Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
незаметно, волей неволей, так или иначе перезахватывает все
элементы пространства. Захватывает сингулярно: т.е. странно.
Возьмем хотя бы такой момент: князь с самого начала говорит
о том, что он человек больной и жениться не может, его женщины не интересуют. Однако возникает прелестнейшая ситуация:
и Настасья Филипповна, и Аглая – хотят жениться на Мышкине.
Ясно, что для русской женщины, а тем более в ХIХ веке, половая
жизнь не имела никакого значения (иначе бы 99% и нынешних
браков не существовали бы и в помине; и это, полагаю, даже хорошо, что «не имеет значения», вопреки зудящей идеологии).
А что имеет? Во-первых, конечно, семиотика. Очевидно, что
влюбленность есть следствие совращающих нюансов знаков.
Реальное – ничто перед символическим; поелику само структурировано, как язык. А уж фонтанирующее в этом разломе фантазмами воображаемое – распухает, как на дрожжах. И у Насти –
вся эта гремучая смесь прорывается как истерия; а у Аглаи –
как, уже упомянутые, депрессивно-маниакальные состояния.
Во-вторых, конечно, жалость. Русская любовь – жалость.
И Достоевский прекрасно обыгрывает ее, жалости, нюансы.
В конце концов и сам Мышкин не любит Настасью Филипповну – он ее «жалеет». Это своего рода чувственный долг – особая
форма долга, возможно неведомая немцу Канту (этому Шнейдеру наших «философов»). «Почему вы, князь, хотите жениться?» – спрашивают его. «А потому что она, Настасья Филипповна, хочет», – отвечает он. А зачем она хочет? Нам понятно:
она не может властвовать им, ибо он сильнее ее: она не может
втянуть его в себя, душой и телом, подобно тому, как втянула
других, – у князя всегда остается еще что-то: то, что само затягивает, совращает ее. Совращает независимо от какого-либо
«либидо». И само порождает это «либидо». И вот Настя – во
власти князя. Она соблазнила меня, потому что я соблазнил
ее соблазнить меня… У князя нет обычных крючочков соблазна, за которые цепляет ее гравитация-либидо другие тела; его
«тело» –соскальзывает; и Настя – разрывается как изнутри: под
воздействием «чар» князя, той же «жалости».
Князь Мышкин – это чистое внутреннее, «дословное»; он,
подобно астрофизической сингулярности, необнаружим сам
по себе: а только посредством своего незримого воздействия
на других (««черные дыры» не так уж «черны»»). И в нем, подобно набоковским неткам, отражаются все персонажи романа,
искажаясь вроде до неузнаваемости, но тем самым обретая
своё истинное лицо, как бы совершая, сами того не подозревая, феноменологическую редукцию, – вступая в поле этой
«феноменологической редукции»: в поле воздействия сингулярности князя. А вспомните блестящую сцену, – блестящую и
буквально, осколками! – всеобщего банкета, на котором князь
разбивает вазу. Ваза – обозначенный речью Аглаи хронотопический центр события (известно, что если актеру сказать
«не вздумай оговориться на этом слове» – он именно на нем и
оговорится); и князь не может не быть на том же месте, что и
«ваза»: в центре события. В сингулярной точке. Это его место.
Он зарекается говорить о России, о высоком; и он именно об
этом и говорит; и речь его приводит к вазе. Два тела в одном и
том же месте в одном и том же «смысле»: и – коллапс. Пик события. Ваза разбита.
И последний важнейший нюанс: вокруг вазы (Мышкина)
собирается салонное общество: хронотопически собирается
вся структура «света». И что представляет из себя всё это общество? Вроде как «цвет культуры». А кто составлял его, этого
«высшего общества» «структуру»: сановник, который знал всё,
«кроме самой России»; княгиня Белоконская – мнением которой все баснословно дорожат, но – круглая дура, очевидно
(особенно рядом с Мышкиным!) etc. В принципе, все эти явленные (выставленные в «свете») культурные центры – нули.
