Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
скольку «человек власти», «властный субъект» лишен именно
Личности, поскольку он «властный», не имеет ее и не может
иметь, по определению; насколько он «властный», настолько
его подлинная личность подавлена (Страхом); «культ личности» – скорее, есть «культ» именно «личины»): во-первых, воз-
действуя на толпу (личностно подавленную и тем самым спа-
янную), нужно говорить просто, «доходчиво», но туманно, ярко,
но расплывчато, воздействуя на эмоции, а никак не апеллируя
к разуму; во-вторых, подбирая себе «приспешников», отбирать
тех, кто будет ревностно служить твоему идолу, «творить» твой
культ, т.е. – отбирать наиболее «преданных без лести»; и насколько тот или иной субъект из этих, отобранных, тебе будет
«предан», насколько безлик и эпилептоиден, – настолько ты его
и «поднимай»; и, ох, сколь «блестяще» он будет прислуживать
твоему Идолу; в-третьих, включи новую властную семантику:
раздай «титулы» и «звания» – создай еще одну «точку интенсив-
ности» подавления, точку, в которую будет фокусироваться их,
подвластных, жажда власти; в-четвертых, найди «врага» – спроецируй «страхи» на него, «еретика»: «кто не с нами, тот против
нас», повесь на него всех «собак» и т.д.
Впрочем, всё вышеизложенное – касается властного культа,
отчуждения подлинного человеческого творчества. А Культу-
ра, в ее высоком смысле, есть, наверное, именно возвращение,
попытка возвращения к тем действительно человеческим иска-
ниям – сквозь наслоения власти, ее «культов», – к творчеству
и его катарсису. Настоящий, неотчужденный культ, в котором
«власть» не играет «первой скрипки», служит человеческому
творчеству и катарсису; Власть же, ее Культы, что особенно ярко
проявляется в тоталитарных сектах или ток-шоу (не говоря уж
о «реалити-шоу»), всегда стремилась и стремится подчинить
себе человека, его творчество, полностью, даже изнутри, обратив его в свою поверхность, «Идол»; тем самым лишая человека
того, что действительно можно назвать Культурой, – еще горячих следов творчества.
Когда разрывается традиции – появляются отморозки.
Этот очевидный афоризм я еще и поясню.
Традиции есть не только Символ, т.е. то, что у творческого
человека только возбуждает его творческий процесс, – и как то
противоречие, «ограничивающее», которое есть источник развития и, главное, саморазвития, и как та питательная «почва»,
на которой вырастает творец, – но традиции есть и могут оборачиваться и представляться и как сугубое ограничение, нечто
подавляющее, «власть»; традиции, как я уже говорил, оборачиваются сугубым «подавлением», когда из них уходит главное –
душа, творческий движитель; однако они представляются и оказываются сугубым неизбежным «подавлением», завсегда, для человека нетворческого, т.е. пустого и властного (подавляющего);
творческий человек – «избыточен»; «властный» – недостаточен,
несамодостаточен, бытийно недостаточен, «меоничен», – он
прямо-таки насущно нуждается в «другом», которого «надлежит»
«подавлять», – он не способен на действительное творчество, и
оттого и традиции для него – даже если они, эти традиции, и ис-
полнены своей энергии, некоей своей мистическо-творческой
душой – будут представляться сугубым «подавлением», «повод-
ком и ошейником», – поскольку он сам, такой человек, в силу
своей творческой импотенции, знает и понимает только «око-
вы и ошейник».
Сняли с него «оковы и ошейник» (традиции) – так он сразу а) начинает всех кусать и на всех гавкать, б) подроет корни
дуба, который его кормит, и в) только и будет, что пытаться надевать на других ошейники, свои, и оковы, – но уже, разумеется,
ни сколько не предполагающие никакого «творчества», не имея
в себе никакой символической, творческой глубины и энергии,
Бытия.
Иными словами, он – «отморозится».
Если традиции на подобных людей действуют как «заморозка и морозильник», то как только «мороз» сей ослабевает – появляются «отморозки», гипертрофированные и патологические
«властные субъекты». В каждом их «отмороженном» действии
будет сквозить, и сквозит, только одно, неизбывное – подавление, «власть».
Оттого, кстати, Константин Леонтьев и говорил, как умолял,
относительно России своего времени: заморозить!
Он, видимо, понимал, что наложившаяся на Россию псевдоморфоза (конечно, Леонтьев не ведал подобных, шпенглеров-
ских, понятий, но сути дела это не меняет), разорвавшая в своё
время русскую традицию, подавляющая и удушающая органи-
ческую русскую культуру, как раз и воспроизводит на стыках и
202 203
разрывах своих, в массовых масштабах – «отморозков», – «революционеров», «декабристов», «Аракчеевых», «бюрократов»
и прочих «тиранов», «тиранчиков» и «тараканов» всех мастей,
чинов и рангов, – и оттого, господа, ведь просто нельзя вот так
вот взять и отключить этот, столь искореженный в себе, «холодильник», не исправив сперва его, тонко и умело, изнутри (исцелив от псевдоморфозы), – ибо тут же появятся, в огромных
масштабах и количествах, «отморозки», – оттого он и требовал:
заморозить! До поры.
И право слово, как только чуть ослаб этот псевдоморфический «холодильник» – «отморозки» убили «царя-освободителя»;
а когда ослаб еще раз – всю страну залили кровью.
