Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
Скорее несколько иное: этот тезис одним махом снимает и
сминает искус борьбы против власти, властей, – как отвлечение
от истинной сущности Христианина, заботы его о душе, о лич-
ном спасении; ибо переориентация добродетельного пафоса
с борьбы с самим собой, с искушениями, на борьбу с властями,
пусть зачастую вопиюще несправедливыми, есть а) уклонение
от более тяжелой борьбы (с собой) на борьбу с менее безнадеж-
ным противником – властью, и б) забвение своего истинного
дела (личного спасения души, личного общения с Богом).
Только в этом смысле можно понимать данную фразу как не
ужасное искажение апостолом Павлом заветов Иисуса: как «защиту от дурака» или – «защиту от дьявола», извечно искушающего человека безбожно суетной борьбой за власть.
Наше дело Богово, а власть, кесарево, – черт с ней, она тоже,
сама, ответит перед Богом.
Не отвлекайтесь на нее, не искушайтесь.
В христианстве дьявол, падший ангел, пал именно из-за гор-
дыни. И, сдается мне, этот момент, его падение, следует так же
истолковывать и понимать не как некую «гордыню» – она «психологическая» частность, – но, онтологически, как желание
власти. Дьявол восхотел именно Власти (т.е. небытия, представляющегося как самое что ни есть истинное бытие).
Если и можно как представить персонифицированное зло
(небытие), то именно как персонифицированную жажду власти. Падший ангел словно захлебнулся небытием, и ему восхотелось Власти, Небытия; но он, «ослепленный» этой жаждой,
небытием, уже не понимает, что Бог, как Любовь, не имеет ко
власти никакого отношения, он бесконечно выше ее; власть –
это вопиющий суррогат любви, ее жуткая подделка, по сути – ее,
любви, противоположность. И может быть оттого высшее желание власти, властителя – и есть желание быть любимым своими
рабами, любимым не столько даже вопреки насилию и прочему подавлению их, сколько – благодаря всему этому; и, может
быть, самое смешное, что подобное «чувство» часто и возникает у рабов; но это, впрочем, не любовь – а всё та же одна из
аватар страха, жуткая видимость любви, мазохистский режим
удовольствия. Сатана в принципе и сам есть «обезьяна» Бога,
т.е. под делка, видимость.
Гордыня, раздутое самолюбие, следствие ressentiment, комплекс неполноценности, вот что, говоря «слишком человечески»,
поразило падшего Ангела, – весь мозаичный спектр, в различных ракурсах, того, что я называю жаждой власти.
Кстати, Платон великолепно сказал: самая большая несправедливость – это казаться справедливым, не будучи таковым.
И действительно, если мы очевидим человека несправедливого, творящего явные несправедливости, мы уже заранее подготовлены к его несправедливости и не обманываемся им; но во
сто крат хуже, ежели человек кажется справедливым, распола-
гает нас к себе своей «добродетельностью» и «открытостью», а
по сути оказывается вопиюще несправедливым; и мы, обманувшись им, попадаем в его сети, и с нами творится несчастье.
Кстати, и Антихрист, в христианстве, тоже должен явить-
ся как справедливейший Правитель, благодетель всего чело-
вечества, – сиречь воплощенной обманкой: т.е. а) высшей воплощенной «волей к власти» и б) совершенной (если это слово
здесь применимо), но весьма хорошо скрываемой несправедливостью.
Кстати, человек, алчущий власти, просто не может быть
справедливым. Это самоочевидно, если мы вообще хоть что-то
понимаем. Об этом говорит и Платон. Может быть даже: всякий
момент несправедливости именно и есть проявление чьей-то
жажды власти.
И вот он – Денница, Люцифер. Чистая кажимость, симулякр
бытия, Блага, Бога. Жажда власти. Несправедливость «в квадра-
те». Воплощенная воля к смерти, небытию, ко власти. «Князь
мира сего». Ибо и мир сей, без любви и Бога, есть лишь суетная
круговерть жажды власти и порождаемого ею страха.
И может быть, можно сказать: если «власть» существует –
значит, это для чего-нибудь нужно. А для человека – «суще-
ствует» она, разумеется, как основное противоречие (чуть ли
не как «движущий фактор») личностного становления: а) как
в духовном его аспекте, изнутри, – как завсегда подстерегающее человека подспудное извращение им своего внутреннего
становления; и б) в духовном аспекте, но уже извне – другой,
властные другие, завсегда, практически со всех сторон, стремятся подавлять и подавляют несчастного человечка, пытаются
262 263
утвердиться, во всякий миг, за его счет (т.е. избыть свою «не-
полноценность»), – что называется, «морально» подавить; и, конечно, власть есть и в) подавление его, человека, в буквальном
физическом аспекте, непосредственно, – впрочем, это, может
быть, самый простой и примитивный, и неглубокий, способ подавления; впрочем, может быть, все данные три вида властного
подавления (извините за опять-таки плеоназм) сводятся, как к
своей цели и сути, к первому, (а), пункту – как главному соблаз-
ну: самому стать властным субъектом, извратиться в своей сущности, загубить душу.