Ими культура держаться не может. Они – «значительные» фигуры на политической и культурной доске, на поверхности;
но – нули, по сути. Они полагают, что умнее и выше Мышкина, «главнее» его, их роли «историчнее»; но, хе-хе, их без него
(сингулярности) не существует. Культурное пространство ими
держаться не может. Они могут его лишь репрезентировать: на
раутах, бомондах, министерских собраниях, в парламентах,
вручениях премий и ток-шоу. Беда в том, что репрезентируются при этом сами, как его, этого пространства (России), основание. И тогда неизбежны – энтропия, распад… Если нет за их
спинами незримой сингулярности – князя.
Ляпустин: Я попытаюсь продолжить речь Глеба. Я хотел бы
затронуть иной аспект понятия сингулярности в постмодернизме. Сингулярность – это некая единичность, которая разрушает культуру. У Делеза главное понятие не структура, а – ри-
362 363
зома. А что есть сингулярность? Это уход от всякой культуры в
докультурный слой, в доязыковой уровень. И там проявляется
сингулярность как единичность. И князь Мышкин, безусловно,
является такой сингулярностью. Мышкин рос и развивался вне
русской культуры, общался с детьми, с которыми был как с равными; и даже не столько он рос вне русской культуры, а культуры
той среды, в которую он попадает, когда приезжает из Швейцарии в Россию. И проблема здесь, мне кажется, даже глубже, чем
просто проблема выхода за пределы культуры. Князь Мышкин
мне представляется как некий элемент экзистенциального толка; в этом смысле его можно сравнить с Ипполитом: параллели напрашиваются. Вплоть до того, что когда Ипполит читает
свою исповедь, он говорит такую вещь, что даже какая-нибудь
мошка чувствует себя участницей мировой гармонии, в то время как он сам, Ипполит, выпадает из общего хора; и князь Мышкин идет после этой ночи на свидание с Аглаей и повторяет те
же самые слова: он говорит, что не чувствует ничего общего с
этим миром и т.д. Здесь речь идет об экзистенциальном чувстве
чуждости миру, выпадения за пределы этого мира.
В этом плане хотелось бы сказать вот о чем: насколько князь
Мышкин приближен к образу Иисуса Христа. Сразу приходит на
память фраза Аглаи князю: «В вас одна правда, нет нежности; стало быть – несправедливо!» А если мы говорим об образе Христа,
там главное иное: сострадание, нежность. И здесь важнейший
момент – момент рассуждения князя Мышкина о религии. Помните ту сцену, где князь приходит к Рогожину и видит там картину, изображающую Христа только что снятого с креста. И по поводу этой картины было сказано, что от такой картины у иного и
вера пропадет. Здесь, мне кажется, выражена сокровенная мысль
Достоевского по поводу веры: христианская вера есть вера в невозможное: то, что для человека невозможно, то для Бога возможно; а эта картина показывает практически прямо противоположное: умершего человека, на его лице следы страдания. Как
можно верить в этого Человека? Иисус Христос – это не человек,
это символ веры в невозможное. Князь Мышкин, скажем так, в
отличии от прочих, говоря языком экзистенциализма, осознает
свое существование, свою экзистенцию. И в этом плане он отличается от остальных людей, окружающих его. В чем проявляется
это осознание? В том, что он осознает абсурдность жизни. В чем
проявляется здесь абсурдность жизни?
Позвольте сделать тут маленькое отступление. Когда я читал
«Идиота» в первый раз, еще в школе, я не обратил, конечно, внимания на данный аспект; а потом я читал «Идиота», во второй
раз, уже после чтения Камю; и получилось так, что «Посторонний» и «Миф о Сизифе» Камю могли бы уложиться в первый
монолог князя Мышкина, когда он приходит к Епанчину. В чем
заключается мысль монолога – в лишении человека надежды; и
когда он осознает, что он лишен всякой надежды, он понимает,
что его существование абсурдно. Буквально теми же словами
Камю потом будет говорить о смертной казни (в «Постороннем», в частности). Князь Мышкин рассуждает о том, что смертная казнь есть несоизмеримо большее наказание, за ту или
иную вину, нежели само преступление. Почему? Потому что там
рушится всякая надежда. Князь, так же как и Ипполит, осознает, что человек лишен всякой надежды. Вера в Христа как раз
и спасает – потому что она дает надежду на невозможное (на
воскресение и т.д.).
