Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
Только тем разве что, кто «выиграл» в данный (в предыдущий)
момент. В политической игротеке выигрывает тот, кто навяжет
свои правила другим, и те, другие, дурачки, будут «играть» по его
(например, называемым «общечеловеческими») правилам. А кто
«хочет» проигрывать – пусть играет по чужим (его) правилам.
В романе Г. Негина «Бледная» есть два тонких момента, отно-
сящихся к вышеуказанной проблеме: первый – это очень вер-
ное размышление о том, что, вступив в конфликт с малой груп-
пой шпаны, ты заведомо проигрываешь – себя! – ежели станешь
играть, например драться, по их правилам, – ты проиграешь
априори, потому как примешь их правила и тем самым вывер-
нешь свою сущность, уподобишься им, т.е. их власти (здесь пра-
вила именно – «власти», поскольку, прежде всего, «правила» эти
подавляют, подавляют твою Игру); и не важно уже будет, кто
победит в споре, в драке, раз ты принял их правила – ты заве-
домо проиграл. Твоя сущность (Игра) отчуждилась (избыток
«обернулся» недостатком).
И второй: диалог и различного рода игры главного героя с
олигархом Никифоровичем, манипулирующим отечествен-
ным политическим процессом; он, олигарх, задает определен-
ные правила отечественному политическому ристалищу и, сле-
довательно, заведомо держит это «игрище» и обречен в нём на
победу. Хотя, что любопытно и вполне углубляет взгляд автора,
сам «закулисный» олигарх а) существует уже сугубо виртуально,
во множестве своих копий, и б) именно играет, т.е. получает
удовольствие от самого процесса, а результат ему уже вроде как
и не важен: пусть за «результат» (за «власть»), за его иллюзию,
грызут друг другу глотки те, кто на виду (правительство, депутаты, бандиты и пр.).
«Это ведь только мы с вами знаем, что мы играем без правил,
а все остальные, т.е. те, кем играют, они-то думают, что эта игра
подчиняется неким, кем-то установленным заранее, правилам,
они видят в ней некий смысл, иные и смысл жизни…» /16/
Власть – это вовсе не власть предавать смерти, а как раз наоборот –
власть оставлять жизнь рабу, который не имеет права ее отдать…
Изымая раба из смерти, господин изымает его и из оборота символического имущества; это и есть насилие, которому он его подвергает, обрекая его служить рабочей силой. Это и есть тайна власти.
Труд… является одним из возможных воплощений этой структуры
власти, т.е. структуры смерти… Власть – это отсроченная смерть…
Труд есть заторможенное вожделение, задержанное исчезновение,
он образует…
Деспот и раб равно несвободны. В общине личность добровольно
отрешается от себя, от деспотизма, произвола и, следовательно, от рабства
и приобретает свободу. Свободу в духе и любви, в Боге…
Домарки о рабе и господине
егелевская диалектика «раба и господина»
Г
действительно блестяща; по своим выводам
и интуиции; однако в своих путях и нюансах – она вполне в плену нелепостей и стандартных стереотипов, «фаустовских» установок.
1. Нелепо само принципиальное различение
«раба» и «господина». По-моему, между рабом и
господином, в подавляющем большинстве случаев,
нет принципиального различия; господин, тот, кто
обыкновенно является господином, по моему опыту и убеждению, – это тот же раб, но раб, который
в некоей конкретной ситуации оказался сильнее и
ловчее некоего другого раба, которого, оказавшегося слабее в данной ситуации, здесь и теперь, поставил на грань жизни и смерти, где, на этой грани,
этому, бывшему потенциальному, рабу открылся
его «животный» страх, страх смерти («инстинкт
самосохранения»), и он, раб, действительно всецело испугался («вострепетал в своем существе»)
и – сдался на милость победителя, дабы сохранить
свою жизнь.