С другой стороны, впрочем, всё это властное прессование
(извините за плеоназм ещежды) служит источником, стимулом
становления человека, его закалкой, воспитанием, и постоян-
ной проверкой, его способностей оставаться всегда и во всех
ситуациях именно Человеком, свободным существом, сильным –
как, прежде всего, духом, так, впрочем, и телом; и не будь этого
«порока всех пороков», этого внутреннего человеческого ничто,
меона, «жажды власти», то как еще можно было бы, изнутри и
извне, закаляться человеку, «спасать свою душу», – а только вот
так, «властвуя», управляя собой, своим собственным ничто, сво-
ими страстями и страхами, своей, прежде всего, жаждой власти,
в противостоянии ничто и жажде власти Других, Власти этого
ничто над этими Другими, толкающей этих Других властвовать
тобой, обничтойнивать тебя – человек становится Человеком.
Можно сказать, как бы резюмируя вышесказанное, что
«власть», «жажда власти», есть грех всех грехов, корень всех гре-
хов и пороков; и всякий порок, так или иначе, укореняется в жажде власти, в желании обничтойнивать другого как такового.
В этом смысле христианская идея смирения – прежде всего,
как я полагаю, нацелена именно на этот дьявольский корень, на
«ничто» в душе человека.
Человек должен отнюдь не «смирять» своё личное становление (сущность духа – в преодолении самого себя), но смирять
именно своё отчуждающее «становление», оборачивающееся
«противостановлением», «жажду власти».
Но как та же «защита от дурака» этот императив «смирения»,
увы, в силу всеобщего торжества «власти», невольно распро-
странился на всякое становление человека, более того – стал
на службу именно Власти; в то время как этот императив выступает, как мне кажется, именно против, воистину сатанинского,
подавления человека человеком, сиречь противоположности
главной, и, может быть, единственной, по сути, христианской
заповеди – заповеди Любви.
Любовь – противоположность власти. Любовь – дар; власть –
«отъем». Власть – противоположность любви. Причем это такие
противоположности, которые «не сходятся». А то, что обыкновенно называемое у нас «любовью» – это лишь та же жажда
власти (обладания), усиленная и катализированная половым
влечением, – то это есть лишь ужасное искажение и отчуждение любви, обращение ее в ее противоположность, ее «идол»,
«игра слов».
Власть, как торжество внутреннего ничто, распространения
и проецирования его на других, есть противоположность главной цели христианина – «спасению души», достигаемой через
любовь (торжество Бытия).
Иудаистический мессия – властитель над народами. Хрис-
тианский мессия – оказался кем-то совершенно противопо-
ложным: «опрокидывателем» всякой Власти, победителем ее,
Власти, в себе.
Иудаизм – религия сугубо «земная», религия «мира сего»; магическое язычество, в этом смысле, даже более трансцендентно
в своих «интенциях», хотя, разумеется, тоже прежде всего нацелено на власть в той или иной форме.
Христианство, как религия Любви, по сути своей, есть про-
тивоположность как иудаизму, так и словно бы восстанавливающему тот же самый иудаизм, по сути его, хоть и в несколько
иной форме, исламу –как религиям Власти и только Власти.
Только если в иудаизме власть, олицетворением которой
должен явиться мессия, есть власть богоизбранного народа, –
в соответствии с кровью, «семенем» его, народа, то в исламе –
этот момент, избранничество, всё же более «духовен» и связан
с тем, что к «избранному народу», обреченному властвовать
над другими «народами», «неверными», становится принадлежащим практически всякий, кто встал на путь «истинной веры»,
причем по «национальной принадлежности» он, неофит, может быть кем угодно; однако теперь, обратившись к «истинной
вере», он становится принадлежащим к «избранному народу»,
«господам».
264 265
И разумеется, власть «избранного народа» над другими народами есть и будет именно Власть: т.е. все прочие «народы» уже
будут не народы никакие, не будут иметь ни своего лица, будут
вообще «не люди», а рабы, сиречь – подавлены, напрочь.
Современные религиозные секты – феномены религиозной
гиперреальности.
Это пространства совершенной манипуляции.
С одной стороны, конечно, они, секты, есть коммерческие
организации; но с другой, и, наверное, наиболее важной – они
есть организации властные и политические.
Сектанты выглядят «религиозней» самого, казалось бы, исто-
вого религиозного человека (например, православного или ка-
толика); но религиозность их лишена главного – того аналога,
подобно которому необходимо возлюбить Бога: «Самое само»
человека, его «субъективность» (говоря словами Кьеркегора),
заменено, замещено здесь агрессивной, выдающей себя за эту
самую Самость, интроецированным Я (или, даже точнее, его
Вожделением Власти, «меоном») Вождя, Гуру секты, или одного
из «учителей» «высокой степени посвящения».
«Я» религиозного человека, действительно, должно быть
снято (как верно заметил тот же Кьеркегор), но отнюдь не под-
линная его Самость, т.е. Душа, «Субъективность». Она-то как раз
и утверждается, восстанавливается в религиозном человеке – в
единственной ее Возможности: в единичном ее отношении с
Абсолютом.
В секте же есть и остается одна лишь поверхность, гиперре-
альная поверхность, производящая разного рода «бдения», «экстазы» и «радения», сливающая «складку» сектанта с общей «раде-
ющей» массой, распластывающая его по единой их колышущейся поверхности. Под которой – сущая пустота («меон», «укон»).
«Гипердионисизм».