Так что Леонтьев был, конечно, прав: искусственно и, может
быть, даже в чем-то чрезмерно, «заморозить»! От греха подальше. Пока не исцелится культура (и государство), изнутри, пока,
может быть даже, не «перемочат», «под ковром», друг друга эти
«отморозки» с гипертрофированным комплексом неполноцен-
ности – революционеришки да бюрократишки…
Впрочем, пока царит псевдоморфоза – то и творческие
люди вполне подпадают под ее «каток», никак, «нормально», не
реализующиеся, а бьющиеся, как в стену, и – выбрасываются
они этой, бюрократической, «властной» самой по себе, сиречь
исключительно «подавляющей», системой в «антисистемные»
«анклавы» и «окраины», в «революции» и прочие сферы «отмо-
роженности»; и, наверное, увы, при царящей псевдоморфозе –
творческие люди вылетают подобным образом даже, может
быть, уже в первую очередь; псевдоморфоза сия всё в культуре
перемалывает и переворачивает – и сама, в свою очередь, становится уже практически антисистемой по отношению к своей
«управляемой» системе, собственной культуре и народу…
В хомяковском различении «иранского» и «кушитского» на-
чал в религиях и культурах – много общего с моим различением Культуры (Управления) и Власти.
«Иранское» начало характеризуется, во-первых, свободой;
во-вторых, в сугубо религиозном ракурсе, оно есть полагание
личного Бога-творца; в-третьих, что касается символа змеи –
змея, как и прочие пресмыкающиеся и земноводные, здесь есть
«злой» символ.
«Кушитское» начало, во-первых, всегда есть подавляющее
начало, начало деспотическое, весьма боящееся всякого действительного человеческого творчества; в религиозном ракурсе,
оно даже не есть начало именно религиозное, а начало вполне
магическое: власть природных стихий, «духов» и «демонов» над
человеком, или, напротив, обратное, – как компенсация данной
подавленности, – власть человека, магическая, над «духами» и
«стихиями», над «богами»; отсюда и развитый в «кушитских»
культурах культ жертвоприношения, разнообразных иных способов, а) с одной стороны, принуждения «Богов» человеком, и
б) с другой стороны, устрашения человека этими богами, тре-
бующими жертв, страха и подчинения.
И уж символ Змея здесь, в этих культурных системах, – где
обычно человек, подвластный, раб не смеет даже посмотреть на
Властителя, – есть символ «добрый»; впрочем, и «добро» здесь
понимается как «власть» или как ее оборотная сторона – по-
корность, раболепство (и «совесть» тут, конечно, авторитарная,
зиждущаяся на страхе, а не духовная).
Кстати, что касается современной нашей «культуры», в ко-
торой главным «культовым» местом является «офис», – эдакое
холодное пространство власти, механической, «бумажной»
обработки и отчуждения человека, его экономического и со-
циального «духовного» «воспроизводства», место, где воспро-
изводится магическое чудо создания «денег» из «воздуха» и «об-
ратно», – то очень любопытно заметить, что «офис», в переводе
с греческого – οφις – есть змей, змея. Откровенное торжество
«кушитства» (в современном культе Змеякулы-Маммоны).
Впрочем, другое, латинское, значение слова «офис» –
officiosus – «прислуживающий», «верноподданнический», – тоже вполне укладывается в понимание современной культуры,
как, по преимуществу, «кушитской», насквозь «властной», подавляющей.
Л.Н. Гумилев как-то сравнил цивилизационный и формаци-
онный подходы в изучении культур и народов с корпускуляр-
ной и волновой теориями в физике; подобно тому как электрон
проявляет свойства и волны и частицы, так и определенная
культура, в данную историческую эпоху, определяется в канве и
формационного, и цивилизационного подхода. Каждая культу-
204 205
ра – своеобразна, и в своем своеобразном развитии проходит
некоторые стадии; и в то же время это ее своеобразие так или
иначе определяется некоей общей тенденцией развития человечества, развития технического, экономического и пр., так или
иначе сказывающегося, в своих бликах, «следах», «волнах» или
«останках», на становлении абстрактной «общей» «культуры».
Ежели продолжать эту довольно, как мне кажется, верную
аналогию, то я бы позволил себе позаимствовать из современной физики понятие мембраны (браны), – той «поверхности»
всех поверхностей, которая, разумеется, сама никакой поверхностью не является, а есть то, что все эти поверхности производит, – в данном, нашем, «философском», случае: поверхности
экономические, политические, эстетические и пр.
Ведь на чем основывается тот же формационный подход? –
на смене формаций, определяющихся некими архитектони-
ческими сдвигами в «базисе», по марксистской версии – базисе
экономическом, с конституирующимися на его поверхности
пузырьками «классов» и эффектами «классовой борьбы»; иными словами, экономическая поверхность полагается, – тем же
Марксом, в полном соответствии с этапом развития фаустов-
ской культуры его времени, обуянной фазой «цивилизации», с
ее неизбежным «экономизмом», причем в сугубо «английском»
своем варианте, – в основу всех прочих процессов, производств
поверхностей: политических, моральных и пр.
Но в то же время, очевидно, как то хорошо показал М. Вебер, с
одной стороны, а с другой – современные «бархатные», отнюдь
не «марксистские», «революции», etc., – экономическая поверхность пусть и важна, но она вовсе не является всё определяющей, тем паче на совершенно иных фазах развития культуры. Те
же, положим, религиозные или моральные поверхности, и более того, и прежде всего, поверхности «властные», вполне могут
сами определять поверхность чисто экономическую.