Рабом, актуальным, если угодно, становится
здесь тот, кто почувствовал сей всепоглощающий
страх, страх «экзистенциальный», попав в своего рода «экзистенциальную ситуацию». И за-ради
Ж. Бодрийяр
Г. Гегель
К.С. Аксаков
123
жизни стал рабом, «выбрал» рабство». Хотя, по сути, ежели страх
всепоглощающ, никакого выбора тут уже нет. Тот же, кто в силу
данной ситуации, ситуации Борьбы, оказался господином, – стал
таковым, господином, исключительно в силу сложившейся ситуации, и попадись у него на пути более сильный, тот, кто бы победил его, «господина», в Борьбе, поставил на грань жизни и смерти, на колени на этой грани, тот бы и стал господином, а наш нынешний состоявшийся «господин» – стал бы тем же рабом.
У раба и господина нет принципиального, качественного, отличия; их различие исключительно, здесь, «количественное», –
кто окажется сильнее, здесь и теперь, тот и будет, вполне по-гераклитовски, или «господином» или «рабом», или «богом» или
«человеком».
Впрочем, однако, с другой стороны, возможно и иногда, тот,
кого Гегель называет «господином», есть тот, кого Гумилев, с вышеприведенными оговорками, называет «пассионарием», – т.е.
человеком, способным к целенаправленному сверхнапряжению и преодолению «инстинкта самосохранения»; разумеется, преодоление это – чаще несознательно; просто «страсть»
(воля, ярость) подобного человека столь высока, что в порыве
своем он преодолевает, «снимает», «непосредственно», в себе
«ин стинкт самосохранения» («природный», «животный», по Гегелю), и это снятие выводит его, пассионария, на уровень уже
чисто Человеческого – Риска, ставки жизни на кон, способности умереть за нечто, за некую Идею.
Эта Идея, то, за что подобный человек может умереть, «сверхнапрячься», может быть совершенно различной: такой человек
может умереть за Родину, за Победу саму по себе, за Веру, за Свободу, за Принцип и т.п., по Гумилеву; Гегель же, отчего-то, впрочем, вполне в соответствии с фаустовской установкой, сводит
всю проблематику подобного человеческого самоубийственного высокого самоопределения – к дихотомии единичного
«господства и рабства», тривиальной единичной «воли к власти»: господин в битве победил раба и сделал того действительно рабом, а сам остался господином (а отнюдь не сделался таковым, как то может показаться при первом прочтении Гегеля),
разве что только ещежды доказал (заставил «признать») свою
господскую сущность.
«Господин» и «раб» у Гегеля, получается, есть некоторые, если
угодно, «априорные» «онтологические сущности»: господин,
будучи уже господином априори (понеже умер бы, но не стал
рабом), поставил свою жизнь на кон и, победив раба, только
лишний раз осуществился действительно как господин. Однако, как я писал выше, очевидно, что попадись такому «господину» «господин» еще более сильный и искушенный в битвах –
он, наш «господин», будет «отрицательно» «снят», ставши сам в
свою очередь рабом, а господином его станет его полный аналог только более сильный и искушенный в битвах, поставив
«нашего» «господина» на грань жизни и смерти.
И тут, чтобы наш господин сознательно выбрал смерть (а не
«вострепетал всецело») нужны, видимо, две вещи: высокая пассионарность и аристократическая этика. Этика, по выражению
Ницше, «господ», – предполагающая не только способность
оказаться сильнее и искуснее в битве в данный конкретный
момент, но и способность (что много важнее), даже проиграв
битву, не стать рабом, а – умереть, биться до действительного
конца: за Победу, за Свободу, за Идею, за Честь и пр. Это, если
угодно, пассионарная этика.
Говоря о свободном человеке, мы говорим о человеке силь-
ном, сильном духом прежде всего, и тем самым в корне отличающемся от раба, поскольку он, такой человек, преодолел, «осознал», свой страх; говоря же о человеке властном, «господине», мы
говорим о человеке, который ничем принципиально от раба не
отличается и не исповедует, и не может исповедовать никакой
такой аристократической этики – потому как, в принципе, есть
раб, т.е. напрочь определяемое подспудным страхом существо,
которое, пока по крайней мере, не осознает подобного рода
этос («аристократический»), не может его осознать.