Может быть, оттого современное сектантское движение, особенно что касается так называемых тоталитарных и деструктивных сект, и получило своё особо пышное распространение в западной цивилизации, – цивилизации тысяч поверхностей и только
поверхностей. Цивилизации, ныне, манипуляции сознанием.
Сектантство – чуть ли ни идеальный тип этой властной манипуляции.
Наряду, может быть, разве что с реалити-шоу. Впрочем, оно,
сектантство, само и есть своеобразное «религиозное» реалити-
шоу; точнее – гиперреалити-шоу.
Впрочем, по сути, всякое реалити-шоу уже всегда есть имен-
но гиперреалити-шоу.
P.S. Для тоталитарной секты, как практически идеальной
модели воплощенной Власти (как «обобщающего влечения к
смерти»), «естественным» онтологически пределом и «идеалом»
является массовое самоубийство сектантов.
Фейербах учил, что «бог», представление о «боге», конститу-
ируется из отчужденной сущности человека.
Что касается меня, то для меня Бог – никакая не отчужденная моя сущность. Ведь что есть отчуждение? Это нечто бывшее
присущим мне, «созданное» лично мной, однако, объективируясь, теперь уже меня подавляющее, властвующее надо мной.
Что касается меня, то Бог, для меня, есть, напротив, именно
нечто освобождающее, чуть ли единственное, что дает свободу,
ее Возможность. Без Бога – я сплошной раб. А с Богом – я сво-
боден, по крайней мере имею возможность таковым быть, пре-
одолеть Страх, Власть.
Другое дело, что люди обыкновенно мыслят Бога как Госпо-
дина – оттого-то он для них, может быть, и есть отчужденная их
собственная сущность: всё не реализовавшееся, фрустрирован-
ное, не актуализировавшееся, «идеализированное» (и т.д.) в них.
И оттого они, подавленные в своей сущности, причем в сущнос-
ти, понимаемой как «желание власти» (!), проецируют эту свою
подавленность в мир фантазий, «трансцендентного»: в «бога»,
конституируя его подобным образом.
Я согласен, очень часто то, что люди мнят в качестве «бога», –
исполнено их собственной подавленностью, нереализованно-
стью, Страхом, которые, таким образом объективируясь, оборачиваются уже на них самих и – подавляют, властвуют над ними
в качестве некого трансцендентного, абсолютного Властителя,
Господина.
Но это же далеко не всегдашняя, хоть и широкораспростра-
ненная, вещь.
266 267
Понятие Бога, как Господина, действительно есть отчужде-
ние человеческой сущности – но сущности уже отчужденной,
тем самым дважды: как отчуждение, изначальное, первым ша-
гом, человека от самого себя, в самом себе – во властного субъ-
екта; а потом, нереализовавшись в этой своей отчужденной и,
уже, отчуждающей, сущности – отчуждается она, «сущность»,
и в «бога», – проецируя на него, «бога», вторым шагом, свою
собственную «первую» отчужденность; и она, эта, уже как «вто-
рая», отчужденность – подавляет, «возвращаясь», вторично, самого этого человека: уже как бы абсолютно, как «абсолютный
господин».
Отсюда же, такой отчужденный человек вполне может сказать: «если Бога нет, то всё позволено». Потому как он уже исходит из своего первичного мироощущения или, лучше сказать,
мироотношения – отношения подавления. Для такого человека,
«бог», его «мораль» есть то же самое подавление, – в рамках которого он и полагает и мир, и себя, и своего «бога» (как «госпо-
дина», «законника»).
Я бы, напротив, так сказал: «если Бог есть, то именно тогда
и только тогда всё позволено». Потому что именно при нали-
чии Бога человек вообще имеет хоть какие-то основания этого
своего «позволения», и уж тем более «позволения всего», имеет
возможность Свободы.
Нет Бога – нет свободы. По сути, иными словами, «не позволено» ничего. Что бы человек ни делал – он раб, он напрочь
подавлен необходимостью этого мира, не имеет выхода, трансценденции, свободы.
Слова «если Бога нет, то всё позволено» есть слова а) челове-
ка «этического» (Иван Карамазов), редуцирующего априори все
события к некоей общей системе ценностей, «всеобщности», и
б) есть слова человека, плохо сознающего свои онтологические
основания.
Повторюсь, я бы сказал иначе: «если Бога нет, то не позволено ничего». Подобно тому как ничего не «позволено» сугубой
марионетке, насквозь зависящей, в своих дерганиях, от держащих и дергающих ее «ниточек».
И обыкновенно бытующий перенос на «бога» роли кукловода-властителя – это и есть натуральное «отчуждение».
Христианская этика, если о таковой вообще можно говорить,
не есть этика каких-либо запрещений, не есть этика что-либо
запрещающая или, напротив, «позволяющая», она есть этика ос-
вобождающая человека от всякого подобного рода отчуждения
(«позволения», «подавления») – этика освобождения посредством любви.
Свобода и любовь, здесь, две стороны единой «неотчужден-
ной» «сущности» (Бога), его открытости человеку, а человека
ему (благодать).
P.S. Впрочем, если человек хотя бы задается вопросом о подобном вышеупомянутом «всё позволено» и «Боге», то это уже
говорит о не тотальной отчужденности такого человека, о проблесках в нем свободы, о поиске им ее, свободы, поиске Бога.
Попытаюсь резюмировать и развить вышеизложенные рас-
суждения.