Иными словами, я, во-первых, полагаю здесь, что нет и не
может быть некой всё определяющей поверхности человече-
ского бытия, которая определяет собой всё это бытие, личное и
общественное, как и сознание, и даже, скорее, конечно, наобо-
рот, сознание – бытие; и, во-вторых, я полагаю в основание всех
этих «миллионов» поверхностей некую философскую сущность, если угодно, «субстанцию», как причину самой себя, сущность всех сущностей, которая определяет всю эту круговерть
поверхностей и их переливающийся калейдоскоп, но сама в то
же время никак не может быть определена и явлена – не может
быть определена в понятиях нашего пространственно-временного человеческого, если угодно, «слишком человеческого», дискурсивного мира, и представляет собой своеобразный
аналог кантовской «вещи в себе», символ философской скромности и апофатики относительно проблем культуры и власти,
но определяющий и саму культуру, и все ее поверхности, переплетения поверхностей. И я ее апофатично выношу за скобки
дискурса, как удаляющийся горизонт социальных культурных
событий, названный мною «мембраной» («браной»).
Всякая культура имеет свой прафеномен; в фаустовской
культуре – это «воля», конституируемая и объективируемая
как «власть»; впрочем, видимо, всякую культуру можно было бы
охарактеризовать с точки зрения «воли» и «власти», – напри-
мер, русскую как безволие и безвластие, а точнее, «вольницу»,
«волюшку»; арабскую же, магическую культуру – как, возможно,
безволие, вожделеющее власти etc,. – однако, мне кажется, подобная характеристика будет всё же довольно односторонней,
поскольку «воля» всё-таки есть специфическая характеристика
именно фаустовской культуры; иные же культуры определяют-
ся несколько иными моментами в своих прафеноменах; хотя
вот «власть» – как вариативное и специфически выражаемое
«обобщающее влечение к смерти», – возможно, и присутствует,
с соответствующими изменениями и в той или иной степени,
в каждой культуре.
Иными словами, прафеномен культуры, по крайней мере в
одном из своих аспектов, так или иначе связан с «властью». Вся-
кая культура имеет свою «власть»; подобно тому как всякая куль-
тура имеет свою философию, этику, эстетику, религию etc.
Каждая культура специфическим образом, практически неизбежно, подавляет другие культуры и природу; внутри всякой
культуры имеет место особенная модель власти, пусть и довольно вариабельной на различных этапах своего, культурного, развития, но исходящей из одной, «властной», ее матрицы, парадигмы.
Для русской культуры, может быть, оттого и свойственно
столь мучительное расхождение между индивидуальным, или
даже общественным, бытием человека и государством – чрезвычайно неродным для русского человека, чуждым, чужим; и для
206 207
государственных мужей, облаченных властью, русский человек,
индивидуальный, да и общество русское в целом, становится
так же чем-то неродным, «не своим», чужим; государственный
человек здесь кардинально отчуждается, отчужается от России. В этом проблема.
И проблема эта лежит в самом основании русской культуры,
точнее – в самом русском человеке, индивидуальном носителе
своего культурного этоса.
И оттого, может быть, русский человек, во власти, столь отчуждается от своей культуры, общества и, прежде всего тем са-
мым от себя самого, от своих культурных корней, и обращается,
во власти, в сущее недоразумение и самодура. Русский человек
во власти – это сущая оторва, буквально говоря, и оттого, может быть, и столь обычно оторва самодурственная.
Плюс к тому, к вышесказанному тотальному отчуждению
русского человека во власти неизбежно прилагается его, русского человека, без-мерность, точнее сказать, аморфность, незнание границ и пределов – и он, заняв властное кресло, не
только целиком вливается в него, заполняя собой его «форму»,
но еще и растекается на всё и вся окружающее из этого «теплого» «кресла»: как тесто «на дрожжах»; и власть его стремится к
бесконечности, беспредельности. И отсюда – то же вездесущное наше властное самодурство.
Наверное, необходимо особенное русское воспитание русского руководителя, управленца, учитывающее местную уп-
равленческую специфику: как со стороны управляющего, так
и управляемых. И может быть, смею надеяться, в определенной
мере этому послужит моя работа.
Оттого что русские столь лично и культурно «без-властны»,
здесь, в России, иногда воцаряются, добравшись до трона, представители других культур и народов, коим много значительнее
свойственны властная эпилептоидность и специфический ком-
плекс неполноценности, – кавказцы, евреи etc., – и, не встречая
естественного, должного сопротивления от своих холопов и
холуев, – в коих местные аборигены как-то уж очень быстро и
безвольно обращаются, стоит на них лишь слегка «надавить» да
«прикрикнуть», – сравнительно легко создают великие тирании
да деспотии.
Впрочем, русское безволие есть безволие довольно своеоб-
разное. В значительной степени оно обусловлено климатиче-
ски. Девять месяцев зима и три месяца лето – «карикатура
юж ных зим». Девять месяцев вынужденного безделия; и три –
сверхнапряжения; иначе – не выживешь в эмбриональный пе-
риод в утробе зимней избушки. Это вынужденное безделье (девять месяцев) – «природное» основание «русской лени».