И с другой стороны, он может это сделать, осознать и придерживаться данного этоса, лишь будучи в значительной степени пассионарным, – но это уже особая статья: пассионарий
есть человек с избыточной, потенциально по крайней мере,
«энергетикой», «яростью», захлестывающей его «животный»
«инстинкт самосохранения», выводящей такого человека на
уровень возможного самосозидания, т.е. на уже действительно
«человеческий» уровень.
Господин же ни на что подобное (самосозидание), как таковой, как человек нацеленный на господство (как, впрочем, говорит о том же и Гегель), принципиально не способен, – он, господин, во-первых, есть воплощение «воли к власти», т.е. к подав-
124 125
лению других, к «бытию ниже себя самого», к подавлению рабов
и своего неизбывного страха перед этими рабами, непрестанно
и неустанно терзающего его, господина, а отнюдь никакая он,
господин, не «воля к силе», к «самосозиданию»; и во-вторых,
господин есть всего лишь «сознание», но никак не «самосознание» (вопреки Гегелю), ибо будь у господина хоть искорка самосознания, он никогда бы не был бы уже «господином»; господин
всецело находится, если говорить в понятиях Гегеля, на уровне
«сознания», он действительно не рефлексивен; какая-либо рефлексия моментально убила бы его как господина (как убила эта
маленькая искорка рефлексии доселе «чистого» «нерефлексивного» «господина» Иудушку Головлева на могиле «маменьки»); какая-либо искорка рефлексии, и по Гегелю, оказывается возможной лишь у раба – высекаясь в теснине деятельности, труда, –
но никак не у «господина».
Человеческое Я, которое может быть выражено как «сознание» или актуализировано как «самосознание», простое отрицание и отрицание двойное, совместно и тесно переплетено со
Страхом; нет Я (сознания, духа) – нет Страха (страсти, страдания); чем больше Я – тем больше Страха; Я – своего рода вознесение человека над «природной» бездной, и чем ты выше – тем
сильнее «головокружение»: осознаваемое или совершенно неосознаваемое; самосознание, Я, обращенное на себя (и постоянно преодолевающее себя!), есть в то же время преодоление
этого Страха, путь преодоления Страха; насколько человек преодолел Страх, настолько он действительно стал человеком (свободным); однако тот, кто вообще не знает и не знал Страха –
впрочем, таковых среди людей нет и просто быть не может, а
могут лишь быть «количественные» вариации, – тот и не может
конституироваться как человек: ему нечего преодолевать, впрочем, как и нечем: нет Я. Так вот, господин есть Я, находящееся
на уровне «сознания» («отрицания»), и его Страх, всеобъемлющий и подспудный, «Страх Господина», полностью определяет,
поскольку не встречает никакого внутреннего сопротивления,
всю деятельность этого господина, толкает его на подавление
(уничтожение, отрицание) других, проецируя на них свою «отрицательность» («меон», «укон»).
И когда господин вступает в борьбу с другим (будущим рабом), он, господин, тотально определен в этой борьбе своим
Страхом, и оба они – господин и его соперник, – в сущности, в
своей простой сущности, являются рабами, рабами своего собственного Страха, и если один из них, в ходе и в пылу этой борьбу, ставит другого на грань актуализации этого подспудного, но
тотального Страха, то он, ставящий, ничем принципиально,
повторюсь, не отличается от поставленного, а отличается только тем, что не стал никем поставленным на эту грань; раб был
поставлен на эту «экзистенциальную» грань, его Страх актуализировался, высвободился, выплеснулся во всё его, раба, существо, обнажил его Я, и теперь он, раб, с «высвободившимся» своим
страхом, – случается своего рода «катарсис» раба, – оказывается впоследствии хотя бы в возможности столь «катартично»
освободившись от своего подспудного и тотального Страха,
способным к некоторому самосознанию (отсюда, по Гегелю, –
стоицизм, скептицизм, христианство). В то время как господин,
будучи заскорузл и застрявш напрочь в своем Страхе, не будучи поставлен на экзистенциальную грань жизни и смерти, ни
на что подобное (самосознание) оказывается не способен и не
развивается, схваченный, скованный своим страхом («волей к
власти», своим «господством»).
