Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
Количество служащих и объем работы совершенно не связаны между
собой. Число служащих возрастает по закону Паркинсона, и прирост
не изменится от того, уменьшилось ли, увеличилось или вообще
исчезло количество дел… В любом административном учреждении
в мирное время прирост служащих вычисляется по формуле:
Х = (2sm + 1)/n, где s – количество служащих, набирающих себе
подчиненных, чтобы продвинуться по службе; 1 – количество лет,
проведенных на работе; m – количество человеко-часов, потраченных
на обработку материала; n – количество нужных служащих;
Х – нужное число новых служащих в год…
С бюрократом невозможно бороться бюрократическими методами.
Он скажет: «Достаньте справку, что я бюрократ». Но можно ли достать
справку о том, что человек за справкой человека не видит?
Справка будет выписываться на основании соответствующих справок,
и из этих справок будет явствовать, что это никакой не бюрократ,
а Франциск Ассизский…
Бремя бюрократии
юрократия – узаконенное и формализованное хамство, возведенное в принцип, систе-
Б
му и норму.
Бюрократическая «бумажка» есть не что иное,
как формальный повод подавления других, «граждан». Причем, если против единичного унижающего, подавляющего вас какого-нибудь властолюбца,
у которого в руках кнут или палка, возможен адекватный ответ в виде весомого удара ему в лоб или
даже в виде стоического перенесения боли и неповиновения, то посредством «бумажки» бюрократ,
подавляя, противопоставляет вас не сугубо унижающему, подавляющему себе, но всей властной системе, – и если в лице единичного властолюбца вас
подавляет этот единичный насильник, которому
вы можете как-либо адекватно ответить, то в «лице»
«бумажки», которая, подобно фетишу, прикрывает
бюрократическое отсутствие лица, безличие, вас
подавляет сама система, против которой «нет приема»; и даже «лом» тут оказывается мало полезен:
если единичному насильнику и хаму можно проломить череп, то системе – отнюдь.
С.Н. Паркинсон
Д. Галковский
Впрочем, проблема, и я это хочу особо подчеркнуть, не в системе – проблема и суть прежде всего в единичных безлично стях
(позволю себе подобный оксиморон) ее составляющих.
Трусливый субъект – а властный субъект, по сути, в глубине
души, есть сущий трус, да и только, – вот уж трусит подавлять
другого единично, боясь получить адекватный ответ, и вот он
уж находит себе теплое и, главное, безопасное место, такое место, которое позволяет подавлять других безнаказанно, без боязни по лучить «по голове». Голову – прикрывает «бумажка», т.е.
Система.
Вне бюрократической системы, сам по себе, бюрократ – чмошное трусливое и жалкое насекомое. А в ней – он «пуп земли».
Вот говорят иногда, что надо разрушить эту порочную систему. А ничего не изменится, если гидре отрубить одну голову или даже разрезать на кусочки, – из каждого кусочка, благо
почва благоприятствует, вырастут отдельные Гидры, а потом
сра стутся вновь друг с другом, с Самой Собой.
Потому что есть люди, которые только и обретают, пусть и
крайне отчужденного, «себя», свою «личность», лишь в подобной системе обезличиваясь; не будь подобочастных людей – не
было бы «системы». А ежели разрушить, гипотетически, ее, «систему», – она будет воздвигнута вновь и снова повсеместно. Зачастую самими же «разрушителями».
К слову, «перестройка» в России проводилась, в частности,
под лозунгами «борьбы с бюрократией», засильем чиновничества; ныне, на волнах этой борьбы, чиновничество, бюрократический аппарат, как на дрожжах, только тем паче разросся, распух, надулся и размножился.
Обычно, увы, «борьба с бюрократией» подразумевает лишь
сбрасывание Гидрой старой кожи – потому как в ней, в старой,
ей, Гидре, стало уж оченно тесно, и она жаждет новых форм и
размеров: т.е. «реформ».
В России, в стране а) довольно пассивной в своих единичных характерах (славянских) и в то же время б) довольно разбавленной «азиатчиной», носителями восточного деспотического этоса («неполноценности») – для разбухания бюрократии
среда просто-таки идеальная.
Во-первых, «разбухающий» бюрократ не встретит необходимого активного сопротивления подавляемых, и, во-вторых,
он сам безграничен, в своем «беспределе», в себе самом.
282 283
Толоконный лоб бюрократа накрепко прикрыт бумажным
забралом бюрократической системы, системой формализованного и легитимированного хамства.
Существует два противоположных представления о бюрократии: первый – относительно ее необходимости; второй – о
ее полной ненужности. Однако полагаю, поскольку общество и
люди его составляющие всё-таки отнюдь не идеальны, а вполне
реальны, со своими пороками и мошенничеством, «демиурги»,
то минимум бюрократии, – действительно, необходимый, – но,
исключительно, минимум, – быть должен.
Одна справка, один документ. Единый и единственный. И
только там, где действительно без этого документа возможна
реальная угроза обществу и государству. Всё прочее, вся прочая
плеонексия документации, бумагопереводительства и самого
чиновничества – от лукавого.