Однако русский, кроме этого ленного безделья, оказывается
всё-таки и способным на сверхнапряжения – особенно ежели
пассионарен; пассионарный русский – это человек, пребывающий постоянно, почти всю жизнь, в состоянии этих трех летних месяцев; но когда пассионарность падает – он обращается в
эмбрион «на печке». Ныне, когда пассионарность спала и когда
перед русским человеком не стоит уже, столь остро и насущно,
проблема непосредственного выживания в эти зимние месяцы –
он и вовсе предпочитает не напрягаться. Если западный чело-
век, в соответствии со своей культурно-природной стихией,
приобщен к методичному рациональному труду, то русский –
совершенно нет; да и какая тут может быть рациональность,
ежели малейший заморозок, который у нас может случиться в
любое время года, уничтожит все посевы, и весь твой «каторжный» труд пойдет насмарку. Мороз – как и зарядившие дожди
или, напротив, засуху и зной, что для нашего климата, столь
континентального, вещи вполне обычные, – особо не рационализируешь, не рассчитаешь.
Впрочем, если взглянуть на то, что вытворяли и вытворяют,
по своим замашкам, отечественные «руководители», причем
всех рангов и уровней – ибо оторвы они и есть оторвы, – то всё
это, их деятельность, можно назвать одним выражением: попыткой директивным (или, напротив, «революционным») пу-
тем отменить русский климат. Розанов по этому поводу точно
сказал:
«В энтузиазме:
«Если бросить бомбу в русский климат, то, конечно, он ста-
нет как на южном берегу Крыма!»
Городовой:
“Полноте, барышня: климат не переменится, пока не прика-
жет начальство”» /23/.
Но вернемся к русскому человеку (ибо русский начальник –
это зачастую уже не человек, а – либо «животное», либо – деталь
аппарата, что, впрочем, часто случается в одном «лице» и что, по
сути, практически одно и то же): вот от всего вышесказанного –
208 209
от тех же заморозков или засухи – русский человек хоть и свер-
напрягается, но всё равно уповает на «авось», т.е. на высшие
силы, которые либо благоволят его сверхнапряженному труду,
либо – нет; отсюда – и особенная религиозность русского крес-
тьянина, и – безрелигиозность отечественной интеллигенции,
у которой, живущей на всем готовеньком, никогда заморозок
посевов, от которых зависит Жизнь, не бил; жизнь русского человека – это своего рода русская рулетка с высшими («природными») силами.
И русский в принципе может быть очень волевым – более
чем западный человек, – но отнюдь не в нормальных услови-
ях, а в условиях крайне критических; в нормальных условиях
«демократии и цивилизации» – русский это аморфный безволь-
ный эмбрион; в критических же – может умереть запросто, надорвавшись и упершись как за Жизнь, так и за нечто Идеальное,
Высшее.
И в этом тоже проблема.
Русский человек подавлен своей природой, но в то же время,
в максимуме этого подавления, возвышен ею, до жертвенного
самоотрицания. А культура, кстати, и есть жертвенность (как
преодоление смерти!).
То, что я называю «властью» вполне, наверное, можно положить как первую «отрицательную» поверхность, производимую вышеозначенной «мембраной»; впрочем, Культура есть,
наверное, оборотная сторона названного здесь «Властью»; или,
точнее, напротив, Власть – ее, Культуры, оборотная сторона, из-
нанка, «тень», – подобно той «тени», «черному человеку», который имеет место у каждого человека, как его изначальный архетип.
Культура (в узком смысле) и «власть», как различные поверхности, наверное, и составляют своего рода «ленту Мебиуса» всей
Культуры (в широком смысле), как ее матричный прафеномен:
она, Культура (Свобода) и Власть (Подавление) есть поверхности, сами по себе, воистину, противоположные, но в то же время
в каждой конкретной культуре (культурном типе) они составляют некое единое, если угодно, двуединое, целое, неразрывное: как особенные свет и тьма, Самость и ее «Черный человек»,
«добро» и «зло». И в каждом конкретном культурном событии,
случающемся в сфере данной культуры, всегда присутствует
и развертывается эта двуединая культурно-властная матрица,
свойственная именно данной культурной парадигме (первич-
ная поверхность, произведенная неизреченной мем браной).
Аналогично тому, как всякий символ, принадлежащий дан-
ной культуре, в потенции, содержит в себе всю бесконечную
символику этой культуры, соединенный из двух совершенно,
казалось бы, разных поверхностей – означающего и означаемого – соединенных, волей случая (колебанием, возможно,
«мембраны») в данном событии и, определив собой это событие, связав его со всей символикой, даже потенциальной, этой
культуры, составит собой матричную семиотическую ленточ-
ку Мебиуса этой Культуры, – так и Власть и Культура, соединен-
ные друг с другом, образуют первую, я бы сказал, прасимволи-
ческую, прафеноменальную поверхность данной Культуры (в
широком смысле, как «культурно-исторического типа», по Да-
нилевскому).
Колебания вышеозначенной неизреченной Мембраны
производят даже саму поверхность Истории – особенную для
каждой культуры, – а некоторые культуры вообще остаются без
этой поверхности, «Истории», – производящуюся уже из вышеназванной двуединой поверхности Власти и Культуры; и даже
сам культурный индивид, – будь он конституирован как «ато-
марный», как на Западе, или «недоделанный» «соборный», как в
России, и как всякий иной, прочий, – так же конституируется, в
каждой Культуре, подобно некоему пузырьку, со своей особенной формой и бликующей поверхностью, той же мембраной,
находящейся за рамками нашего четырехмерного восприятия
культурных и властных феноменов.