И может быть, единственный метод лечения подобного тотального «господского» страха – это еще более сильный господин, который выбьет из «нашего» «господина» его «комплекс
неполноценности», его великий Страх – его Господина. Такая
вот «терапия».
Кстати, то великое Вожделение, Begierde господина, всепог-
лощающее господское желание власти над желаниями других –
действительно есть сугубо человеческое желание, поскольку
проистекает из столь «слишком человеческой» вещи, как сей
тотальный (шизоидно-параноидный) Страх (во многом – «подступивший к горлу» в «шизоидно-параноидной» стадии развития ребенка). Никаких таких желаний-вожделений у животных
не наблюдается и наблюдаться не может; это чисто человеческое Желание – желание власти, власти над желаниями других;
сиречь – подавление других, их «желаний», – до чисто «животного», «вещного» их, «Других», состояния, т.е. до рабов.
Впрочем, по Гегелю, и довольно справедливо, если человек, который «выбрал» рабство, пошел на поводу у «природы»,
«инстинкта самосохранения», то он сам, значит, поставил себя
(точнее, конечно, был поставлен своим вырвавшимся Страхом) на подобные «животные» «колени», и, значит, с ним, с та-
126 127
ким человеком, теперь вполне можно обращаться как с животным («рабом»). И на этом, к слову, основывается своя правда
известного аристотелевского тезиса (вполне, кстати, созвучного здесь гегелевской диалектике «раба и господина») о том,
что раб есть, значит, раб «по природе», поскольку предпочел
рабство смерти.
Впрочем, у него, такого человека, повторюсь справедливости ради, и выбора-то никакого особенного «человеческого» не
было: в любом случае ему «выпадало» «не быть»: либо умереть,
либо стать рабом. Другое дело: как умереть: человеком или («отсроченно») рабом (уже не «человеком»).
2. Первый вопрос, который тут же поражает, наверное, всякого вдумчивого читателя при прикосновении к гегелевской
диалектике раба и господина – это вопрос: а почему, собственно, Другой должен быть снят?
Во-первых, если господин есть «самосознание», то ему нет и
не должно быть никакого подобного дела до Другого; разумеется, до тех пор, пока этот другой сам не посягнет на данное «самосознание», на него; но этот Другой, Другой-господин, тоже
если он есть «самосознание», то ему, извините, какое дело до
«нашего» господина, а? Это первое.
И это «первое» у Гегеля никак не раскрывается, не разрешается, а дается как нечто «априорное», – т.е. вполне опять-таки в
соответствии с фаустовским культурным прафеноменом «воли
к власти» (как для русского было бы – «вольницей»).
Я же разрешаю и раскрываю эту «априорность», это априорное Вожделение – как неизбывный, неосознаваемый Страх, тиранящий несчастного тирана («господина»); и господин этот,
конечно, не есть тогда какое-либо «самосознание» (это Гегель –
может быть, «самосознание», и он, как «самосознание», вряд
ли уже вступит, «непосредственно», в битву насмерть с первым
попавшимся в коридорах университета «Шеллингом»; а гегелевский «господин» – обязательно, если следовать гегелевской
логике, вступит, и вступит именно постольку, поскольку не есть
хоть сколько-нибудь «самосознание»), господин не есть, точно
говоря, никакое «само-», а есть нечто обратное этому «само-»;
впрочем, и сам Гегель, как вопреки себе, очень верно говорит
о том, что сущность господства противоположна тому, чем оно
хотело бы быть, – т.е. быть действительным самостоянием, самосознанием. А настоящее самосознание, худо-бедно, как ока-
зывается, впоследствии, может обрести лишь раб, рефлектируя
над собой, пребыв некогда на экзистенциальной грани жизни;
и действительно, Гегель прав: кто не был на этой грани, тот не
может называть себя действительно свободным; господин – не
был (не нашлось другого господина, боле сильного, который
бы поставил его на эту грань), – и еще и поэтому он, господин,
не может быть назван «свободным».