Бюрократический аппарат, как сугубо необходимая вещь,
есть, как должен быть, лишь сугубым слугой этого самого народа, –
как собака на цепи, оберегающая хозяина (народ) и его дом;
однако «собака» эта завсегда и практически сразу обращается
в «самодостаточный» организм, «срывается с цепи», и начинает
«работать» сугубо, или, по крайней мере, прежде всего, на саму
себя, обращая своего хозяина (народ) в собственную собственность, запуганное существо, «мальчика на побегушках». Бюрократический аппарат, не имеющий, по сути, в себе никаких
«тормозов», Меры, – и, по определению, не могущий их иметь, –
поскольку властный субъект, сам по себе, поскольку властный
субъект, не имеет в себе никакой меры, самоуправления, – а
властные субъекты именно и наполняют собой бюрократическую систему, – он, бюрократический аппарат, неизбежно, разрастается (по Закону Паркинсона – на 5–6% в год; хотя, ежели
взять Россию в период последних «реформ», то этот «паразит»
растет в ней с явным, многоразовым, превышением «графика»)
и обращается, почти тут же, при зарождении, по отношению к
своему «хозяину» (народу, обществу) в раковую опухоль, паразита и «пуп земли».
Очевидно, что с ростом «необходимой» отчетности падает и
страдает действительная деятельность. Когда бюрократическая
машина требует от единичного человека или организации (фирмы) огромной отчетности относительно их работы, то значительная часть рабочего времени, не говоря уж о затрачиваемых
силах, отвлекается на совершенно ненужную деятельность –
«отчетную»; и в структуре фирмы (организации) появляется
своя, всё разрастающаяся, подструктура, занимающаяся «необходимой» отчетностью; таким образом бюрократическая система «инфицирует» все подпадающие в сферу ее подавляющего
тлетворного дыхания «организмы», и, как паразит, неизбежно
инкорпорированная в них, растет и разрастается; вскоре* деятельность фирмы вытесняется – что особенно актуально и печально для столь «любящей» жить «кажимостями» России – отчетностью относительно этой деятельности; и вскоре зача стую,
оказывается, что чем лучше отчетность – тем хуже действительная работа; а действительная работа – она всегда требует, поскольку творческая и реальная, столь «большой» отчетности, на
99%, разумеется, нисколько не необходимой, что просто благополучно надрывается, и люди, ее делающие, быстро понимают,
что лучше меньше работать, чтобы меньше отчитываться, т.е. не
иметь лишних поводов получать нагоняи от бюрократической
власти и нести всевозможную ответственность. А кто ничего,
действительно не делает, а только составляет хорошую отчетность своей деятельности, создает кипящую видимость работы –
тот получает все награды и прочие поощрения.
Бюрократическая система не может сама себе устанавливать нормативы «документации» – она их, нормативы, будет,
неизбежно, сама же постоянно увеличивать, множить. Бюрократические нормативы должны задаваться исключительно извне этой системе. Однако проблема в том, что кроме бюрократической системы эти нормативы и устанавливать некому; и
она повсеместно их устанавливает, и переустанавливает, сама.
И чрезмерно множится и размножается.
Бюрократическая система есть внешняя видимость и суррогат системы управления. По сути, она должна быть сугубой
внешней формой этой системы, однако эта «внешняя форма»,
кажимость, вытесняет и заменяет собой само содержание, – задушивает его, подобно паразитическому тропическому фикусу,
«полому» внутри, благополучно возвышающемуся посреди леса
после гибели своего несчастного «донора».
Действительное Управление – ориентировано на бытие;
Власть – на обладание. Властитель сам по себе, внутри себя,
* См. об этом блестяще у того же Паркинсона /18/.
284 285
пуст, агрессивно пуст, его внутренний меон, втягивая в себя
всю сферу своего «обращения», обращает систему управления в
систему Власти; в ее формальной модели – в бюрократиче скую
систему, т.е. систему совершенно безличного подавления, обращения всякого попадающего в нее субъекта, «гражданина», в
свой собственный аналог – в ничто, в ничтожество.
Бюрократическая система – огромная кажимость, напыщенное ничтожество, подавляющий и устрашающий фетиш, прикрывающий свою собственную бытийную импотенцию, своё
собственное «отсутствие» («неполноценность»).
Я тут, наверное, наговорил множество негативных эпитетов
о бюрократической системе; а что хорошего можно сказать о
раковой опухоли, которая, разрастаясь, пытается выдавать себя
за Мозг?
Ежели бумажка не одна, как я говорил выше и как оно должно быть, а, положим, две, то они, «бумажки», словно бы отражаясь друг в друге, создают, как отражения, друг в друге, еще одну,
две… – и с той же неумолимостью создается еще одно, два… бюрократических кресла, отдела, подсистемы, множащиеся, относительно друг друга, в связи с неизбежной бюрократической
безличной жаждой власти, жаждой продвижения по чиновной
иерархической зеркальной лестнице; и если эту систему, по недоразумению называемой «системой управления», никак извне
не ограничивать – а ее никто никак извне не ограничивает, – то
она разрастается беспредельно.