Кстати, и нашумевший «конец истории», о котором столь
много сейчас говорят, – тоже продукт того же «колебания», заворачивающего пузырек «фаустовской» «истории». Ее пшик.
Итак, всякая Культура есть так же, как и «власть», следствие незримой и неизреченной флуктуации Мембраны, ее особенная
Первая Поверхность, производящая все прочие, надувающиеся
над ней пузырьки-призраки – моды, государства, морали и пр., –
это и без моих слов уже очевидно.
Мембрана – своего рода «неизреченное Дао» культур; в то
время как «Дао изреченные» (формы правления, этики, экономические модели, индивиды, сами культуры и пр.) вполне, как
поверхности, конституируются этим самым Дао Неизреченным, его незримыми «колебаниями».
210 211
С точки зрения «бритвы Оккама» можно, казалось бы, сказать
в отношении вышеозначенной «мембраны»: она-де есть вполне
«лишняя сущность» и ее, мол, надо срезать.
Однако я отвечу на это прямо обратное: полагание подобной сущности есть, напротив, шлагбаум на пути какого-либо
утверждения той или иной поверхности – экономической, политической etc., – якобы «сущности», «базиса».
Та или иная «поверхность» в ту или иную пору – безусловно важна и оказывает заметное влияние на иные поверхно сти,
«сущности» и «пузырьки» на этих поверхностях, людей, – и дабы
впредь раз и навсегда избежать какого-либо однозначного редукционизма в этом отношении – как раз и полагается мной
понятие «мембраны» как своеобразного образца философской
интеллектуальной скромности.
Власть подавляет. Но подавление это, осуществляемое посредством страха, вполне может и достигать своих целей, в
плане того, что подавляемые начинают что-то, и даже иногда
весьма многое, создавать. Страх в определенной мере интенси-
фицирует. И в этом парадокс власти: небытие вроде как создает
некое бытие.
Положим, некий правитель, обратив других людей в своих сущих рабов, подавив их страхом, заставляет их трудиться
и в этом труде «лезть из кожи». И люди трудятся, лезут. В то
время как не будь этот правитель столь подавляющ и жесток,
люди бы эти – ничего не делали, били баклуши, жили в своё
удовольствие, прожигали жизнь, поплевывали в потолок и
ничего бы сколь-нибудь значительного так бы и не создали,
в сравнении с созданным ими под Страхом, под Властью. Разумеется, подобная власть, подавление, выматывает людей, и
страх этих людей, их мучения, конечно, нисколько не адек-
ватны созданному; однако – всё-таки. И подобные случаи –
повсеместны.
Или вот человек, которого некая власть стремится подавить,
оказывается, по велению этой власти, в застенках тюрьмы, и,
прежде совершенно прожигавший свою жизнь, теперь, подавленный со всех сторон, он словно бы собирается в себе и на-
чинает хотя бы задумываться, в застенках, о своей жизни, о фи-
лософских вопросах, о вечном; и власть, желая подавить этого
человека, получается, напротив, раскрепощает его внутренний
мир, мысль, дух, прежде подавленные мишурой обыденной
повседневности.
Ужели в этом случае власть не делает человеку «благо»? –
хотя, конечно, по сути, стремится всегда к обратному, и если и
хочет какого-то блага, то исключительно для самой себя, утоляя,
заглушая свою исконную Пустоту, Небытие (Дьявол-то тоже по-
стоянно делает Зло, но, как в конце концов оказывается, «слу-
жит» Добру).
Власть подавляет человека во всех прочих сферах и интенциях проявления и приложения его человеческих энергий,
кроме только той, которая на данный момент нужна и выгодна ей; все прочие проявления и приложения конституируются
ею как незаконные; и, может быть, право слово, это иногда действительно идет на пользу самому человеку, – как, например,
тому, которого я описал как заключенного в застенок. Впрочем,
власть в вышеописанном случае требовала от него, конечно,
никакого не «мышления», «философии», но совершенно иного:
Страха, покладистости делать нужное ей. Однако и она отнюдь
не всегда достигает своих «целей», кое-что «упускает».
А если вернуться к так же описанному выше всесторонне подавленному, за исключением некоего одного аспекта приложения им человеческих своих сил, необходимого власти, субъекту,
то, ведь действительно можно сказать, что, «ото брав» у человека
все прочие сферы приложения его сил, власть перенаправляет,
посредством страха, все эти энергии и силы в одно-единственное (или несколько) русло, – и утолена тем; тем, что человек
становится не самостоятелен, а сугубо таков, как ей хочется, и
даже творит, во имя ее (его, властителя), «великие свершения»,
творит ее «идол» и культ, выстраивает огромнейшую заглушку
ее, власти (властителя), комплекса неполноценности.
Впрочем, ведь и непонятно еще, что лучше: бессмысленное
распыление человеком, как оно обычно и бывает, своих энергий, или – положение им всех сил и энергий, будучи подавленным Страхом Власти, на алтарь этой Власти, Властителя. И в том
и в другом случае жизнь человека, по сути, своей – бессмысленна. Но во втором он, этот человек, хотя бы оставляет о себе след
в истории в виде того, что он создал во имя Властителя, хотя
и будучи подавленным им, этим Властителем, во всех прочих
своих, бессмысленных, проявлениях.