Кайдаков: Мой тезис таков: Князь Мышкин – истинный человек, человек сущности. Сразу же возникает вопрос: проблема
сущности. Как вы знаете, у Фейербаха есть тезис: Бог – это отчужденная сущность человека. Человек не может реализовать
свою сущность здесь на земле, и он ее, в виде идеала, создает,
преобразует в Бога. Он выводит Бога из человека. Бог, – страдающий, любящий и т.д., – это человек в своей чистой сущности.
Я считаю, что князь Мышкин есть, с соответствующими оговорками, фигура Христа. Достоевский как бы показывает: вот образец, истинная сущность. Все другие – «идиоты». По сравнению
с князем. Почему? Потому что в этот период искажается представление об истинном человеке: все искажены в той или иной
мере. Что значит «идиот»? Идиот (ιδιωτης) – частное лицо, простой человек. В нем нет изначально отрицательного смысла. В
психиатрии иногда под «идиотом» понимают человека, помешанного на одной идее. А каждый из героев Достоевского есть
носитель определенной идеи – одной идеи. Все искажены этой
мономанией; но сущность остается, – искажена, но остается.
Мари до конца жизни считает себя великой распутницей – на
самом деле ничего подобного нет и в помине: ее изнасиловали,
и она с тех пор живет в искаженном сознании. «Идиотка». Она
одобряет все преследования ее со стороны других людей де-
364 365
ревни; даже пастор и учитель отрицательно относятся к ней, –
следовательно, они тоже «идиоты» в этом смысле, искажены.
Я останавливаюсь здесь на Швейцарии, чтобы показать, что
это искажение свойственно не только русской культуре: оно
всеобще. Оно присуще всему цивилизованному (и прочему)
миру. Велики искажения от денег: есть деньги – всё дозволено;
ради денег – спекуляции на совести и чести (исповедь Келлера
ради денег и т.д.). Отсутствие оригинальности – признак делового человека. Оригинальное – неповторимое, оно исключает
человека из «нормальной» среды: не сделаться генералом у нас
мог только человек оригинальный; будешь «как все» – значит,
пробьешься, сделаешь карьеру. Некоторая тупость ума есть качество, по крайней мере, всякого серьезного наживателя денег.
Чтобы добыть пропитание – застрели шесть человек. Говорят,
что подобное убийство есть частный случай; а князь Мышкин
говорит: нет, не частный случай, это искажение общее. Дочки
генерала хотят замуж выйти: с выгодой. Ганя беседует с Аглаей
насчет свадьбы: если ему Настасья Филипповна даст денег. И т.д.
Сильнейший образ – образ железных дорог. А что в этом смысле есть железные дороги? – это стандартизация жизни. Дороги
прочерчиваются, накладываются и разграфляют пространство:
они образ технизации человека. Против которой выступают и
Бердяев, и Хайдеггер и др. Богатство увеличивается, а жизненные силы – умаляются. А что есть жизненные силы: оригинальность, творчество. Происходит переориентация жизненных
сил на добывание денег. Отсюда: все надевают маски – ради денег. Тот же Ганя.
Васильев: Помните, Ганя говорит князю, что когда у него бу-
дет много денег, тогда он и будет оригинальным.