В преодоление данной отчужденной (и отчуждающей) сущности («бога») обыкновенно предлагается (у Маркса, в частнос-
ти) соответствующим образом переустроить общество, дабы
человек забыл подавляющих его «богов» и обратился к истин-
ному «богу» – к себе, и стать самостоятельным творцом себя и
этого мира.
Действительно, я согласен, зачастую «бог» (представления
человека о нём), как я уже говорил выше, есть отчужденная
человеческая сущность, – и отнюдь не человек есть «образ и
подобие бога», а сам «бог» оказывается «образом и подобием»
человека, скроен человеком по современному его «образу и
подобию», – однако, во-первых, подобное подавление (отчуждение) имеет место тогда, когда, повторюсь, «бог» мыслится
как, прежде всего, господин: т.е. некий абсолютный господин
всех господ, возведенное в абсолют человеческое, ущемленное
и ущербное, вожделение властвовать. Человек, как властный
субъект, а) отчуждается в себе от своей подлинной сущности
(каковой бы та ни полагалась, и тем более понимаемой как «ансамбль общественных отношений»), становясь «властным субъектом», и, б) отчужденный подобным образом, отчуждается, как
властный субъект, в «бога», – создает представление о «боге» как
о Господине, причем наделяя его, «бога», и всеми прочими, уже
«хорошими», качествами: человек не реализовался в этой жизни,
268 269
особенно не реализовался как властный субъект, и вот оттого
и проецирует свои представления в трансцендентные горние
сферы; и впоследствии человек сам уже подавляется, отчужда-
ясь, своим «богом», и тем более подавляет, посредством этакого «бога», «образа бога», других.
И такой «бог», я полагаю, действительно и «достоин» и дол-
жен быть снят (говоря самыми «мягкими» словами); человек
отчуждается сам и пытается воспроизводить своё отчуждение в
других (через «бога»).
И во-вторых. Наклевывается вполне резонный и очевидный
вопрос: откуда в таком случае берутся все те «лучшие» челове-
ческие качества, которые он, человек, «идеализируя», переносит
в «божественный» «верх»? Лучшие, сугубо человеческие, качества, – любовь, например, честность и пр., – а не вышеупомянутая
жажда власти; те качества, которые извращает, подавляет и от-
чуждает жажда власти.
Неоткуда.
А они есть (аналогично – кантовский категорический импе-
ратив).
Может быть, даже сам антихристианский пафос того же
Фейербаха (или Ницше, не говоря уж о множественных русских
атеистах, – детях священников) и исходил из их действительного нравственного («кантовского») чувства, – как своеобразная
реакция на «религиозное», точнее, конечно, «квазирелигиозное» подавление в детстве, – и это подавление (так называемое
«воспитание», «схоластическое» «семейное насилие») порожда-
ло и порождает: а) вполне справедливый «бунт» и б) «эдипово»
отождествление данного подавления с образом «Бога», посредством которого, «бога», глупые, скажем так, взрослые, родители,
пытаются «воспитывать» ребенка; и – либо порождают у ребен-
ка (впоследствии – взрослого) расщепленный образ «бога», во-
первых, как Господина («подавляющего», «страшащего») и, во-
вторых, как носителя всех прочих «идеальных», «лучших» уже,
человеческих качеств, – полагая при этом одну «часть», «гос-
подство», как само отчуждение, а другую – «идеальное», – как
лучшие качества уже самого человека, «отчужденное»; или – ре-
бенок отождествляет эти качества, жажду власти и «лучшее-иде-
альное», и, подсознательно, производит различение уже внут-
ри этого, «шизоидно-параноидного», образа: «хорошая воля к
власти» и «дурная воля к власти», «хорошая любовь» и «плохая
любовь», «хороший Христос» и «плохой Христос» и т.д. (пусть и
не употребляя подобных понятий, но различение это, подспудно, прослеживается постоянно).
Впрочем, пусть образ «бога», со всеми его «лучшими», «идеальными», качествами есть сугубо отчужденное «человеческое».
Но отчего же тогда так и столь отчуждается человек? А оттого
(как оно решается в марксизме), что общество отнюдь не «пра-
вильно» устроено; и ежели будет иметь место вполне «правильная» система общественного устройства, то никаких таких проблем (отчуждения) не будет. Т.е. человек будет свободен, не по-
давлен. В себе для себя – т.е. для общества.
Однако если человек столь, тотально, в марксизме, зависим
от общества, общественной «формации» – конституирующей
его, человека, всякий раз то как «коммунистического» свобод-
ного человека, то как, извините, «г….» – то грош цена такому человеку; и он, человек, сделав какую-либо гадость, всегда может
«оправдаться» тем, что это не он виноват, а «общество» – это во-
первых; а во-вторых – элементарным становится переход к то-
тальной власти над обществом, а общества – над человеком (со
всей его «творческой сущностью»), переход вполне «логичный»
в рамках данной парадигмы*.
Впрочем, позволю себе маленькую ремарочку, если а) в марксистской парадигме мировосприятия – в коммунистическое
общество может войти лишь личность, обогащенная всем пре-
дыдущим культурным опытом человечества, а б) фрейдисты
учат, что человек подавлен самой этой «эдипической» культурой
и посему необходимо данное подавление снять, дабы освободить человека, его фрустрированные желания (а эти фрустрированные желания, кстати, впоследствии, отчуждаясь еще раз, и
есть то, что конституирует образ «Бога» («Отца», «Господина»)), –
то, извините, в таком случае фрейдомарксизм оказывается сугу-
бой провокацией и ничем более.