Вы посмотрите, сколько ныне нужно насобирать разного
рода нелепейших бумаг из-за какой-нибудь сущей ерунды! – а
всё это, разумеется, предполагает те же неизбежные взятки и,
главное, унижения, – от которого разного размера бюрократы
получают порцию своего безумного удовлетворения (и выгоды). А дальше будет только еще больше и больше (бумаг и документов), лавинообразно.
Бюрократ в принципе может придраться, что касается «правильности» заполнения документов ко всему, что угодно, при
желании; и это дает ему ничем не ограниченные власть и возможность всевозможной наживы; и унесенный стихией подобного упоения своей абсолютной, в возможности, власти, бюрократ запросто теряет ощущение реальности. Его реальность –
это его «бумажки» и подавляющий «кабинет». Посредством которых он подавляет и унижает людей, получая своё удовлетво-
рение и, другим аспектом, заклиная свой неизбывный страх. Но
вся эта «реальность» есть реальность искусственная; вне ее –
он равен нулю; в ней – он Всё.
И ему, бюрократу, в принципе всё равно, кого унижать: умного или дурака, гения или злодея. Хотя гения и умного, наверное,
всё же приятней (для «неполноценного-то»!).
Этакое весьма любопытное переплетение принципов реальности, удовольствия и симуляции получается в наших бюрократических коридорах.
P.S. И еще такой нюанс: с бюрократом никогда не следует
расслабляться, проявлять «слабость», «человеческое». Ибо он –
даже не животное; то хоть живое, теплое, и тоже «страдает»; он –
механизм, насекомое. Жестокий и неумолимый. Чуть расслабишься – и холодные челюсти сомкнуться на твоей шее. Это насекомое боится только одного – другого, еще более ядовитого
и крупного насекомого: вышестоящей инстанции, Начальства.
Ибо во всем остальном – он утерял чувство реальности.
Бюрократия – это минимальное зло, которое необходимо
для того, чтобы не было зла большего.
Другое дело, что это «минимальное зло» имеет весьма неумолимую склонность самопроизвольно разрастаться, преодолевая свои «минимальные» скромные пределы; и вот, когда
оно столь самочинно и нескромно разрастается, оно само, как
зло, становится уже больше того зла, которое долженствовало подавлять; и зачастую уже даже соединяется и срастается с
этим злом, – как, например, «сращение» чиновничества с криминалитетом; посему, повторяю, для бюрократии просто-таки
жизненно необходим, а точнее, необходим для блага всех нас –
некий сдерживающий ее, бюрократию, момент, задаваемый извне, понеже сама по себе, очевидно, она подобных сдерживающих моментов не имеет и не может иметь.
Отрицательный властный отбор, в своей отрицательности,
усугубляется властным бюрократическим отбором.
Положим, некая патологическая личность с огромным комплексом неполноценности выбилась в Люди, заняла властное
286 287
Кресло; и теперь этот властный субъект, формируя свою иерархическую пирамиду, формирует ее по тому же, отрицательному,
но уже специфичному, принципу: подкладывая под себя тех, кто
а) глупее, б) слабее его и в) самых холуйствующих, разумеется, –
и эти, поддерживающие Господина, «людишки», сами со временем выходят в Люди, когда Господин «уходит», сами занимают
его Кресло – наиболее худший из них, расталкивая локтями
прочих, а прочие тоже образуют себе, «в утешение», тепленькие
бюрократические места и местечки, – аппарат разрастается, – и
этот, наиболее худший, в свою очередь, подбирает под себя еще
более ничтожных людишек, дабы не испытывать Страха от того,
что те, будучи сильнее и умнее его, его вытеснят, «подсидят»: отбирает еще более подлых и посредственных. И т.д. Выстраивается вполне нормальная «отрицательная» властная пирамида.
Даже, лучше сказать: система двойного отрицательного
властного отбора. Не только агрессивно страдающих своим
«рессентиментом», но и серых.
Властитель (подавитель) не терпит тех, кто выше его, – тех
он просто не сможет подавить, по определению, не сможет ими
понукать или приказывать безнаказанно.
Бюрократическая система «естественно» вырождается. До
«абсолютного нуля» действительных человеческих качеств.
Медленно, но верно. Хотя сама постоянно при этом неумолимо
разрастается.
Действие бюрократа в полной мере не подпадает ни под
один из видов классической четверицы действий.
Действие бюрократа в некоторой степени аффективно –
он, бюрократ хоть и безликий механизм, насекомое, но в глубине подавленной своей души к власти-то он стремится, к чинам; и уж совсем незначительной степени его действия могут
определяться некими традициями, рациональными целями
или ценностями; та же кажущаяся рациональность его действий всегда есть лишь прикрытие и флер, видимость рациональности, витающая над страхом, работающая сугубо как
инструмент подавления.
