, – понеже рабочий класс, пролетариат, давно уже не пролетариат и ему есть
108 109
что терять, он сам зачастую уже более буржуазен, нежели буржуазия, – и потому, для истинного социального освобождения,
необходима революция сексуальная.
Однако фрейдовская «репрессивная гипотеза» оказалась в
корне иллюзорной, а сама сексуальность – порождением самой этой буржуазной морали, слепком буржуазного способа
производства, политэкономии удовольствия; и для Капитала,
его Власти, вся современная «сексуальная революция» была
лишь исполнением просьбы братца Кролика бросить его в колючий кустарник; тем паче, давно очевидно, всякая революция
неизбежно оборачивается своей противоположностью, – как
нормальной реакцией на хаос, внутренний меон самой революции, – разного рода деспотией: ирония истории.
Однако Алиса, как детская греза о Свободе, ее фантазм – становится, растет, рвет знаки, их Власть. Не преминув при этом
в качестве собственного уже знака, власти, назвать в конце всё
«своими именами»: «Вы всего лишь игральные карты!» – кричит
она и… пробуждается…
Итак, исходя из того, что делал Король на Суде, – а именно
толковал текст так, как полагал нужным, – власть есть право
и способность однозначного перевода означающих в означаемые и, разумеется, обратно, как уже означающие, ненавязчиво
связывая разнообразные точки на этих двух плавающих поверхностях друг с другом – означающего и означаемого, – составляя устойчивые денотативные связки. Власть «случая» (над
«случаем» и «телами»).
На основании власти-интерпретации работают современные СМИ (особенно на Западе), заполняя каналы, пусть с виду
вроде как и разношерстой, но, по сути, единой в своей точке
политической интенсивности Интерпретацией. В этой «вроде
как разношерстности» – суть современной властной манипуляции сознанием.
Власть не только и даже не столько есть Право и Возможность означивать, навешивать ярлыки означающих, сколько
она есть Власть Интерпретировать эти означающие.
Фактов, как известно, не существует вне их интерпретации,
поля их интерпретации, именно и порождающего эти факты,
как означающие и уж тем более как означаемые. В этом смысле
СМИ и порождают факты, соответствующим образом их и «отбирая», и интерпретируют, хотя, конечно, это единый процесс:
интерпретация факта, «отбор» и его порождение. И можно, после этого, постфактум, по поводу того или иного факта, возмущаться, но факт, точнее, его интерпретация – а она уже всегда
будет ненавязчиво предшествовать факту – уже «сделали» своё,
манипулирующее, дело.
Власть – денотативна. Т.е. «знакова». Знак – в идеале, однозначен, денотативен, стремится к денотации. Символ – напротив, полисемичен, коннотативен; даже более чем коннотативен, в пределе – содержит в себе все смыслы. Знак – «кирпичик»
власти. Символ – культуры. Знак механистичен; символ – органичен. Знак в определенной мере есть выхолощенный символ,
выпотрошенный символ; как цивилизация есть выпотрошенная, засушенная культура. Поверхность. И только поверхность,
тотальная. Власть. «Реальность».
Лосев как-то очень хорошо заметил, что символ есть место встречи означающего и означаемого, между которыми нет
ничего общего. Тело определяется «случаем», «случай» конституируется на «теле» некоего «тела», «тел»; тело, как особенное
тело, определяется «случаем» совпадения означающего и означаемого.
Однако символ – раскрывает «вещь», разверзает ее перед
нами; знак – напротив, захватывает ее, закрывает, замещает
собой. Подобно тому как моя вроде как собственная маска закрывает моё истинное лицо. Знак – «закрывашка» вещи, ее «заглушка».
«Мундиры» – это тоже своего рода «игральные карты». Чиновничья метонимия «тел» (ср. гоголевский «Нос»).
Чин – главный узел соблазна «нашего» человека. Социальное человеческое Я – завязь его общественных соотношений.