Однако вот если мы снимем все препоны и преграды нашей,
в трактовке фрейдомарксистов, «репрессивной культуры», то
ведь и завершит своё осуществление и какая-либо «сублимация»,
и «либидо» беспреградно польется во все стороны, и – наступит
конец какому-либо самосовершенствованию, самосозиданию
и «идеалу». Конец «коммунистическому обществу».
* См. аналогичное в моей книге «Дар Благородства», в главе «Топография утопий».
270 271
Иными словами, идеал марксизма и идеал фрейдизма (пусть,
может быть, и плохо осознаваемые самим их создателями) – это,
вообще-то противоположные «идеалы»; фрейдистский идеал –
бесконечная релаксация подавленного и вытесненного либидо
(а оно, в фрейдистской трактовке, уже всегда есть прежде всего
жажда обладания, а отнюдь не «чистое» желание); марксистский
идеал – творческое самосозидание человека (сублимированного!). Так что, право слово, фрейдомарксизм может быть лишь
либо провокацией, либо в лучшем случае недопониманием.
Однако, возвращаясь к «богу», как отчужденной человече-
ской сущности. Да, безусловно, в образе «бога» зачастую реа-
лизуется, «гиперкомпенсируясь», ущемленная человеческая
«сущность», – как ressentiment, – и зачастую только она, эта
подавленная (и сама, в свою очередь, подавляющая) отчужденная сущность и наполняет собой «чистую» форму «бога»,
своей «грязью». Однако позволю себе здесь такой тезис: Бог
как Любовь никак не может быть и конституироваться как «от-
чужденная сущность». Любовь – не может быть «отчужденной»
(русское слово «бог», кстати – от др.-инд. Bhaga – «любовь»,
«счастье», «благо», Bhagas – «одаряющий»; а власть – она только
«забирает», и оттого – отчуждена), она, любовь, никогда не по-
давляет; разве что «искажаясь» в форме фрейдовского либидо, –
которое, как я уже говорил, есть прежде всего желание обладания, а отнюдь не любовь, или же – в форме того, что у нас
обыкновенно называют словом «любовь»: т.е. желания власти,
сдобренного половым влечением.
Проблема отношения Церкви и государства.
Церковь, в современной культурной и властной парадигме,
разумеется, должна быть отделена от государства, – которое в
России, и для России, тем более есть сугубо внешнее, «чуждое»
образование.
Если Церковь соединить, в России, с «государством», то это
будет, в нынешних условиях, столь сильный удар «ниже пояса»
по самой Церкви, какой ей не нанесло даже, наверное, коммунистическое атеистическое гонение.
Поскольку если сделать православие в России сколь-нибудь официально привилегированной религией, то место сие
и структура станут сразу лакомым местечком для разного рода
карьеристов и жаждущих власти людей и людишек, – и, как следствие, закостенением действительно живого еще православия,
его неизбежным оттого отчуждением и формализацией (что
мы, впрочем, уже «проходили» после Петра, нанесшего свой
«синодальный» удар православию, может быть, даже больший,
чем советская эпоха гонений, которая, напротив, создала но-
вый сонм мучеников за веру, воистину ожививших и очистив-
ших своим подвигом было заформалиненный синодальный
«формуляр»).
С другой стороны, религиозные дела российское государс-
тво не имеет права пускать на «самотек». Т.е. «отделяться» от
них полностью.
Я полагаю, должно быть так: тезис отделения Церкви от госу-
дарства должен иметь место.
Однако тайно (и скромно, ненавязчиво!) российское «госу-
дарство» (если оно еще не окончательно обратилось в сущую
«антисистему» по отношению к самой России) обязано поддер-
живать православную церковь. Ибо Россия существует, пока
без православия. И само государство российское тогда как тако-
вое, потеряет всякий самостоятельный смысл.
Перестанет православная церковь быть в основании России
(сознательно или бессознательно, в душах) – не будет России.
В России имеет место множество религий и конфессий, и
все они должны мирно сосуществовать, но как только представители той или иной религии или конфессии пытаются агрес-
сивничать и подавлять других – государство само должно их
подавить.
Православие, по сути, не агрессивно – у русских нет той архетипической «воли к власти», каковая имеется у западных людей. Тот же Кюстин, к слову, представитель западной культуры и
носитель ее ментальности, приписывает, по аналогии с собой,
русским волю к мировому господству, ради которого, как он
пытается объяснять, они, русские, столь пожертвовали своей
личной свободой в угоду Государству. Хотя ничего нелепей, по
отношению к русским, нежели идея «мирового господства» –
вполне «западная» идея, – нельзя и придумать.
Итак, российское государство должно следовать тезису отделения Церкви от государства, но тайно и совсем ненавязчиво всё же поддерживать православие, – понимая, что без пра-
272 273
вославия само оно, русское государство, обращается в полную
не лепость.
Впрочем, что есть наше нынешнее правительство, как ни эта
самая нелепость?