Кайдаков: Да, вот. А князь? Князь – не искаженный человек,
идеализированный художественный образ. Он стесняется сам
себя, считает себя идиотом; все искаженные, живут ради денег,
врут; а он – один – конечно, тогда, идиот, «ненормальный». Но
он один именно нормальный. Что значит нормальный? – Универсальный. «Князь», по Рыбакову, «ведун, знающий». Он прозревает в других то, что им самим неведомо. И может понять каждого: универсален в этом смысле. Понимает – через сердце. А не
только через разум. Все искажены, а князь сохранился. А поче-
му? Помните, он говорит: я учился не очень. А если бы заучили –
то стандартизировали. Он, как «идиот», выскочил из общего порядка; потом – Швейцария: чистота, горный воздух, природа,
дети. А что такое дети? – это существа еще неискаженные, неиспорченные цивилизацией, делающей человека искаженным,
«идиотом». И Шнейдер говорит: вы, князь – ребенок. Ему, князю, правда, легче всего с детьми – потому что они не искажены.
И он ищет во всех людях проявления, черточки их истинной
сущности: ребенка; люди начинают к нему тянуться. А со взрослыми ему скучно. «Они меня считают идиотом, а я умный, а они
об этом не догадываются». «Князь испугался, захотел уехать в
глушь, его затягивало в это скопище масок, интриг». Он не хочет быть как все. Помните, хайдеггероское понятие das Man:
«как все». Нет различия, нет оригинальности. И даже получив
деньги, большую сумму – князь сохранил свою нормальность,
всем раздает. Возможно, ему теперь нужна будет жена, которая
не давала бы ему их тратить (шутка). Настасью Филипповну он
любит – по жалости; а Аглаю? Как сестру. Ко всем – своё, особенное, отношение.
Васильев: Евгений Павлович ему говорит, помните: «Вы их
что, разными любовями любите?»
Кайдаков: Да. Искаженность Рогожина – в страсти, в «любви»: его страсть гипертрофирована, он раб женщины, в которую влюблен, он на всё идет; и убивает ее.
Васильев: Он убивает ее, как раб, который хочет убить своего
господина. И тем самым «убивает» сам себя.
Кайдаков: Он хочет убить и Мышкина, как соперника. А князь
ищет человеческое в каждом человеке. Ганя говорит ему: «Вы замечаете то, что другие не замечают». Чем еще нравится князю
Настасья Филипповна: она не поддается роскоши.
И здесь, с необходимостью, возникают пограничные ситуации. Во-первых, он эпилептик. Во-вторых, сцены с Ипполитом
(рассказы про сны, исповедь и пр.). Князь не только знает, он
и действует, кстати. Например, дважды отводит руку от женщины, помогает страждущим. В заключении хочу процитировать
один момент: «Ведь тут целая жизнь и бесчисленное множе-
366 367
ство скрытых от нас разветвлений; самый лучший шахматный
игрок, самый острый из них может рассчитывать лишь на несколько ходов вперед; про некоего французского игрока, умеющего рассчитывать десять ходов вперед писали, как про чудо;
сколько же тут ходов и сколько нам неизвестно. Бросая ваше
семя (князь перед этим рассматривает милостыни частные и
общественные, – он ценит больше частные; милостыня – практическая помощь людям), ваше доброе дело, в какой бы то ни
было форме, вы отдаете часть вашей личности и принимаете в
себя часть другой. Вы взаимно приобщаетесь один к другому и
еще несколько внимания и вы вознаграждаетесь уже знанием
друг друга; вы непременно станете смотреть на ваше дело, как
на науку, она захватит вашу жизнь и заполнит вашу жизнь; все
ваши мысли, все брошенные вами семена, может быть уже забытые вами, воплотятся и вырастут, и получивший от вас передаст
другому…»
Кто такой Достоевский со своим «Идиотом»? Он – бросил
семя, оно дало всходы, взрастило мысль громадную, перешло к
нам в наследство, и мы его сейчас рассматриваем. Достоевский –
один из главнейших предшественников экзистенциализма: он
поставил проблемы, задал ходы. И с другой стороны – проблема Бога. Мышкин – это Христос его художественного творения;
возможно, пытающийся показать нам, как нам надо жить: по
человечески. По человечески относиться к людям. И последнее:
да, сингулярность может носить частный характер и всеобщий.
Бог, например.
Васильев: Бог – монада монад, по Лейбницу. Монада – сингулярная точка. Бог – сингулярность всех сингулярностей.