212 213
Воспитание детей имеет своей целью их самовоспитание,
т.е. способность к самоуправлению, сиречь – к свободе. Посему
воспитание так же имеет своими полюсами, скажем так, «власть»
и «Управление». Власть предполагает определенное насилие,
подавление и, как результат, обыкновенно приводит к противоположным самовоспитанию результатам, – «воспитывает»
агрессивное или, напротив, «забитое» существо: властителя или
лакея (одно, впрочем, изнанка другого).
Впрочем, полная «свобода» для детей, «негативная свобода»,
приводит, возможно, к не менее печальным последствиям.
В этом смысле любопытно бросить взгляд на то, какими по-
казывает своих, «раскрепощенных», детей западный, особенно
«детский», кинематограф, – понятное дело, что показываемое
отнюдь не полностью соответствует действительности, но еже-
ли подобные типы являются – что для телевидения неизбежно, –
образцами для детского подражания, то становится очевидным,
что эти дети – явный конец западной цивилизации, ее «могиль-
щик». Стереотип отвязного субпассионария.
А подобный тип, сам по себе, неизбежно, требует для себя
власти, «зияет» ею. Так тирания, как бы мы тому ни противились,
придет сама, выросши из недр современного западного обще-
ства, на смену «демократии».
Управление же, в воспитании, требует весьма тонких методов, требует от педагога сугубо индивидуального подхода, понимания ребенка. Любви к детям. Это элементарные вещи. И даже
самый, может быть, безнадежный «демиург»*, по своему душев-
ному складу, ребенок, возможно, в той или иной степени, поддастся на подобного рода воспитание, – разумеется, сугубый
«демиург» всё равно окажется неспособным к самовоспитанию,
однако «воздержание», столь необходимое ему и обществу, до-
вольно-таки даже и приближающееся к подлинной нравственности, можно будет привить ему, полагаю, и посредством управленческих методов, а отнюдь не властных. Хотя, чего греха
таить, прирожденные «демиурги» много лучше понимают всётаки «кнут», «воспитываются» страхом, нежели нравственным
образом.
«Власть», конечно, проще. И люди «выбирают» обычно, паче
в связи с собственными комплексами, «неполноценностью»,
*См. мою книгу «Дар Благородства», главу «Эйдос государственности».
более простой, как им кажется, путь: «власть», властное «воспитание». Сплошь и рядом. И вроде бы подобное «воспитание»
приносит свои плоды и создает видимость «нравственности»
и «моральности» воспитанника, его «приличия». Однако в его
«приличности» нет и не будет никакой действительной нравственности, которая, разумеется, вне страха, – к сожалению,
властные методы не вырабатывают в людях способность к са-
моуправлению, а только подавляют эту способность; и если эта
способность у человека и вырабатывается, то вопреки власти;
хотя, конечно, вырабатывается она, эта способность, закаляется,
именно в противостоянии власти, ее Страху, в преодолении их.
И в подобном «духовном закаливании» человека, кто знает,
может, и состоит смысл «власти» на земле.
А человек, воспитываемый сугубо властно, – будет обречен
впредь и сам трактовать всё в дихотомии власти и подчинения,
господства и рабства, и к другим людям будет он относиться
аналогично, и «третьего», Свободы, будет ему «не дано».
Хотя, конечно, «пути Господни неисповедимы», к счастью, и
сколь бы человек, бывает, ни подавлялся, сколь бы ни «воспиты-
вался» подобным, «властным», образом, в нём вдруг да раскро-
ется свобода, из неких невообразимых, неизреченных глубин.
И разорвёт он, этот человек, порочный круг господства и раб-
ства самим своим существованием и отношением к миру.
P.S. Самоуправление – способность концентрироваться, собираться в себе для себя как полноценное существо. (Власть же
всегда жаждет обратного: не того, чтобы человек собрался в
себе, сам, а – разобрать его и самой «собрать» его уже так, как
свою сугубую марионетку, «куклу», столь же «неполноценную»
как она, власть, сама, и оттого неизбывно нуждающуюся в ней,
власти, в ее «руководстве».) И пока подобное самоуправление у
человека, ребенка отсутствует, он, наверное, нуждается в воспитании, в руководстве им другими, учителями, наставниками.
Столь распространенный у нас «обычай» славословных
«здравиц» в честь генерального ли секретаря, директора ли,
президента ли, любого иного начальника различного ранга,
тов. Сталина, г-на Сидорова или просто Пупкина, зиждется на
214 215
том, что славословящий подобным образом, творя подобный
«культ», не только, во-первых, выслуживается лакейски тем са-
мым перед вышестоящим начальством, верноподданнически
засвечивается, поднимая, положим, громко и задорно, с великой дрожью в голосе, тост за «умнейшего» и «добрейшего», «великого» и «величайшего», «лучшего друга всех пионеров и полярников», и пр., он, этот лакейски выслуживающийся человек,
во-вторых, тем самым утоляет и собственное рабское желание
властвовать людьми, осененный толикой власти «величайшего»
и «умнейшего», и теперь, дирижируя всеми присутствующими,
он как бы исполняется властью своего Хозяина и этой властью
подавляет, уже сам, других.
Если бы я, впрочем, был правителем и в мою честь стали бы
творить подобные «славословицы», то я бы, несмотря на то что
мне это тоже, безусловно, польстило, таких лакеев гнал бы в три
шеи, ибо мне, как всё-таки Управленцу, не нужны были бы подобного сорта людишки, от которых с точки зрения действи-
тельного Управления нет никакого проку; и мне всё же милее
действительно честный человек, преданный мне и Делу, а не
подмазывающий лакей.