Чин – симулякр подлинного человеческого Я, суррогатная точка интенсивности существования. Мундир – знак чина. Видимость видимости. Симулякр «второго порядка». Но – суть, цель и
смысл, объект вождения большинства российского быдла. Ибо,
по их представлениям, лишь облачившись в эту «видимость в
квадрате», можно обрести действительность, силу, и что самое
печальное – «себя». Власть.
Россия, особенно с петровских пор, стала обречена на тотальное отчуждение. И не только индивида, но и культуры. Вся
110 111
культура, прежде своего положенного времени, насильно обратилась в свой суррогат, в «мумию».
Что есть садизм? То же означивание. Вожделеющее упоение
означиванием – написание знаков-законов на теле претерпевающего. Написание своей власти. Семиогенетическое наслаждение властью. Подавлением. Ограничение другого – в знаках
своего желания: власти.
Садистический соблазн означивания.
Кстати, в страсти к «мундиру» есть не только садистиче ский
момент, на который обыкновенно обращают внимание, –
страсть чиновников подавлять, унижать других, получая от этого массу удовольствий, – но и момент мазохистский: облечь
себя в эдакую «ограничивающую» «железную деву» и «наслаждаться» от этого.
Для властного субъекта всякое событие – не символ, как для
меня, но – сугубо знак, знак, указывающий на то или иное отношение чего-либо (или кого-либо) к его, властного субъекта,
власти.
Подобное отношение властного субъекта в принципе можно назвать «бредом отношения», с тем только нюансом, что
для «нормального» властного субъекта, – в отличие от совсем
уж патологического параноика, для которого данный «бред»
может вполне «откровенно» выражаться и как в форме «бреда
ревности» и, далее, «бреда преследования» (не говоря уж о «Величии»), – «нормальный» властный субъект при всем при этом
вроде как совсем не отличается от других людей, не кажется
патологическим, – хотя, конечно, всякий властный субъект
уже всегда «человечески» патологичен, скрыто, – поскольку в
той или иной степени адаптировался, «мимикрировал», приспособился к обществу, «нормально», и может, по крайней мере
до поры до времени, то скрывать свои властные комплексы и
мании, то актуализировать их, давать им «волю», когда почувствует подобную возможность («общаясь» с подчиненными, с
детьми, с женой, – хотя в принципе все люди для него, изна-
чально, есть «подчиненные», и только, или – «начальники», –
пока он сам их, этих «начальников», не «съел», не подчинил, не
«подмял под себя»).
Понимание власти как «подавления» есть понимание ее в
значительной степени именно модернистское – понимание
феномена власти имеющего место в современных моделях
общественного устройства, – и тем более «естественное» понимание этого феномена в период постмодерна; власть, функционирующая и воплощающаяся в данных мировоззренческих
моделях (моделях «картины мира»), есть феномен, конституирующийся в знаковых пространствах, поверхностях и даже более того, точнее, ныне – в квазизнаковых, но никак не симво-
лических; квазизнаки, к слову, – это «знаки», с «выродившимся»
означаемым, чистые, можно сказать, означающие, симулирующие реальность, соблазняющие своим зияющим «означаемым»
отсутствием; если же говорить об обществах традиционных, то
мы должны всегда иметь в виду, в значительной мере, символические модели (впрочем, не лишенные и своего «знакового» аспекта), и потому, говоря о власти в традиционных обществах, я
не могу понимать «власть» в них сугубо как «подавление», – это
подавление и плюс еще кое-что, нечто иное; настолько же символ есть знак и, в сущности своей, еще кое-что; и это «кое-что»,
может быть, в понимании и конституировании символа (и Традиции) – главное; власть же в обществах модерна (и постмодерна тем более) есть власть функционирующая в сугубо знаковых
пространствах миропонимания и мироотношения, и оттого
она в принципе не может быть здесь не чем иным, кроме как
«подавлением».
Традиции – более символичны.
В другом своем аспекте: традиции есть своеобразный скреп,
который удерживает народ в состоянии народа; без традиций –
народ обращается в быдло, в массу, в «пыль по лучу», в чистый
объект манипуляции.