Бюрократ подавлен в себе страхом, он насквозь страшится
своей же системы, начальства, и вся его деятельность, с одной
стороны, направлена на заклятие этого Страха, – его измыва-
тельства над всеми нами, зависимыми от его произвола, его
власти, есть надстройка над этим Страхом; и в этом плане его,
бюрократа, деятельность есть деятельность аффективная; но
есть в ней и иной аспект: это то, что вся его деятельность есть
создание видимостей, «потемкинских деревень» деятельно сти,
сплошное очковтирательство; причем зачастую эта видимость,
симулятивная деятельность, подавляет действительную деятельность той системы, которую «опекает» бюрократ; деятельность бюрократа есть деятельность симулятивная. Он весь – видимость; его деятельность определяется стремлением к видимости, к хорошей отчетности перед начальством. Отчетность
сама по себе уже есть видимость, если угодно, первая степень
видимости, симулирующая работу и деятельность; а бюрократ,
стремящийся к этой видимости, как действительной реальности, и в принципе так и репрезентирующейся как «истина», настоящая реальность, – сам создает, из своей деятельности, видимость «второй степени».
Действия бюрократа подчинены видимостям, «идолам», и
действия его можно определить как действия симулятивные,
подчиненные принципу симуляции.
Вообще, действие властного субъекта есть действие аффективное; какая-либо рациональность, вроде как присутствующая
во властном действии, всегда, если есть, есть либо лишь инструмент в руках того же аффекта, либо только прикрытие этого
аффекта (страха, черной зависти etc.).
Что касается действия традиционного, то тот же бюрократический «поступок» (хотя вряд ли, наверное, можно вообразить
подобную несовместимость: бюрократа и Поступок, – посему я
и беру слово «поступок» здесь в кавычки) никак не может быть
назван «традиционным», – ибо, очевидно, что бюрократия появляется только тогда, когда начинает иссякать Традиция, в ней,
в Традиции, появляются смысловые пустоты и зияния; и бюрократический «поступок», действие, может быть только лишь
симуляцией традиции, «привычкой», «бытием как все», или тем
же прикрывающимся оными аффектом (Страхом), т.е. – опятьтаки используя кажимость «традиции» в качестве инструмента
подавления.
Впрочем, вышесказанное касается, наверное, не только сугубо бюрократической власти, но и власти вообще; бюрократическая же власть может действовать в соответствии с при-
288 289
вычкой, но никак не с традицией: по привычке, т.е. чисто механически, подавлять и унижать людей. Традиция органична,
привычка – механична, и тем самым напрочь глупа, неразумна,
хоть внешне и пытается выглядеть, кичась этой своей видимостью, вроде как очень рационально, «рациональней рационального», подавляя при этом всякий действительный разум.
Дурная бесконечность симулятивного рассудка.
При нашей бюрократической системе любая глупость и,
более того, откровенно деструктивная директива, спущенная
«сверху», будет, «естественно», восприниматься во всей системе
как нечто а) «умное», б) вызывающее Страх и в) обязательное к
исполнению, – и, значит, «благополучно» осуществится.
Для бюрократической системы важно не то, чем она вроде
как «управляет», а – отчетность перед вышестоящим начальством, видимость работы. Посему любая глупость или деструктивность, спущенная «сверху», вполне найдет «нормальный»
отклик во всей системе, и пусть даже вследствие этой глупости
или деструктивного «решения» Россия будет уничтожена, или
будет уничтожена та или иная ее составляющая, – образование, промышленность, наука etc., – главное отрапортовать перед вышестоящими дураками (или паразитами), что, мол, всё
выполнено…
Это «естественно». Так гробится всё – из одного меленького
(но такого Огромного!) страха каждого чиновника за свою, извините, «жирную задницу».
И это беда России.
Бюрократ, каковой есть в значительнейшей степени безличное существо (с огромным актуализированным комплексом неполноценности), однако, полагаю, всё же некоторые
субъективные пристрастия и мнения он так или иначе имеет, –
и мне, может быть, даже в некоторой мере жалко этих несча стных, бюрократов, вынужденных «с радостью» воспринимать и
осуществлять, воплощать в жизнь, то, что спущено им «сверху», но что в то же время весьма противоречит их, чиновников,
собственным субъективным мировоззренческим установкам
и «ценностям».
Вот, например, хе-хе, «спустят» у нас «сверху», вельми бездумно европейничая, некую директиву «повсеместной апологии гомосексуализма», – то можно себе представить, какой
шизопроцесс постигнет и без того уже довольно «шизотипическое» сознание нашего чиновника: с одной стороны, в силу
собственных пристрастий, довольно негативно, в общей своей
массе, относящегося к гомосексуалистам, а с другой – имеющего наисконнейшую установку на выслуживание и ретивое исполнение всякой, пусть хоть и безнадежно глупой и самопротиворечивой, начальственной воли.
Однако, впрочем, данное противоречие вполне, скорее всего, разрешится и разрешается нашими чиновниками сугубо в
одну из данных сторон, «полюсов», – сторону ретивого исполнения и, более того, вскоре уже «истинной» веры в то, что это
всё необходимо исполнить, – в данном случае, «веря» в «святой
гомосексуализм», – и что это всё «хорошо» и «так должно быть»;
и наш чиновник словно бы действительно, – и даже, уже, действительно, в данное директивное установление, в его «истину»,
веруя, – будет отстаивать, словно бы уже свое, это «установление», «вытеснив» свои прежние установки и заместив их установками новыми, – перетекая в эту «новую» «свою» форму.