И второй «щекотливый» момент – пресловутое «признание»
(«Самосознание есть в себе для себя потому, что оно есть в себе
для себя для некоторого другого, т.е. оно есть только как нечто
признанное…» /6/).
Опять же: если я «самосознание» – я не нуждаюсь, причем
столь ужасно, вплоть до смертоубийства, в «признании»; гегелевский «господин» – напротив, катастрофически нуждается;
для него «признание» – семиотическая власть над другими,
установление себя как персонифицированного Закона, этакого «грифеля», незримо (или даже зримо) пишущего собой свои
законы на телах и душах (желаниях) других, – есть «главное»,
практически «всё» (Кожев, кстати, пишет о том, что человек,
для Гегеля, и есть это самое «Желание признания» /14/); и тем
самым господин есть, как изначально, по сути своей, раб этих
всех Других, «Признающих».
Господин желает растечься, распространиться (распространить свой внутренний «меон», Страх) на всё окружающее, всех,
каждого, кто попадает в сферу его существования, горизонта его
бытия. И в этом смысле он, господин, не «обладает индивидуальностью» – он «дионисичен», он, страдая собственным Я (сознанием), хочет забыться, «эгоистически» (sic!) стереть это Я, –
терзаемое изнутри его неизбывным Великим Страхом, – в подавлении всех других, доведения их, подсознательно, до своего
состояния, состояния внутреннего «ничто», зияющего ничтожества («раба»): овладеть их, других, вожделениями (страхами!),
«семиотизируя» их собой (создавая из них фетиш, скрывающий
зияние своего собственного Страха!).
И как изнанка и апогей этакой «семиотизации» – вожделенное его «признание» другими.
Только вот не выйдет в таком случае ничего: «признают-то»
его, как справедливо замечает и Гегель, рабы – т.е. не обладающие никаким самостоянием, паче в глазах господина, люди,
людишки; более того – не долженствующие, в глазах господи-
128 129
на, ничем подобным (самостоянием) обладать; и в таком случае признание-то это будет – его же, господина, собственной
проекцией, фикцией, спроецированной, подавляюще, на других, рабов, подавив их, рабов, до рабов, и теперь – отраженной
вновь на него, господина.
Иными словами, он, господин, заставляя рабов признать себя
как господина, только «признает» сам себя, «творит» свой собственный «идол», – и не достигает вожделенной цели. И вновь
замыкается напрочь в себе – в своем неизбывном подспудном
Страхе. Страхе Других. Окруженный тьмой собственных обманок. В пучине своего Рабства.
Когда люди обычно говорят о «власти», они имеют в виду –
именно «подавление». Возьмите практически любой текст и замените там слово «власть» на «подавление» – и ничего зачастую
не изменится, по сути.
Впрочем, оговорюсь, подобное произойдет не совсем всегда оттого, что слово «власть», в общеупотребительном смысле,
всё же несколько шире, нежели «подавление», и люди, говоря о
власти, говорят и о таких вещах, которые я обозначаю понятием
«Управления», – однако это, «власть» и «Управление», есть вещи
совершенно (онтологически!) противоположные; впрочем, всё
же люди, говоря о «власти», говорят чаще именно о «подавлении» – сами того не сознавая. Управление-то действительное
встречается много реже.
Что прежде всего имеют в виду люди, говоря о «власти»? –
они имеют в виду «наведение» порядка, или «тоталитарный режим», или просто «государственную власть» и т.п. Я же прежде
всего хочу сказать о власти не как о «всеобщем», а – о «единичном», о единичных ее проявлениях, из которых сослагается ее
«всеобщее».