Традиционная власть не использует манипуляцию сознанием, потому как традиционное сознание не оторвано от «корней», от «почвы», переплетено лозой традиций; поэтому и прямого насилия в традиционных типах власти требуется тоже
совсем немного (и оно имеет совсем другое значение).
112 113
Традиции магичны и мифологичны. Тип страха, бытующий
и господствующий в традиционном обществе, столь же глубок,
как его мифология.
Традиции, конечно, традициям рознь. Традиции могут освобождать человека, делать его устойчивым к разного рода чужой
власти, ее манипуляции и даже насилию; но в то же время могут
и сами подавлять человека сверх меры, до состояния «домашней скотины»; хотя именно традиции и должны, казалось бы,
поддерживать человека в «человеческом» состоянии.
Традиции есть следствие некоего творческого акта, «бриколажа» («случая»), творящего мифологию и прочие семиотические системы табу, законов и правил; творческий фантазийный
всплеск («странного, сингулярного элемента») оседает в некую
культурную структуру, повседневный «обряд», в этос, и благодаря этой структуре, «обычаям», как чему-то дословному, человек
держится в состоянии человека; хотя, разумеется, «человек», как
мы понимаем его ныне, есть нововременное изобретение – в
других культурах, разумеется, было иное понимание «человека»,
с иными смыслами и этосами.
Традиции совмещают в себе одновременно и власть, как подавление, и творчество, стимулированное определенным ограничением: системная устойчивость и динамика.
Когда традиции, их сохранение, становятся самоцелью, культурная система деградирует, формализируется, вырождается изнутри, становится бессодержательной, сиречь властной и только
властной, – и весь данный процесс, впрочем, как раз и говорит об
иссякании внутренней энергии культурной системы, традиционного творчества. Когда в системе появляется сильный пафос
снятия традиций, преодоления их, даже слома, то это может быть
а) как симптомом внутреннего бурления энергии и культурного
роста, так и б) проявлением сугубо деструктивных сил, – и, разумеется, в зависимости от того, что именно из этих двух силовых
полюсов превалирует в данном случае, часто довольно переплетенных, следует осуществлять «управленческое решение» властями предержащими относительно бытующих традиций.
Кстати, этот момент, момент символический, необходимо
постоянно удерживать, рассуждая о власти в разного рода традиционных обществах. А то я тут намедни прочитал – и это мне,
честно сказать, просто резануло по «умозрению» – о, скажем
так, «тоталитарном обществе древнего Египта».
Тот, кто подобную вещь написал, а) либо просто полнейший
профан, ничего не понимающий в проблемах власти и культуры вообще, либо б) злостный манипулятор сознанием, навязывающий нынешнему обывателю соответствующие стереотипы
и оценочные суждения; а скорее всего – в) и то и другое, вместе
взятое.
Мы не имеем никакого права (ни морального, ни интеллектуального) приписывать египетскому обществу («власти») понятие «тоталитарного»; само понятие «тоталитарного», «тоталитарного общества» есть продукт эпохи современности (модерна и постмодерна), и может быть в той или иной степени
приложимо лишь к обществам, имеющим место в данную эпоху
и вовлеченным в сферу семиотического, как прежде всего «знакового», воспроизводства (воспроизводства западной цивилизации), коим определяется и характеризуется данная эпоха,
есть продукт языка исключительно данной эпохи и ограничивается семиотическим культурным («цивилизационным») горизонтом именно данной эпохи (и западной цивилизации) –
и никак не приложимо к того или иного рода традиционной
культуре.
Возможно, для меня, как и для человека, написавшего вышеупомянутую галиматью (о «тоталитаризме древнего Египта»),
окажись мы, по чьей-либо воле, в пучине того общества, египетского, – оно бы и ощутилось нами как вполне «тоталитарное»;
однако я столь же уверен, что окажись, по той же воле, некий
древний египтянин в обществе нашем, современном – оно бы
воспринялось им еще пуще вопиюще безумным и «ужасным»
(если бы, впрочем, такое понятие, «безумие», в то время имело место; и тем более тогдашний человек ничего бы не понял,
вообще относительно какой бы то ни было «тоталитарности»
своего общества).