Кайдаков: Действительно, всё крутится вокруг князя Мышкина, а отнюдь не Настасьи Филипповны. Есть сингулярности
разных уровней: частного, особенного и всеобщего. Достоевский ориентирует на всеобщую культуру, цивилизацию, – через
свою, индивидуальную.
Лабанов: Я хотел бы несколько расширить тему, введя противопоставление: Москва/Петербург, Россия/Запад. Князь
Мышкин приезжает в Петербург. Что есть в романе Петербург?
У Достоевского, практически в каждом романе, в «Идиоте»,
«Преступлении и наказании», проходит нитью, если угодно, образ Петербурга. Петербургская культура – немаловажный здесь
аспект. ХIХ век является венцом петербургской культуры, петербургского понимания мира. Традиционная Россия здесь несколько уступает свои основные позиции. Что есть Петербург
для Достоевского? Петербург – это страшный город. Это городпризрак, город-фантом. В отличии от Москвы. Сам по себе фасад города красив; но что внутри за этим фасадом: жуткие условия существования. С одной стороны: жизнь Петербурга идет в
автоматическом ключе. Российская монархия здесь превращается в автомат (сюда же – образ железной дороги, как продукт
и образ цивилизации ХIХ века, продукт петербургской цивилизации, живущей по шаблону). В «Идиоте» все герои, в основном,
живут по шаблону, по фасаду. Я бы хотел в этой связи защитить
Рогожина. С одной стороны – он человек Петербурга; а с другой – это русский человек, в своих широких проявлениях. Ему
не жалко было бросить деньги в камин – как жалко было Гане
Иволгину и другим персонажам. Лишь Мышкин его понял. На
самом деле Рогожин похож на Митю Карамазова, на Аполлона
Григорьева. Это тип мещанина с русской душой, с русской бескорыстностью. С русским понимание купечества. Он – русский
купец. Он купец – но он русский. В этом – раздвоение. Он заработал свои деньги – и он же эти деньги бросает в огонь, когда
дело касается идей, касается принципов. В этом отношении, пожалуй, три позитивных героя на весь роман: Настасья Филипповна, Рогожин и князь Мышкин. Эти герои – не автоматы. Они
живут страстями. У всех остальных героев нет страстей, они стали автоматами, людьми живущими по шаблону, «питерцами». В
этом отношении князь Мышкин является, образно говоря, «человеком Москвы». Он, живя за границей, как Тютчев, и, как Тютчев, вернувшись в Россию, пытается изменить господствующее
здесь «мировоззрение Петербурга».
В заключение, я хотел бы отметить сцену из начальной части романа: когда Мышкин приезжает к генералу, и они ведут
речь о карьере. Заметьте, генерал мыслит, как типичный «петербургский чиновник». Мне напомнила эта сцена гоголевские сюжеты, – в частности, «Шинель»: «значительное лицо»; и
первые вещи Достоевского («Двойник»). Генерал видит в князе
не человека, а изначально – винтика «по служебной линии». И
когда он узнал, что у князя хороший почерк, он воскликнул: «о,
368 369
вы сделаете хорошую карьеру!». Сейчас, в принципе, всё утрировано более сильно, нежели тогда, цивилизация несравнимо
более властно заявила о себе: на экранах одни сериалы, ориентирующие людей на совершение ограблений, на делание
денег. И тут выходит сериал «Идиот». Фильм имеет свои слабости, но его появление можно только приветствовать: он пытается, практически в одиночку, бороться против этой западной
всеобщей автоматизации, заданности извне: в плане любви,
жизни.
Кайдаков: Вот Аглая говорит князю: «Зачем вы (!) им (!) это
говорите!? Здесь нет ни одного, кто стоил бы таких слов! Почему в вас гордости нет!?» А он пытается, несмотря ни на что, пробиться к людям: раскройте в себе человеческое!