Беда деспотического правителя, может быть, и в том, что
он неизбежно окружает себя подобного рода лакействующи-
ми бездарностями, напрочь неспособными к действительному
творческому и разумному решению насущных вопросов, но за-
всегда и удачно вытесняющими тех, кто мог бы вышеуказанным
образом эти вопросы разумно решать.
Для властного человека важно не решение вопроса как тако-
вое, а подавление посредством всякой возникшей проблемы и
ее решением других, подвластных, утверждая тем самым только
себя и свою власть.
Власть не знает как таковая никаких ценностей, тем более не
знает человека как ценности самой по себе; власть знает лишь
человека как средство; и все прочие «ценности» для нее – тоже
сугубо лишь «средства», ее средства; можно разве что сказать,
что власть знает лишь одну «ценность» – себя саму; всё осталь-
ное для нее не имеет (и не должно иметь!) никакого самосто-
ятельного значения, а имеет оно значение лишь в качестве ее
собственного средства. Власть, властный субъект, все прочее,
в том числе и человека, оценивает как некую «цену», средство,
например, средство «купли-продажи», но не знает, и принци-
пиально не может знать, его, человека, как имеющего самостоятельную внутреннюю ценность, т.е. «достоинство», то, что выше
(по Канту) всякой «цены».
Властный субъект или властная система может сколь угодно много говорить о «ценностях», прикрываться ими и манипулировать, но все эти «ценности» и слова о них относительно
власти будут обращаться, этой властью, сугубо в ее собственное
средство, средство достижения единственной «ценности» – ее
самой, власти, утолением ее внутреннего меона.
Кстати, когда говорят, что западная культура есть культура
(цивилизация), которая знает всему цену, но не ведает никакой
ценности (при этом беспардонно рассуждающей об «общечеловеческих ценностях»), это лишь свидетельствует о том, что
современная западная цивилизация действительно обрати-
лась в сущую поверхность, в «цивилизацию», уже не ведающую
действительной справедливости и ценностей, а знающую лишь
всему «цену», всё могущую продать и купить, а потом еще раз
купить и перепродать, – хотя сама, в своё время, безусловно,
ведала, что такое настоящие ценности и творила эти великие
ценности; но время этого творчества, видимо, ушло, и, вообще,
впрочем, стремление к тотальному «ценообразованию», – что,
кстати, и дало ей, этой цивилизации, во многом ныне власть над
всем миром, помноженное на прафеномен «воли» (к власти), –
было довольно-таки свойственное ей, западной цивилизации,
почти с самого рождения и привело к современному «глобали-
стическому» состоянию.
И в принципе ее, этой «глобальной» цивилизации, «общечеловеческие ценности», властно поддерживаемые и устанавливаемые, есть стирание и уничтожение всякой действительной
ценности, всяких ценностей априори, это есть конец «ценнос-
тей», тотальный диктат одной, властной, поверхности, к сожа-
лению.
«К сожалению», ибо я сам ведь тоже весьма симпатизирую
западной культуре, ее былым великим ценностям, остатки ко-
торых ныне еще, может быть, и сопротивляются, не умирают и,
впрочем, наверное, и дают возможность хоть как-то держаться
всему этому одряхлевшему организму западной цивилизации
во всей мишуре его видимостей и технических «костылей»; а
216 217
он, Запад, только ныне и знает, что пилить тот сук, на котором
столь благополучно возрос и на котором еще сидит…
Культура как своеобразно организованное «становление»,
в онтологическом плане, есть противоположность власти; в
то же время «власть» является ее оборотной и неотъемлемой
стороной, изнанкой Культуры. Культура есть несколько более
широкое понятие, нежели Управление; Управление есть, если
угодно, специфический частный случай целенаправленной актуализации Культуры (извините за «сложный» речевой оборот).
Культурный отбор, как и отбор Управленческий, есть и должен
быть противоположен отбору «властному».
Когда культура вырождается и из нее уходит ее дух, ее дей-
ствительная энтелехия, ее душа, и культура обращается в циви-
лизацию – т.е. в чистое воспроизводство своих технических и
формальных «эффектов», без какой-либо своей действительной
сущности, «души», – то и традиции, которые являются основа-
нием культуры, вырождается в сугубо властную поверхность,
выражающуюся обычно в форме властной манипуляции столь
же выхолощенными индивидами; народ обращается в массу,
«публику» (по выражению К.С. Аксакова), со всеми вытекающи-
ми отсюда последствиями.
Кто должен властвовать над другими,
прежде всего должен властвовать над самим собой…
Не следует, чтобы к власти приходили влюбленные в нее...
Желание нравиться – женская форма властолюбия...
Психопатология власти
есмотря на то что психологические аспекты
власти – это, скорее, частности, своего рода
Н
лишь эмпирическое оправдание и иллюстрация ее онтологической «сущности», однако они
тоже есть вещь чрезвычайно показательная и важная.
Родовая травма производит на ребенка двойной или, лучше сказать, двуединый эффект: с одной стороны, перед ребенком разверзается бесконечное пространство Возможного, но с другой,
и в несказанно большей степени, он лишается
своего потаенного «райского» состояния – раскрывается Трепет и Страх.