Страх, исконный чиновничий страх, определяющийся прежде всего как страх перед начальством и выражающийся в безмерном чиновничьем вожделении в рамках своего «кресла», –
он оказывается несказанно сильнее всех наличествовавших
«принципов» и установок, пусть даже и возникших в пору его,
чиновника, детства. Великий его, чиновника, Комплекс Неполноценности будет заставлять его осуществлять ту же «идею»
«Всеобщего Гомосексуализма», – пусть и в полном противоречии с уже вытесненными и в значительной степени подавленными, однако иногда все же вполне могущими прорваться (и
прорывающимися!) наружу, «наверх», прежними его установками (здесь – «гомофобией» и т.п.).
Для чиновника – истина то, что сказало начальство; ибо истина чиновника – это его Страх, Страх, продуцирующий безмерную жажду власти («комплекс неполноценности»); и он,
чиновник, будет ретиво отстаивать всё-таки именно то, что сказало ему Великое Начальство, – пусть даже это начальственное
установление, как я уже сказал, и будет входить в сущее противоречие с его, чиновника, былыми жизненными установками,
290 291
предрассудками и пристрастиями; – не говоря уж о том, насколько эта новая директива будет глупа, тупа и разрушительна
для некоего целого, того Целого, которым этот чиновник вроде
как поставлен «управлять».
Почему, спросите вы, исконный бюрократический страх
выслуживания подавляет, «вытесняет», собственные субъективные установки чиновника? Так, наверное, оттого, что область
вышеупомянутого коренного Страха, продуцирующего безмерные чиновничьи вожделения (комплекс неполноценности) есть область исследования «материнского психоанализа»,
много более глубокого и «раннего», нежели те же «установки», –
например, установки неприязни к гомосексуалистам, – определяющиеся и конституирующиеся около фрейдовской стадии
«выбора объек та», и иже с ней, сексуальной идентификации,
исследуемые и «анатомируемые» «отцовским психоанализом» –
более позд ним и «поверхностным»; если область и пора «материнского психоанализа» – это, прежде всего, «родовая травма»
и шизофреническо-параноидная стадия развития ребенка, в которых и конституируется и определяется сей первичный Страх,
впо следствии репрезентирующийся как комплекс неполноценности, – то сфера «отцовского психоанализа» – «эдипова» сфера
и пора, «поздняя», совсем уж, по отношению к «материнской»,
«апостериорная». И оттого исконный «комплекс неполноценности» тривиального чиновника, наверное, завсегда будет подавлять его, чиновника, субъективные пристрастия и установки.
В подавляющем большинстве случаев.
Обычную хроническую болезнь, которой в той или иной
степени неизбежно страдает практически всякая бюрократическая система Паркинсон, называет «непризавитом», – эдаким
бюрократическим «управленческим» «паркинсоном», – название диагноза получается от сложения великой зависти и профессиональной непригодности «страдающего»; и так оно обычно и бывает: наименее творческий и профессионально пригодный «сотрудник», однако с огромными амбициями и обуянный
оттого неизбывной черной завистью ко всему, «что движется»,
особенно творческому и профессиональному, и, как оно обычно сему сопутствует, полагающий, что человек оценивается в
соответствии со своим чином, званием и должностью, местом
в иерархии, – такой человек обыкновенно и занимает властное
кресло, мешая при этом, разумеется, всем остальным нормально
и тем более творчески работать; и, утвердившись там, «в кресле»,
опутав всё вокруг интригами, в коих чувствует себя «как рыба в
воде», губит он любое дело и начинание; а ежели всё-таки некое начинание, вопреки ему, организация всё же благополучно
осуществляет, – он тут же приписывает себе заслугу свершения
данного начинания, выслуживаясь перед начальством. И не дай
чем-либо поруководить, – он просто-напросто быстро отобьет
у всякого, над кем поставлен, всякую охоту работать и тем более
творить. Такой «руководитель» вскорости, как пишет Паркинсон,
наполнит – словно просочившимися сквозь зияющее отверстие
его внутреннего небытия – всю организацию подобными себе
«серыми» «лакейскими» завистливыми «кадрами».
И на организации вскорости можно будет ставить крест.
Что общего между фанатами и чиновниками?
А то, что и те и другие обретают своё Я тотально идентифицируясь с неким, «пустым» в себе, «всеобщим»: фанат – с «кристаллизующейся» вокруг той или иной эстрадной звезды или
спортивного клуба группой, массовой организацией, обретая в
этом «всеобщем» своё «Я» и «полноценность»; чиновник – аналогично идентифицируется и обретает «себя» в отношении некоей властной бюрократической системы.
И в принципе и чиновник, и фанат – по сути, одно и то же,
равное, само по себе, нулю и зияющее меонической пустотой;
хотя внешне, казалось бы, они имеют совершенно разные формы и манеры, «мораль» и «цели», «ценности».