Не стоит лезть со своим «модернистским» уставом в чужой
монастырь, нарушая все возможные правила интеллектуального приличия и грамотности. Лучше бы хотя бы воздержались от
суждения, нежели вешать столь невежественные ярлыки («тоталитаризм»).
К слову, может быть, подобное навешивание этаких ярлыков
и является, само, самым вопиющим тоталитаризмом (в мышлении и отношении к Другому) применительно к различным
культурам и обществам.
114 115
Бытующая в различных современных так называемых «закрытых» сообществах «инициация» – «посвящение», «прописка»
etc. – есть один из знаковых обрядов исключительно Власти.
Подобного рода «посвящения» представляют собой сугубо
пародийную форму символических аналогичных вроде как обрядов, имеющих место в традиционных культурах; в тамошних,
«традиционных», обрядах помимо властной «знаковой» плоскости, властной поверхности, прежде всего подразумевается и
присутствует измерение глубины, «трансценденции», человек
идентифицируется с чем-то Высшим, Целым, приобщается к
нему, Трансцендентному, и в то же время – переживает всё это
исключительно как внутренний (глубоко и сильно экзистенциальный) опыт, сугубо индивидуальный и имманентный (обретая духовное «второе рождение», самосознание); здесь же, в
современных сообществах, где бытуют некоего рода «посвящения», – в дедовщинствующей армии, в наших пэтэушных сообществах, в западных «элитных» университетах, в криминальных группах, возможно, что и нынешних масонских ложах
etc., – наличествует лишь сугубо внешняя форма подавления,
соотносящая «посвящаемого» с Властью, с ее, Власти, поверхностью, и только Властью и ее поверхностью (а все возможные тут «боги», «демоны» и даже «сатана» есть лишь разводы на
поверхности этой Власти), без какой-либо Трансценденции и
Высшего. Всё, что есть «высшего» здесь, – только эта же самая
Власть: Власть самой этой малой группы (ее знаковая модель,
«законы») и Власть непосредственного Пахана (Деда и пр.).
Один из вариантов подобной инициации – или, лучше сказать, псевдоинициации – есть «повязывание» кровью; человек
одновременно «повязывается» таким образом с группой, малым
сообществом, – ибо становится в равной степени со всем сообществом преступником перед общим, государственным, законом (УК), – и – идентифицируется как марионетка данного
сообщества, его Власти, становится «типа крутым мужиком»,
сиречь рабом и ничтожеством.
Подобная псевдоинициация – садомазохистское переживание, заблокированное и подвешенное в тисках властной поверхности – есть точка «переворачивания» «раба» и «господина»: изначальный раб («профан», «неофит»), теперь еще только
пуще утверждающийся как раб, репрезентируется (в том числе,
и прежде всего, для самого себя) как, отныне, «господин».
Посредством подобной псевдоинициации «посвящаемый»
отождествляет себя с властным сообществом, становится тотально властным субъектом, но властным субъектом не единичным, а, прежде всего, как часть некоего Общего (группы, «касты» («дедов», «авторитетов», «воров в законе» etc.)), и его властность, подавление, отныне легитимизируется этим Общим;
ответственность (личностная) с «прописанного» (если таковая
вообще у него хоть сколько-нибудь доселе была) снимается, и
он отныне может подавлять других «сколько душе угодно» – разумеется, не нарушая при этом законов данного Сообщества, в
которое был «посвящен».
С первого наивного взгляда кажется – детские игры, шалости; однако по сути – ужаснейшая вещь.
Знак представляет собой, можно сказать, поверхность «власти»: он, с одной стороны, подавляет, а с другой – соблазняет; то
же самое в принципе осуществляет и «власть»: подавляет и, ради
этого подавления, соблазняет. В основе «власти», в экзистенциальном ее ракурсе, лежит страх: страх толкает властного субъекта, бессознательно, на подавление других, и, с другой стороны, осуществляется это подавление тоже страхом; аналогично
и знак – он страшит; он создается как грань «отвратительного»,
«запретного» («табу»), и в то же время обратным движением он
создает необходимый здесь «привязывающий» соблазн, влечение, априорно подавленное, отчужденное в себе, к преодолению этого запрета.