Впрочем, промеж этими состояниями – безмятежного «райского» бытия и пребывания перед
разверзшейся бездной «света» и «оставленности» –
лежат тесные врата: то, что, может быть, есть и будет самое мучительное в его, ребенка, жизни; и тогда разверзшееся пространство, вроде как с неизбежностью тотально страшащее, является в то же
время уже и в определенной степени облегчением,
освобождением (счастьем) от невообразимой теснины, беспросветной и удушающей. (Кстати, инициация, бытующая в различных традиционных
культурах, как «второе», «духовное», «рождение»,
«перерождение», человека, есть в опре деленной
Демокрит
Платон
В.О. Ключевский
219
мере этот же «первый-последний», символически, путь человека, – но уже «назад»: дабы снять это неизбывное отчуждение
человека от самого себя, обращавшее его в автомат и «плато-
новскую» куклу, освободить от меона «власти», от ее тотальной
поверхности.)
Счастье, как и свобода, возможны лишь на фоне, в проти-
воположности, несчастья (несвободы); и после удушающей
Теснины – такой разверзшийся простор ужели не может быть
в то же время и Счастьем (Свободой)?! С одной стороны, да, ре-
бенок теряет «рай» – его выталкивают, «изгоняют» из материнского рая, но с другой – это раскрывшееся, разверзшееся пространство, возможность дышать и кричать, выражать себя, есть
обретение пусть и не «рая», но хоть такого вот «мира».
И отношение к этому «новому» «миру» опять-таки может
быть двояким, амбивалентным: счастье «вольницы» (после
Теснины-то!) и страха перед этой «вольницей» («неизвестностью»); и отсюда, возможно, и случается такая вот «пульсирую-
щая» реакция: Радость становления, приятие открывшегося, и –
Страх, и реакция на этот Страх в виде сжатия, «съеживания» пе-
ред разверзшимся; и, возможно, как своего рода отчуждающая
«объединяющая» реакция на это вот раскрытие-разверзание –
Титанический (Панический) Страх, выражающийся как жела-
ние подавления этого «нового», Овладения им, инстинктивная
попытка обратить его в тот же, прежний, «потерянный» «рай» –
но уже свой; иначе говоря, вогнать этот бесконечный «мир» в
свою собственную Теснину – например, съесть, сожрать его,
вжать в себя.
Бесконечный первичный комплекс неполноценности. Пер-
вая его завязь. Не Стать в этом мире, но – Поглотить его.
«Второй» момент – шизоидно-параноидная стадия развития
ребенка.
Мать («материнская грудь», «хороший объект») ушла и ушла
«навсегда» – и теперь она есть «плохая», «плохой объект»; причем даже не «она» – «хорошая грудь» и «плохая грудь» для ре-
бенка это совсем разные «объекты», разные «груди», а отнюдь не
объединенные в одном объекте «мать», «материнская грудь», – и,
естественно, если угодно, вышеупомянутое бесконечное жела-
ние Всеобщего Поглощения (Власти) здесь, на этой стадии, так
или иначе фиксируется, причем «безнадежно», «шизоидно-па-
раноидно», на этой вот, «поедаемой», груди – «плохой»; впро-
чем, как и «хорошей», которая должна быть также «навсегда» –
«навсегда моей», «никуда никогда впредь не уходящей».
И, переводя на последующий «взрослый» язык это еще невы-
разимое никоим образом в языке Вожделение, можно выразить
его так: то, что не подвластно мне и по моему мановению ко мне
не является – «плохое»; то же, что мне подвластно, – «хорошее».
Вполне чистая «моральная» логика властного субъекта.
Аналогично, с соответствующими изменениями, «утончаясь», эта «логика» конституируется в априорном бытийном зиянии как «комплекс неполноценности» и на маниакально-депрессивной стадии развития ребенка.
И ежели страх ушедшей матери, «хорошего объекта», – пред-
ставляющегося уже как страх зияющего «плохого объекта», той
же матери, но уже «плохой», «другой», – у ребенка «чрезмерен»,
то данный «шизоидно-параноидный», впрочем, как и предыду-
щий Травматический Страх Рождения, совершенно овладевает
ребенком (а затем, подспудно, и взрослым), со всеми его, ребенка и взрослого, желаниями, продуцируя их, эти желания, их
безмерную чрезмерность («комплекс неполноценности», внутреннюю «ущербность», подавленность), то ребенок (человек,
взрослый) обращается, впоследствии, в сущего властного субъ-
екта, Субъекта Подавления*.
И всякое властное отношение властный субъект – а для влас-
тного субъекта всякое отношение есть отношение «властное»,
устанавливается им таковым, таков уж его «мир» – будет отсылать его, подспудно, к его родовой травме и шизоидно-параноидной стадии развития; и всякое возможное разрушение его
власти – а всякое действие другого человека он будет истолковывать, подсознательно, «само собой», как поползновение на
его власть, – будет приводить его, подспудно, в состояние «лег-
кой» паранойи, снимающей или определяющей все прочие возможные реакции на данное действие или событие; и в нашем
властном субъекте, неизбежно, всякий раз, будет неизбежно
актуализироваться данный первичный «комплекс неполноценности» – как неизбывное желание пожрать, подавить весь мир,
всякого Другого, овладеть им как «плохим объектом» (дабы он
стал «хорошим»; что есть его собственность – то «доброе», что
не его – «плохое»).
*См. сюда также главу «Либидо воли к власти».
220 221
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]