Подняться по карьерной лестнице – избыть страх, внутреннюю пустоту и «неполноценность», и, вызывая страх в других,
исполняться разбухающим, отождествленным с системой, Я,
получая удовольствие от подавления трепещущих людей. Это –
чиновник. А чуть что – он переложит вину на Систему: мол,
сам я «человек маленький»; хотя и – «значительное лицо» (см.
Н.В. Гоголь «Шинель»).
Аналогично, фанат. Сам по себе – он вздор, ноль, но в толпе,
«кричащем урагане» – это словно он, голосом всей массы, кричит и рушит; стихия толпы – его «стихия»; «Я» толпы – его «Я».
292 293
Отдать свободу, чувство вины, ответственность, переложить
ее на всё искупающее «всеобщее», – что у чиновника, что у фаната, – желание исконное, можно сказать «инстинкт»: «кому
поклониться».
Бюрократическая (формально-тираническая) система принципиально недейственна. В каждом из своих узлов («кресел»,
«инстанций»), имея, в «идеале», совершенно «неполноценно
закомплексованных» субъектов, она стопорит всякое «движение» («должна» стопорить), всякое, прежде всего, творчество;
и всякое движение в ней, сквозь нее, осуществляется, имеет
возможность осуществляться, лишь «в обход» бесконечных (в
принципе) формальных и «неформальных» «правил», имеющих своей целью ступор всех вышеупомянутых «движений»;
бюрократическая система, вроде как «ячеистая» структура, при
надобно сти элементарно обращается в непробиваемую стену, –
и, повторюсь, всякое движение в ней, сквозь нее, оказывается
возможным лишь «в обход», «по снисхождению»: отсюда, можно сказать, что оная система, по определению, есть взяточная
си стема, и я бы даже сказал, что «взятка» здесь оказывается зачастую даже лучшим вариантом из всех прочих; бюрократическая система порочна по определению. Она не может не быть
порочной.
Она есть а) «естественное» следствие неизбежного здесь отрицательного властного отбора и б) формальное «осуществление» исконного Комплекса неполноценности Власти.
И плюс к этому: бюрократ «воспитывает» бюрократа. Вот,
положим, приходит юный еще мальчик или девочка работать
на первую ступень того или иного бюрократического аппарата, и начинают работать еще зачастую как вполне нормальные
люди, однако имея перед собой, наглядно, в качестве «авторитетного идеала», своего «начальника», который только тем
и занимается, что интригует, орёт, подавляет, наживается на
должности и прочее, – и волей-неволей тем самым «воспитывает» в том же ключе «молодого сотрудника», и тот вскоро сти
понимает, что именно эти, «отчужденные», в человеческом
смысле, качества и продвигают, дают возможность продвинуться, по службе, стать настоящим Работником на ниве «власти»; и вот уже этот мальчик или девочка волей-неволей, начи-
нают получать удовольствие от подобных способов утоления,
вдруг «проснувшегося», комплекса неполноценности; и вот он,
этот мальчик или девочка, уже даже и в лице меняются: вместо
живого лица с человеческим выражением – появляется типичная тупорылая маска.
И редко какой человек, мальчик или девочка, оказывается
столь человечески сильным, чтобы остаться тут человеком, не
отчуждаться от своей человеческой сущности, при этом осознавая, что, оставаясь таковым, не обратившись в «чиновное насекомое», тебе будет весьма сложнее приподняться по служебной лестнице. А тут еще и сам «начальник», «наставник» соответствующим образом «воспитывает» его, юношу или девушку:
становиться вот этаким, как он, а ежели не станет – то ничего,
мол, не добьется в этой жизни и т.д.
Вот и бурлит отрицательный отбор, неизбежный.
А вы знаете, зачастую сколь большими «либералами», по
«убеждениям», оказываются наши чиновники, гонящиеся за
должностями неуемные наши карьеристы, различного рода
«чиновничья интеллигенция», – и это не только, и даже не
столько, есть следование давней российской моде легкой личной «оппозиционности», – а неизбывное это избывание своего
же комплекса неполноценности, толкающего их, бедненьких,
ползти к властным должностям, мерить всех людей по мере их
должности и оклада, социальной «значительности», – это, их
интеллигентский либерализм, есть лишь тень, отброшенная вот
этим вот вышеуказанным стремлением, неискоренимым «инстинктом» подавлять других, «лакеев» (ибо меряют-то по себе!),
делать, впрочем, часто от чистого сердца, гадости России (по
своей насущной глупости), ее истории, исторической памяти,
будущему. Но по сути – так, как скажет «начальство»; даже еще
не скажет, а только «подумает». А вы знаете, «что» и «как» у нас
«думает» бюрократическое начальство…
И сами не понимают они, чиновники, этого своего неумолимого «влечения к смерти».
Отечественное бюрократическое самодурство держится в
значительной степени на раболепных наклонностях подчи-
294 295
ненных, чьё природное холуйство дополнительно сдабривается мелкими корыстными интересами и связанными с оными
страхами, фобиями, а иногда и мелочной «собачонковой» агрессией.