Васильев: Я согласен с Алексеем, сказавшим об «антикультурности» сингулярностей. Я подспудно имел то же самое в
виду. Сингулярность – «ничтожит». Она – продавливает культурную («цивилизованную») поверхность, поверхность лицемерия. Вот та же святость: с одной стороны – она есть основание культуры; а с другой – антикультурный элемент, точнее,
«антицивилизационный»: святость неприемлема цивилизацией, она юродива, кинична. Она, с одной стороны, лежит в основании культуры; но в то же время – она и над ней, странна
ей, и, тем самым, разрушительна для нее: как творчество. Есть
момент творения (поэзия, святость, совесть etc.) и есть момент
«застывшей» культуры (догмы, мораль, критика, мифология,
идеология etc.). Они – двуедины; но в то же время – диалектически двуедины: как изнанка друг друга, имеют относительно друг друга и кардинальный момент противоположности.
Христа распинают носители господствующей морали; Сократа травят тоже ради моральных «ценностей» etc.
Также Алексей заметил экзистенциальный момент романа.
Я бы тоже указал на этот нюанс, и вот в каком смысле. Достоевский (посредством князя) идет много дальше Сартра. Мышкин
говорит: «Я ищу существование!» А у Сартра «существование»
уже всегда дано; он не может от него избавиться, преодолеть
его, вызывающее позывы «тошноты». Как Кьеркегор (много более глубокий мыслитель, нежели Сартр) искал своё «тело», так
и Мышкин ищет своё «существование». В этом смысле, как Ста-
нислав Васильевич, затрону вскользь, христианскую проблему:
двоякую природу Христа. Бунт Сартра против «существования»
есть тривиальная одномерная «ересь»: «монофизитство» или
«монофелитство».
Сергей отметил проблему Петербурга. И я продолжу его
мысль: что есть Петербург (как и всякий другой город, полис,
мегаполис)? Это буквальный и семиотический лабиринт, заставляющий тела (а тем более, души) деформироваться в этих
условиях, в «коридорах власти», в «застольях бюрократического
аппарата», обрастать «эпидермисом» и панцирем справок и масок, мимикрировать. А что у Мышкина? Он сам говорит: «У меня
и жеста нет, у меня и слова нет правильного». Мышкин говорит
блестящую, сократовскую, фразу: «Я меньше всех понимаю в
жизни». Сократ – это культурная сингулярность: как ироник, т.е.
как чистое «отрицание»: чистая субъективность и абсолютная
негативность. Всё обничтойнивается: всё, что «автоматично»:
мнения, идеология, догмы.
И еще о вопросе сингулярности: другое значение слова
«идиот» (ιδιοτης) – особенность, своеобразие. А это и есть значение слова «сингулярность». Вспомним один показательный
момент, когда Мышкин играет с детьми в Швейцарии; и кто более всего науськивают против него детей и прочих взрослых? –
пастор и учитель. А что есть пастор и учитель? – это и есть
основополагающие элементы культурной структуры, определяющие людей, как элементов того или иного общества: олицетворение «религии» и «знания». Культ и просвещение. Шаг
вправо, шаг влево – нельзя.
Ляпустин: В постмодернистской трактовке «Идиота», которую проводит Глеб, есть рациональное зерно. Ведь, заметьте,
князь Мышкин попадает в Петербург, а, как отметил Сергей,
пространство Петербурга представляет собой некую предзаданность, механизм. Кто создает эти механизмы? Обратимся
к «Анти-Эдипу»: вопрос: кто создает «машины означивания»?
Кто «машины означивания» в Швейцарии? – Пастор и учитель.
И князь Мышкин и дети находятся пока вне воздействия этих
«машин означивания», и пока способны прорвать «эдипову
власть». То же самое и здесь, в Петербурге: князь, всем своим
существованием, разрушает то, что настроили «машины означивания», ибо он априорно не подчинен им. С другой сторо-
370 371
ны, мы тут сравнивали князя с Христом, а мне пришла на ум
такая мысль: у князя есть много схожего с таким персонажем,
как Чацкий.
Васильев: Да, но Чацкий несравнимо ниже. Да и в черновиках
Достоевский обозначал Мышкина Христом.