Онтология знака есть онтология «поверхности власти» (отчужденного становления, стремления к небытию); онтология
же символа есть онтология культуры (в более узком смысле –
Управления).
116
Огонь агона
И
Эон играет ребенку подобно;
ребенку принадлежит царская власть…
Чему вы, негоднейшие, удивляетесь?
Разве не лучше играть с этими детьми,
чем вести с вами государственные дела?
гра (кстати, как и традиция), во-первых,
может пониматься как, с одной стороны,
некая легкая забава, «игривость» (что ка-
сается традиции – «фольклорные» «традиции»,
«танцы-шманцы», например), а с другой – нечто весьма более серьезное, нежели то, что мы
склонны называть в этой жизни «серьезным»
(как противоположность некоей «игривости»);
эта Серьезность игры есть ставка жизни на кон –
некий именно человеческий акт, акт, если угодно,
действительной трансценденции: «бросая тело
на игру…» (За Традицию – можно умереть, как за
нечто высшее).
Во-вторых, русское слово «игра» вполне удовлетворяет, в своих значениях, двум ее возможным
этимологическим завязкам: на древнеиндийские
ejati – «двигает» и yajati – «почитает». Игра, с одной стороны, действительно есть некое движение, действо – спортивные игры и пр. – и с другой
стороны – она своего рода ритуал, исполнение
культа, нечто касающееся священного.
Получается своеобразная четверица Игры.
Впрочем, аналогичную четверицу, только словно перевернутую, «обратную», можно различить и
относительно Власти.
Власть вполне можно понимать и как не-
что очень и очень, если не самое, серьезное, а
Гераклит
Гераклит
можно – и как некую «забаву», шоу (как оно особенно навязывается властью ныне), «балаган»; и так же она, власть, может восприниматься и как некое действование, «сила» (ницшеанская
«воля к власти»), «игра сил», и – как нечто священное, требую-
щее своего культа и поклонения.
Хотя, по сути своей, по крайней мере в современной ее, влас-
ти, только и возможной модели, она есть подавление и ничего
больше. В современном языковом диспозитиве власть может
быть подавлением и ничем больше.
Даже если и репрезентируется, пытается репрезентироваться, как та же «игра» (с четверицей своих возможных «сторон»).
Только если Игра есть, как бы то ни было, следствие определенного избытка, избытка силы (физической, воображения,
страсти и т.д.), то власть – всегда есть следствие недостатка, не-
достатка, требующего жесткой компенсации и гиперкомпенсации, и вроде как даже иногда репрезентирующееся, симулирующееся, как «избыток», однако, по сути, – лишь паразитируя на
Силе, избытке, на Игре.
Власть – противоположность Игры. Как точно подметил
Хейзинга: противоположность игры не серьезность (ибо игра,
«серьезность» игры, может быть серьезнее самой что ни на есть
обыденной так называемой «серьезности»), а – насилие. А наси-
лие – это непосредственная власть, непосредственное подавление. Власть же как таковая – насилие опосредованное, опосредованное подавление.
Ницше сравнивал своего сверхчеловека с ребенком. Ребенок –
это чистая Игра. Т.е. избыток, Становление, способность постоянно и спонтанно преодолевать самого себя. Ребенок есть вы-
сшее воплощение духа.
То же и сверхчеловек: постоянная и непосредственная ставка жизни на кон, всетворчество, бодрствующая запредельность
воли, отсутствие «рессентимента», «переоценка всех ценно-
стей», Становление.
С другой стороны, Ницше сравнивал сверхчеловека с молнией. Которая, по Гераклиту, всем правит, управляет. И действи-
тельно, сверхчеловек – это творчество, спонтанное самоуправ-
ление.
118 119
Игра сублимирует, если угодно, насилие. Т.е. «сублимирует»
(в подлинном смысле этого слова – «возвышает») власть. «Очи-
щает», подобно огню.
Когда горит Олимпийский огонь – войны (насилие) закан-
чиваются. «Недостаток» «сублимируется» в «избыток».