Благородный, в своей сущности, человек оценивает других
людей в соответствии с их действительными человеческими
качествами; низкий – в соответствии с их положением в иерархической системе.
Установленная в России – впрочем, где бы она ни была установлена – чиновная иерархическая система «управления»
(власти) неизбежно отбирает в себя именно наиболее «низких»
людей, и, столь же неизбежно, оттого и вырождается; откровенно паразитируя на своей «управляемой» подсистеме, развращая
ее; оттого и немудрено, что Россию столь постигает постепенный коллапс.
Меня иногда спрашивают, узнав, какой проблематикой я занимаюсь: что нужно делать в России, чтобы система управления
в ней стала лучше?
А я, увы, отвечаю: «Не знаю».
Потому что для этого, улучшения уровня жизни и управления, необходимо (но еще отнюдь не достаточно) на 9/10 как
минимум уменьшить паразитический бюрократический аппарат. А куда их потом девать? И куда они сами денутся? Да они
просто так не дадут себя «сократить»!
И, скорее всего, сократят тебя самого, эдакого благородного
реформатора, – даже если бы ты откуда-нибудь негаданно возник на вершине иерархической пирамиды.
чиновника, подвластного, – но с другой стороны, катализирует
эту «властную» чрезмерность в самых неожиданных направлениях, – и, впрочем, далеко не всегда в тех, которые можно было
бы назвать целями организации, «мегамашины»: властные вожделения, чрезмерные, то и дело прорываются там и сям, усиленные «системой», «организацией», особенно там, где сама эта
«организация», ее «мозг», и не предполагал и не предполагает:
прорываются подобно «чрезмерному» визгу кота, которому наступили на хвост.
Наша отечественная извращенная мания цепляться за крайний и даже тотальный формализм (в бюрократии, например)
есть следствие нашей личностной бесформенности, следствие
собственного страха перед этой своей бесформенностью и
внутренней пустотой.
Властная мегамашина, с одной стороны, подавляет единичное внутреннее человеческое ничто, продуцирующее чрезмерность его вожделений, – у каждого своего «винтика», бюрократа,
296
Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали.
Миллион лет прошло, пока моя душа выпущена была погулять
на белый свет: и вдруг я бы ей сказал: ты, душенька, не забывайся
и гуляй «по морали».
Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй, славненькая, гуляй,
добренькая, гуляй, как сама знаешь. А к вечеру пойдешь к Богу…
Уважение есть представление о ценности…
Этические домарки
прочем, авторитет (как внутреннее ощу-
В
щение власти) так же, видимо, может быть
двух вариаций.
Первая – это «авторитет» подавляющий, вызывающий, прежде всего, страх, внушающий страх
(яркий пример – «авторитеты» криминальные,
которых другие криминальные элементы бояться
пуще, нежели правоохранительных органов).
Другой вид авторитета – авторитет «внушающий» уважение; впрочем, слово «внушающий»
здесь не совсем верно, ибо подобного рода авторитет именно не «внушает», т.е. не подавляет, а –
скорее, «вызывает» уважение; авторитет такого,
«второго», рода – человек, который сам относится
к другим людям, априори, уважительно, свободно,
и, следовательно, может вызывать ответные подобные чувства и отношения.
К сожалению, у нас люди, в большинстве своем, не ведают, что такое уважение и могут лишь
бояться, либо, напротив, не бояться (в данный
момент) и сами оттого осуществлять свою власть;
низкие люди, рабы в себе, неспособны именно на
уважение – и «авторитет» у них бывает лишь авторитетом «первого» рода, и слова об «уважении»
(«ты меня уважаешь?», например) в их устах есть
исключительно пустой звук и, по смыслу, подменяющие слова «страх», «бояться».
И. Кант
В.В. Розанов
И других людей они, такие люди, способны лишь подавлять
страхом; уважение же, авторитет «второго» рода, предполагает
именно отсутствие подобного страха, и есть удел душ благородных.
Очевидно, что авторитет «первого» рода есть сугубая принадлежность Власти; авторитет же «второго» рода есть принадлежность Управления.
Обычно советскую модель управления, идеологически про-
тивопоставляя ее некоей иной, «рыночной» или «демократической», называли командно-административной, со всеми вытека-
ющими отсюда коннотациями, однако, как мне кажется, подобная терминология лишь затеняла и затеняет суть дела; я полагаю, что называемое командно-административными методами
руководства суть то, что я называю «властью», и присущи они и
«демократиям», и «монархиям», и прочая, и даже «рынку»; власть,
здесь (в современной «демократической» модели) присутству-
ет в виде своей выхолощенной бюрократической поверхности,
в которой прямые отношения насилия и страха «заменены» на-
силием «отчужденным», формализованным, не менее, если не
более, подавляющим и вызывающим Страх; так вот, ежели мы
к этой модели подавления еще приплюсуем «рыночную» ее со-
ставляющую, то, ежели суть ее, системы, не изменится (т.е. субъ-
екты ее составляющие!), то не изменится в принципе ничего, –
разве что подавление в этом случае будет иметь еще один, дополнительный, рычаг – экономический, «рыночный» (сращение бюрократии, криминала и прочего бизнеса).