Лабанов: Да, Мышкин пытается внести в петербургское, автоматизированное, общество духовность. Именно то, что еще сохранялось в России, в отличии от заглушившей ее, духовность,
на Западе цивилизации. Многие говорят, Петербург – это не вся
Россия. Или: Москва, Петербург – и остальная Россия. То, чем
живут Москва и Петербург – это еще далеко не то, чем живет
остальная Россия по своим иррациональным своеобразным законам. Достоевский в своих романах противопоставляет новую
столицу Петербург – всей остальной России.
Кайдаков: Я бы не стал столь сужать роман, его проблематика более всеобща, более глубока. Это частный случай. Что я
еще хочу сказать: по поводу учителей. Учителя – догматизируют. Убивают детское – творческое в человеке. Из чего состоит,
образно говоря, человеческая психика: из «ребенка», «взрослого» и «родителя». И «родительское» – «забивает» «детское» (а
«детское», творческое – бунтарское: экзистенциальное). И человек превращается в посредственность, в автомат, безоригинальность. А князь Мышкин, в отличии от всех, ищет в каждом
оригинальное, детское: а люди заглушены. И стыдится сам того,
что люди такие, убогонькие, неоригинальные. А он ребенок, –
и оттого репрезентируется для них, как «идиот». Ребенок много мудрее, универсальнее, чем искаженный взрослый человек,
надевший маску, дабы включиться в общество. Все дети – талантливы.
Васильев: В этом произведении, «Идиот», есть одно хронотопическое, ключевое (сингулярное) событие, поворот. Вы
помните, наверное, тот момент, когда Настасья Филипповна
устраивает своё истерическое шоу в отношении Евгения Павловича: когда все идут «к воксалу», вечером: мол, получил наследство, хват, какие-то акции и т.д., – явно пытаясь компрометировать человека (вымещая свои комплексы, Страдание);
после чего князь останавливает руку офицера, который спра-
ведливо хотел усмирить истеричку, чем вызывает его, офицера,
гнев; так вот, когда Настасья Филипповна устраивала своё шоу,
этот офицер произносит точнейшую фразу, из-за которой потом и разгорается весь сыр-бор: «здесь нужна плётка!» И действительно, здесь нужна плётка! Я, читая этот роман, поставил
«!!!» на полях напротив. Нет меры – нужна «плётка»: внешний
предел. А Россия такое культурное пространство, где, увы, без
«плетки» – оказывается никак. И вместо того, чтобы выдрать
Настю, офицер сам получает плеткой по лицу! Это парадокс
данного пространства. Как романтик, я считаю, что Настасья
Филипповна – прекрасный идеал, «венчая женственность» etc.;
но как философ (т.е. циник – «осознавший себя романтик»),
констатирую: здесь нужна «плётка». Настасья Филипповна сама
ищет плетку; ее беда в том, что здесь нет того, кто бы прошелся оной по ее спине! Она, как «чистая» женщина, т.е. рабыня,
ищет Хозяина, Господина. А Хозяев – нет: Рогожин и прочие ее
боготворят. Лишь Мышкин как бы «над ней», – и она невольно
оттого и тянется к нему, порывами, – но тот не может быть ей
«плеткой»: он «добренький»; и оттого он и не смог ее спасти.