Позволю себе один маленький пример к вышесказанному: в
СМИ, несколько лет назад, провизжала все уши информация о
том, что, дескать, неким журналистам удалось достать, какимито окольными и незаконными путями, странное «предписание»,
секретное, чуть ли не из сейфов федеральной канцелярии безо-
пасности, предписывающее несколько ограничивать деятельность католических миссионеров на территории России, – что
и возмутило репортеров: мол, нарушается «свобода слова», «совести» и пр.!
О манипуляционном мифе «свободы совести» я еще скажу*;
однако и подобная деятельность католиков, паче на фоне тог-
дашней активизации епархиальных интриг Ватикана, в вотчинах православия, есть вещь довольно-таки опасная не только для
православия, как, пусть и порядком измочаленного, но какогоникакого духовного хребта России, но опасная и сугубо «материально», политически, – поскольку католичество есть тот же ду-
ховный стержень романо-германской цивилизации; и насколько
человек становится католиком, пропитывается духом католическим, настолько он более не русский и не принадлежит России;
ибо «русский», как я уже говорил, это не столько «кровная» нация,
сколько принадлежность к особой культуре; русский – скорее,
если угодно, понятие не этническое, а суперэтническое.
Эпоха советского религиозного атеизма и материализма,
всевозможно вытравливавшая из людей православный дух и
традиции, значительно их выдавила, – чего стоит хотя бы ти-
пично быдловое, массовое поведение «народа» вослед между-
народным манипуляторам в эпоху последних «реформ», кои,
«реформы», столь «гладко», можно было провести лишь с людь-
ми, уже лишенными каких-либо корней, этоса, не говоря уж о
гражданском самосознании.
В последнем, кстати, коренится коренное противоречие
данных «демократических» «реформ»: в гражданском обществе, с сильно развитым личностным началом, оные «реформы»
никоим образом провести было бы невозможно; т.е. личность
* См. мою книгу «Дар Благородства», главы «Симулякр Свободы», «Мания манипуляции».
не позволила бы над собой подобным образом изгаляться, не
позволила бы превратить себя, окончательно, в массовое быдло,
тотально манипулируемое, как ныне.
Так вот, вышеупомянутый журналистский визг о том, что, де-
скать, притесняют католиков, – был сугубая провокация. Пос-
кольку (1) если это, «предписание», правда действительно существует, то оно должно существовать воистину тайно, – ибо,
на уровне личностного отношения, православный и католик, в
соответствии с евангельскими заповедями, есть любящие друг
друга братья, однако на уровне государственных образований –
они, сами того, может быть, и не подозревая, увы, есть потенци-
альные враги; и людям, которые на уровне своего общения, личного и чистого, – не стану сейчас, конечно, предполагать, что
всякий католик в действительности тайный агент Ватикана, –
есть любящие друг друга братья, не стоит знать, что там мерцает за их спинами, на уровне Власти, уровне, который подавля-
ющее большинство людей просто не в состоянии взять в толк,
ибо просто не в состоянии видеть Общее (!).
И если (2) какие-то журналисты, по глупости или нарочно,
выносят это «предписание» на суд «общественности», то они
просто совершают а) государственное преступление, подрывая основы, духовные и материальные, государства, и б) издеваются над людьми, ставя на порог конфронтации доселе мирно любивших друг друга, как единичные люди, православного
и католика. Паче в) при современной тотальной манипуляции
«общественным мнением» можно задать этому самому обывателю любое отношение к данному «предписанию» – от пол-
ного одобрения до истерического возмущения; впрочем, зная
направление ветра и «вкусы» «наших» СМИ, скорее возможно,
и сбывается последнее и всё это впоследствии легко выливает-
ся в новый межконфессиональный конфликт: люди вроде как
жили друг с другом доселе мирно и нормально, пока кто-то,
через газету или радио, провокационно не вспомнил, что пра-
вославные замышляют что-то против католиков, или армяне –
угнетают веками азербайджанцев на их же территории (или на-
оборот), а монголы когда-то завоевали Китай etc.
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется… –
писал Тютчев.
274 275
А им всё равно, манипуляторам, а тем более их телевизионным «попкам», через рты которых всё это проговаривается; они –
не люди, им наплевать, что, узнав об этом, может, даже и несуществующем (3) предписании, а только лишь, и скорее всего,
выдуманном самими манипуляторами, католик поссорился с
православным, азербайджанцы стали резать армян, осетины
схлестнулись с ингушами, а все прочие – с русскими, которые,
русские, виноваты, оказывается, только в том, что, в отличие от
цивилизованных и прагматичных европейцев, не уничтожали
покоренные народы на корню, а, на равных, воспринимали в
себя, и даже более того, кормили за свой счёт…
Впрочем, с другой стороны, если вся эта, с позволения сказать, «информация» (о «секретном» предписании относительно
католиков) не есть сугубая журналистская «утка», а действительно некий «секретный» чиновник «слил» ее, продал журналис-
там – то он, этот чиновник, мягко говоря, подлец; либо идиот;
в любом случае – предатель; впрочем, во всех трех случаях –
бедное наше государство, коли таких (дураков, прежде всего!)
берет себе на службу.
…Но нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать…
Дело еще и в том, что манипуляторы зачастую прекрасно
знают, «как» (!) отзовется их слово, как оно аукнется и сколько
крови прольется из их пустых, казалось бы, слов и болтовни. У
журналистов иных, не говоря уж об их Хозяевах, руки в крови
похлеще, чем у завзятых террористов, – кстати, тоже созданных
и информационно вскармливаемых этими самыми манипуля-
торами и их «попками», журналистами.