«Естественные права» человека, разумеется, никакие не «ес-
тественные», а именно «культурные», выработанные культурой;
впрочем, это нисколько не умаляет их значимости; впрочем, существует ныне множество всяких так называемых «прав», «прав
человека», «прав личности», которые не имеют к действитель-
ной личности (ответственной и свободной!) никакого отношения, – и могут быть они названы не иначе как «глупыми капризами», – и есть они, прежде всего, те «ниточки», посред ством
которых Власть ныне манипулирует глупенькими людишками,
преследуя свои, возможно далекоидущие, цели.
298 299
К тому же «естественные права» есть типичное и явное про-
изводное именно фаустовской культуры с ее «оптическим»
«перспективистским» «наваждением» (по Шпенглеру), «волей к
власти». Если античные философы говорили о «естественных»,
как и о «неестественных», «наслаждениях» – сиречь, собствен-
ных «состояниях», – то фаустовские идеологи говорят о «естественных правах», т.е. собственных проекциях на других; а проецируется, к сожалению, прежде всего, внутренний меон (укон),
«комплекс неполноценности», «подавление», к слову. Я бы так
сказал: если античный философ (тот же Эпикур) «заглушает»
свой внутренний укон, зияющий исконным Страхом (тем, что
Лакан называл angoisse, «тревогой»), неизбывным подспудным
Страхом Другого (зияющего «объекта “а”», по Лакану же), посредством разного рода «правильных» «наслаждений», то фи-
лософ фаустовский «заглушает» этот же свой внутренний укон
посредством, прежде всего, активной проекции его на Других,
тем самым компенсируя (гиперкомпенсируя) «тревожащего»
изнутри его «априорного» Другого, – конституируя, в частности, своё чрезмерно раздутое «эгоистическое», сиречь «отчуж-
денное», «властное» «Я» – выражающееся и определяющееся в
тех же разного рода «правах», в том числе «естественных».
Тут и русский язык, к случаю, хорошо «сыграл»: «права» –
«править», «властвовать».
(И да не введет нас в заблуждение так называемое «римское
право»: понятие вроде как «одно», «право», но смысл его, реальное наполнение – совершенно иное; для античного римлянина
«право» это опять же, прежде всего, «состояние», «состояние же-
лания»; «право» же «фаустовского» человека – относится к про-
екции себя, к «воле»).
P.S. В этом смысле будут весьма показательны так называе-
мые «борцы за права животных». Воистину, «права животных» –
сущий нонсенс; «правом» в принципе может обладать лишь су-
щество, у которого есть сознание, т.е. существо, способное своё
право осознавать; животные же в принципе сознания никакого
не имеют и так же не имеют и не могут иметь никаких «прав»,
осознавать их. Сказать «права животных» – это всё равно что
сказать «философия баранов» или «математика попугайчиков».
Наделять животных «правами» – это не только а) вопиющий
антропоморфизм, но и б) антропоморфизм довольно-таки
специфический, а именно – фаустовский, – потому как именно
фаустовская культура выработала то, что называется «правом»,
«естественными правами», «правами человека» и пр., т.е. выра-
ботала то специфическое отношение человека к миру, к другим
людям, в котором, отношении, конституируется его, подобного
человека, специфическая же, проекция на Всеобщее, на других
(особого рода «власть», «воля к власти»).
И исходя из вышесказанного, я бы сделал такой вывод, что
все эти «борцы за права животных» («тараканов», «шимпанзе»,
«собак», «аквариумных рыбок» и пр.) борются и утверждают
тем самым сугубо свою «человечески» нереализованную «волю
к власти», свои несбывшиеся и «ущемленные» (в собственном
«самолюбии») «права».
Впрочем, всё вышесказанное нисколько не говорит о том,
что я не «люблю» животных; напротив, я очень даже люблю
животных, – в меру и в естественных средах их обитания, ра-
зумеется, – впрочем, скорее сказать, что в целом я к животным
довольно-таки равнодушен, я более люблю, если быть откро-
венным, растения; а вот людей, действительно я не очень, мяг-
ко говоря, «люблю», – люди гадят и жаждут власти; и если быть
откровенным до конца, то за срубленное дерево, положим, я, не
дрогнув, запросто убью человеческую сволочь (хотя вот про сто
так убить человека, да и даже ударить его, у меня рука не подни-
мется).
И, возвращаясь к «правам животных»: у животных (как,
впрочем, и у растений, и у грибов) нет и не может быть никаких «прав» (например, «избирательных» или «имущественных»),
однако всё это нисколько не должно мешать нам, людям, относиться к природе (животным, растениям) «экологично», «по-че-
ловечески» (в хорошем смысле).
Власть подавляет человека; но человек в то же время может
закалиться в борьбе с этим подавлением в своей свободе. В про-
тивостоянии власти – отнюдь не обязательно проистекающей
от «государства», это могут быть повседневные властные прояв-
ления, постоянно и непрестанно окружающие нас со стороны
Других, – человек может сам уподобиться этим подавляющим
Другим, стать таким же «властным субъектом», тотально отчуж-
300 301
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]