Другое дело, что современные олимпийские игры – это уже
не Игра Силы, это та же война, пусть и специфически «сублимированная», ведущаяся посредством фармакологического хими-
ческого оружия да «пятой колонны» допингконтроля.
Власть есть а) «игра» по определенным правилам, причем
б) правила эти, в идеале, установлены самой этой Властью, и
в) которые, правила, она, Власть, непрестанно стремится пре-
одолеть, т.е. стать над игрой и правилами, т.е. снять Игру. Игру,
вне которой она сама как таковая уже не существует, не будет
существовать. Ибо обратится в свою «примитивную» форму, в
чистое насилие, – в противоположность Игры. И в этом – еще
один нюанс Власти как «влечения к смерти».
Хайдеггер очень точно сказал, что власть всегда должна быть
становлением власти, самой себя, «возрастанием власти», преодолением своего настоящего уровня – уровня подавления дру-
гих. Лишь в этом случае она имеет возможность быть. Ее бытие
есть становление. Но становление – «обратное».
Для собственного существования Власти властному субъ-
екту необходимо всё большая и большая «воля к смерти», – по-
давление ею Других и себя в своей сущности; ибо если Власть
перестает «расти», т.е. «стремиться к смерти», она «умирает». Ее
жизнь – это смерть. В этом ее неизбывная «негативная» «диалек-
тика».
Как у «бессмертных» и «смертных», по Гераклиту.
Властный субъект, стремясь к власти, стремится к «бытию
ниже себя самого» – особенно ежели власть самоцель, – т.е. к
смерти; но если властитель перестает стремиться к власти, к
пущему подавлению других, подвластных, то подданные, почуяв слабину, пойдут «в разнос», пустятся во все тяжкие. Ибо она,
Власть, своей волей к власти, их таковыми, рабами в душе, не-
способными к свободе, т.е. сингулярному самоопределению,
творчеству, и создала; и стоит ему, Властителю, перестать стре-
миться к власти, т.е. к смерти, так смерть, влечение к ней – хаос,
энтропия – постигнет его вотчины и его несчастных подданных, «общество».
Властитель насильно переложивший свой грех, грех соб-
ственной неспособности быть свободным, на подданных, пода-
вив их, вскоре пожинает следствие этого своего переложения –
всеобщую полную неспособность к творчеству и самоопределению.
Если говорить об Игре – противоположность которой есть
отнюдь не серьезность, а насилие, – то «власть» в ней в принци-
пе принадлежит не правилам, проявляется не в правилах, а прежде всего в нарушении их.
Вот современный футбол. В нем зачастую важно не раскры-
тие собственных способностей и талантов, техники, скорости,
ловкости, тактического ума, точности и силы удара, но – подав-
ление соперника: посредством «тактики мелкого фола», откровенно «скашивающих» «подкатов», буквального «вырывания»
ног и «рвачества» футболок, «затаптывания» соперника, сюда же
относится и судейский произвол.
Насколько в игре, в частности футболе, превалируют именно
правила (причем, разумеется, их «дух», а не «буква»!), настолько
он – Игра или даже – Искусство; и правила, скорее, можно со-
поставить здесь, с соответствующими оговорками, с незримым
Управлением, ибо в Игре именно правила предопределяют
определенным образом направленное раскрытие творческих
способностей, умений и талантов, воли и трудолюбия; насколь-
ко в Игре присутствуют иные, кроме чисто игровых – ориенти-
рованных прежде всего на процесс, наслаждение процессом, –
моменты, в частности чистый прагматизм, ориентированный
исключительно на результат, «насилие», настолько всё это ме-
нее игра, а более – если угодно, «власть». Подавление.
Так что и во всякой, наверное, наличествующей игре с неизбежностью тесно переплетены моменты Власти и Управления: то с «перевесом» власти, то Управления. Как своеобразные
«эрос» и «танатос» этой Игры.
Политика – это «игра» без правил. Потому что какие могут быть правила, заведомые, в политике? кем установленные?
120 121
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]