Впрочем, какое там «сочувствие», ежели речь идет о «свободе
слова»?!
И, господа, ужели в раскрученной «свободе слова» не мая-
чит тот же силуэт Великого Инквизитора, – та же всегдашняя
тоска и мука: кому бы поклониться, кому препоручить свою
свободу, свободу мысли: она невыносима и мучительна. Да
вот он, пожалуйста, кому: «свободному слову». Тем более чужому, отчужденному. И в этих словах, дискурсах, казалось бы
невинной, но столь взрывоопасной по сути, болтовне – концентрируется Власть. Власть над умами – власть зачастую бо-
лее тотальная и глубокая, нежели тривиальные наручники и
клетка.
Может быть, когда человеку стала совсем уж невыносима
свобода мысли, он и придумал «свободу слова» (в ее современ-
ном виде).
Чтобы заговорить мысль, заглушить, потопить под мишурой
слов, «мнений».
И снова сколь прав Тютчев:
Печати русской доброхоты,
Как всеми вами, господа,
Тошнит ее, – да вот беда,
Что дело не дойдет до рвоты…
P.S. То как, действительно, в русской культуре (государстве)
может устанавливаться взаимоотношение Церкви и государства,
наверное, лучше всего выразил И. Солоневич: «государство под-
чинено церкви, а церковь – государству». Не господство одного
над другим, – государства над Церковью или Церкви над государ-
ством, – но – подчинение одного другому, взаимоподчинение.
Это очень тонкий и важный нюанс, характеризующий специфику культурных отношений русского человека. Это в фаустовской культуре – власть, господство одного над другим; в
русской – взаимность; а даже если говорить «подчинение», то
и «подчинение» здесь будет отнюдь не в западном смысле, –
смысле подавленного состояния, – а – прежде всего служением, возвышающим соподчинением (если, конечно, говорить об
исконной культуре, а не о том, что имеет место в последующей
псевдоморфозе).
Мы вообще весьма вляпались в фаустовский дискурс, специ-
фика которого, налагаемая на русскую действительность, как
коверкает саму эту действительность, так и лишает нас возможности сколь-нибудь адекватного ее постижения; не говоря уж
о ее «улучшении», самовоспитании. И как только мы начинаем
по глупой и слепой выучке использовать этот дискурс, пытаясь
трактовать русскую действительность – мы порождаем, прежде
всего у самих себя, призраки и химеры.
Повторяю, это совершенно иная модель отношения к миру
и «окультуривания» этого мира, я бы даже сказал: на Западе,
276 277
в фаустовском дискурсе, весь этот мир превращается в «картину
мира», в объект, – та же «западная» «наука» есть исключительное порождение западной цивилизации, обратившей природу
в объект, т.е. а) в то, что можно «пытать», и б) в сугубый «механизм» и т.д., – в русской же культуре вообще нет того, что можно
было бы назвать «картиной мира», кстати.
Может быть, протестантские секты и послужили в определенной степени прообразом того, что ныне распространилось
как массовая манипуляция сознанием на Западе.
Моральная строгость секты воспитывала определенную
стереотипическую юридическую модель поведения – точнее,
вырабатывала определенное отношение к подобного рода ус-
тановлениям: правовому государству. А правовое государство –
это торжество юридической софистики и не имеющих никакого отношения к нравственности индивидуальных «интересов»
и их атомарных столкновений в создаваемых для этого особо
настроенных симулятивных («рыночных») пространствах.
Множественность протестантских сект – создавала иллюзию выбора, религиозной «свободы совести»; а выбрав – субъ-
ект оказывался всё в той же практически тотально манипулиру-
ющей системе.
Православная, к слову, модель поведения много мягче, я бы
сказал, «душевнее»; и православие, в этом смысле не может вы-
работать привычку «быть манипулируемым», невозможность
не быть манипулируемым, столь свойственную современному
западному человеку, столь уже «естественную» для него.
В том, что называется «религией», как и в культуре, и в традиции, в определенной степени присутствует и «власть»; в религии есть момент веры, мистического переживания единичного
отношения с Богом, любви, священного трепета, т.е. момент
свободы, освобождения, и в то же время – это мистическое пе-
реживание «оседает», «застывает» в определенный культ; культ,
как хорошо определил Бердяев, есть объективация мистических переживаний человека; культ, подобным образом «объ-
ективированный», представляет собой специфический путь,
«направляющую» религиозного опыта, есть та символическая
структура, которая позволяет подводить человека к тому внут-
реннему опыту и тем катартическим мистическим пережива-
ниям, которых у него, может быть даже, доселе и не было, или,
ежели были, обретать их всякий раз заново, как впервые; но в
то же время эта структура может являться и как знаковая (в от-
личие от символической), т.е. «однозначной» и «работающей»
уже как «власть», «подавление», а отнюдь не как ненавязчивая
«направляющая» к подлинному духовному религиозному опыту.
Подобный, «подавляющий», момент в религии, возможно, тоже
необходим, дабы подавлять то и дело расширяющийся и рву-
щийся во все стороны человеческий меон (укон), в виде вожде-
лений и прочих «соблазнов».