Рогожин не может быть «плеткой»: у него у самого нет меры;
и он и «хлещет» ее в конце концов без меры: убивает. Успокаивает метущийся ее танатос. Удовлетворяет ее страждущее
влечение к смерти. И помните, главное, в какой точке сходит
с ума Рогожин: когда он уже зарезал Настасью Филипповну и
лежал у ее ложа с Мышкиным, как возле святыни, он неожиданно вспоминает: «А помнишь, князь, как она отхлестала того
офицера по лицу, ха-ха-ха!» И после смеялся непереставая,
подобно самой Насте, которой всё время «хотелось смеяться»;
но если у той была банальная истерия, то у него случилось уже
более тяжелое помешательство. А заметьте: была бы тогда, «у
воксала», «плетка», то: а) Настасья Филипповна осталась жива,
даже, может, и «выздоровела», «успокоилась», б) Рогожин был
бы здоров и не сел пожизненно в психушку, в) не «вернулся»
бы обратно в безумие Мышкин («в Швейцарию»)… Не было
в России «плетки» – вопреки расхожим представлениям о
здешнем «царском» «тоталитаризме» (особенно, в сравнении
с действительно кровавой Европой!). Без «плетки» здешний
народ-мазохист гибнет. И вот, чтобы нормально, если угодно,
функционировала здесь такая сингулярность, как Мышкин-
372 373
Христос, здесь оказывается нужна «плетка», ограждающая его
от «людей», здешнего das Man, спасающая этих самих «людей»
от самих себя. Печальнейший парадокс.
Кайдаков: Тут очень важно понятие меры. Рогожин – безмерный; Настасья Филипповна – тоже безмерная; очень неинтересный тип Евгений Павлович, – в нем, как раз наоборот, нет
никакого напряжения, создающего гармонию, – он очень, чрезмерно, приспособленный, очень правильный; etc.
Словарь
Васильев: Вы правы, в России нет личностного, индиви-
дуального, мерного начала, на котором может держаться
«свободное общество». Здесь нет меры: начиная от старух,
желающих быть «владычицей морскою», и заканчивая бесконечно раболепствую щими перед этими «старухами» («начальством», бюрократией, «братвой» etc.) «стариками». Здесь
царит стихия «страсти» – антииндивидуалистическая стихия;
и если бунт – то бессмысленный и беспощадный. Терпение
лопается – и хочу всё и сразу. Эти страсти несут человеческое
Я, и Я на их поверхности в эйфории раздувается (подвергается эгоистической плеонексии), несомое по воле волн, полагая наивно, что несется само (вспомним, в этом смысле,
пассаж Шопенгауэра о лодчонке «принципа индивидуации»,
который подхватил Ницше в «Рождении трагедии…»; Россия –
страна Диониса, но Диониса особого рода: с вином, но без
пола, и с виною).
Истинное Я должно идти по камням поперек течения. В России нет такого Я. Но есть князь Мышкин – Самость иного, особого рода. И без подобных «сингулярностей» России не стоять.
давно этого особого мира, прекрасного топоса, который называется Россией.
Вненаходимость – понятие эстетики и философии русского литературоведа и философа М.М. Бахтина, обозначающее внешнее положение автора к герою, героя к самому себе в тех или иных ситуациях,
взгляд на себя со стороны etc.
Инфлексия – в философии Делеза: вгиб пространства (и времени),
двойная его складка.
Нетки – в романе Набокова «Приглашение на казнь»: странные вещицы, бесформенные игрушки, которые при приставлении к специально искривленному зеркалу, отражаются как имеющие ту или иную
форму фигуры.
Плеонексия (πλεονεξια - излишество) – в этике Аристотеля: пороч-
ное неадекватное разбухание какой-либо страсти (например, корыстолюбия, жажды власти и т.д.), чрезмерность, «излишество».
Танатос (θανατος - смерть) – в психоанализе Фрейда: бессознатель-
ное влечение к смерти.
Хора (χωρα) – в философии Платона: неопределенное пространс-
тво, «мать всех вещей», третье «начало» сущего.
374 375
Васильев Г.Е.
Философия Базилевса
Книга публикуется в авторской редакции
Директор издательства Б.В. Орешин
Зам. директора Е. Д. Горжевская
Компьютерная верстка
И.В. Орловой
Печать офсетная. Бумага офсетная.
Издательство «Прогресс-Традиция»
119048, Москва, ул. Усачева, д. 29, к. 9
с качеством предоставленных диапозитивов
Формат 60х90/16
Объем 23, 5 п..л.
Заказ №
Тел. (495) 245-49-03
Отпечатано в полном соответствии
в ППП «Типография «Наука».
121099, Москва, Шубинский пер., 6
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]