В здоровой, живой религии этот момент, момент власти, сведен к необходимому минимуму – он лишь действительно служит исключительно ограждению человека от «флуктуаций» его
внутреннего меона, дабы оные не «уводили» верующего в различного рода «прелести» и «соблазны», прежде всего «духовные»,
чтобы он, человек, держал высокую планку своей религии, –
например, что касается христианства, ограждает его от того,
чтобы он, этот наивный человек, не впадал в настоящее духов-
ное рабство: в разного рода «оккультизмы», «магию», «суеверия».
А магию – как тотально рабское (властное) мировоззрение,
предполагающее и богов и людей подчиняющимися разного
рода магическим манипуляциям (основанным на принципах
«метафоры» и «метонимии»*) и аналогичным «законам», – надо
чётко отличать от религии как веры в «трансцендентного» сво-
бодного бога, который выше всех «законов» и манипуляций, и
вследствие этого и человек полагается, в возможности, аналогично свободным.
Можно, конечно, сказать, что в современных религиях, в том
числе и в христианстве, присутствуют и магические моменты
(моменты «властные») – но моменты эти, как я уже выше гово-
рил, служат именно для того, чтобы создавать и «удерживать»,
если угодно, определенное «материальное» «тело» религии
(веры), – служат своего рода «якорем» духа в эмпирическом
мире. И тут есть два оправдывающих, как мне кажется, нюанса
подобной «магической» «властной» религиозной «вещественности»: во-первых, эта «магия» не столь уж и «магия»; действи-
* См. подробнее об этом в моей книге «Дар Благородства», главу о магии и мифологии.
278 279
тельно, исполняющий обряд священник вроде как ничего от-
личного от мага, манипулирующего телами-знаками, не делает,
однако то, что осуществляет священник (христианский), осно-
вывается отнюдь не на магических законах (принципах «реальности» «метафоры» и «метонимии»), а на вере в Божественную
благодать, которая осуществляет, символически, например, то
же обращение воды в кровь Христову, – эта благодать нисходит благодаря вере священника, или, ежели тот не верит, а служит просто «чиновником», исполняющий обряд, нисходит она
по вере прихожан, а ежели и они не есть люди действительно
верующие, то – благодаря божественной милости к людям; и
второй нюанс, – как получается, если вдруг «убрать» из религии
подобные вроде как «магические» моменты, положив их «суевериями», как, например, то произошло в протестантизме, то в от-
сутствии подобных вещественных составляющих культа, сама
религия отчего-то быстро обращается в пшик и «испаряется»,
вымирает, «улетучивается».
Хотя, замечу, православие, например, много менее властно,
нежели тот же протестантизм, различные протестантские секты и толки, и, видимо, вообще «властность» религии определяется не столько ее структурой, культом, сколько в значительной
степени людьми, наполняющими ее собой, и ежели они есть
весьма властные субъекты – то и религия будет эта в большей
степени уже не «верой», а «властью»; то же и с традициями: ка-
ковы бы традиции ни были, если люди, наполняющие их собой,
есть люди «власти», терзаемые комплексом неполноценности
и специфически активно проецирующими и «актуализирую-
щими» свой внутренний меон, – то и традиции эти, повторюсь,
сколь бы они, например, ни были «мягки» и вроде как «демократичны», будут весьма подавляющими; точнее сказать: это люди,
властные субъекты, будут использовать традиции (как и рели-
гию) в качестве инструмента утоления своего комплекса непол-
ноценности, ressentiment-а, своей жажды власти.
Еще раз повторяю, властный момент, который так или ина-
че присутствует в религиях, служит, должен служить, сугубо по-
давлению (и оттого весьма избирательному, тонкому и умному,
Управляющему) чрезмерничающих властных вожделений и
соблазнов, служить ограждению человека от того, прежде всего,
чтобы он не впадал в еще пущее, нежели он пребывает ныне, в
себе для себя, рабство (магию, оккультизм и т.д.). Если же «вла-
стный» момент в религиях становится «больше», чем вышеука-
занный и самоцелью, то можно говорить об определенном вырождении этой религии, ее отчуждении от своей соб ственной
сущности (не говоря уж о людях, в корне отчужденных, стре-
мящихся к власти, используя, в этом стремлении, ту или иную
«религию»).
Могут, конечно, возразить мне и сказать, что вот ислам –
ведь религия, но весь практически построен на страхе и власти (в Коране страх и угроза наказания за то или иное – через
строку)? Я скажу: да, действительно, ислам есть религия в том
плане, что предполагает наличие Бога (Аллаха), который выше
всех «законов» и магических манипуляций; однако, право слово,
«магический», «властный» элемент в этом изначально действительно религиозном мировоззрении присутствует в явно чрез-
мерном виде, зачастую просто заглушая и подавляя первичное
чистое трансцендентное божественное откровение и представ-
ление о Боге. Впрочем, недаром, наверное, тот же Шпенглер
называет арабскую (мусульманскую) культуру магической, – и,
может быть, когда ислам возникал, а возникал он на основании
учения христианских, иудео-христианских антитринитарных
сект и ересей (Павла Самосатского, савеллианства, евионитов и
пр.), то это зёрнышко высокого представления о Боге и откро-
вение о нём, увы, кануло и утонуло в увыйном болоте всеохват-
ной «магии» и практически тотальной «власти».
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]