Что имеют в виду, например, люди, когда говорят о «власти» как о «наведении порядка»? – они имеют в виду подавление людской меоничности, плеонексии вожделений и прочей
грязи. Понимая власть «положительно». Я же ее, «власть», даже
в этом «положительном» ее ракурсе, вынужден, для себя, понимать отрицательно. Да, власть – подавление этой людской меоничности. И вся проблема здесь в том, что те же самые неконтролируемые деструктивные вожделения человека зачастую не
могут быть «подавлены» никак иначе, кроме как посредством
того же меона: «властью».
Либо – нечто подобное осуществляется посредством Бытия,
разума, – и я тогда называю этот процесс Управлением; однако
последнее возможно лишь в том случае, когда есть соответствующие возможности: как у того, кто «властвует» (в данном случае –
Управляет), так и у подвластных (Управляемых); что касается
Управляющего – то это, прежде всего, его способность управлять собой, от коей и берет исток его действительная способность Управлять; а что касается управляемых – то это та же их,
разумная, способность управления собой. Выстраивается цепочка: Разум – Разум (Логос – Логос). И ежели нет хотя бы одного из необходимых тут звеньев – нет и не может быть никакого
тут Управления, а только, увы, «власть». И Управляющий, увы,
волей-неволей, вынужден ею (используя ее «методы», но не по
сути) пользоваться.
Впрочем, «власть», как таковая, использование ее, есть, для
Управления, последнее и крайнее средство, крайне нежелательное, завсегда напоминающее самому Управлению о том, что
оно несовершенно и, пусть и вынужденно, использует «власть»,
«подавление», – впрочем, подобная «самокритика» есть хороший стимул для саморазвития настоящего Управленца.
Вожделения надлежит не подавлять, но управлять ими. У нас
же обычно – только подавляют. Это проще. Однако, полагаю, не
лучше.
Насколько человек «подавлен», настолько он умален в своем
бытии, лишен некоторых его Возможностей; насколько «конструктивно» перенаправлены его вожделения, настолько он
прирос в своем бытии, актуализировал его (в то время как будучи неуправляемым, сам по себе, он бы только погряз в своем
меоне, бездарно умалив собственное бытие, его возможности).
Впрочем, понимание власти как «подавления» есть понимание, скорее, с точки зрения подвластного человека, ощущающего чужую власть на себе, – а не столько есть понимание ее,
власти, человеком властвующим, который никакого «подавления» в данный момент не испытывает, не ощущает. Однако, как
мне кажется, взгляд с точки зрения человека подвластного, подавленного, в данном случае более «объективен»: ибо он, такой
человек, подавленный, «раб», хоть как-то сознает себя, в этой
ситуации, в отличие от человека властвующего, себя здесь дей-
130 131
ствительно никак не сознающего. Об этом очень хорошо говорит, кстати, Гегель: «…рабство в своем осуществлении становится противоположностью тому, что оно есть непосредственно;
оно как оттесненное обратно в себя сознание уйдет в себя и обратится к истинной самостоятельности» /6/.
Право слово, гегелевская диалектика раба и господина – гениальна. Однако ещежды позволю себе заметить о некоторых
ее «нелепостях».
«Самосознание есть в себе для себя потому, что оно есть в
себе для себя для некоторого другого, т.е. оно есть только как
нечто признанное… Понятие этого еще единства в его удвоении…» /6/
Первый момент – очевиден: я конституируюсь как Другой,
а Другой – как я; я, полагая в Другом Другого, другое Я, раскрываю своё Я; одного нет без другого; я понимаю другого, лишь настолько, насколько понимаю себя; и я понимаю себя настолько,
насколько понимаю другого; даже если этот «другой» – во мне;
однако у Гегеля, оказывается, вся эта онтологическая феноменология основывается, как я уже замечал выше, на… «признании».
Т.е. чем-то именно «внешнем», причем тотально внешнем.
Кожев в лекциях о Гегеле тоже так и пишет: «всякое человеческое желание, порождающее самосознание и человечность,
сводится к желанию признания… человек человечен только в
той мере, в какой он хочет навязать себя другому человеку, заставить его признать себя… он весь – «вне себя»…» /14/. Лично
меня так и подпирало прочесть в этой фразе: «…в той мере, в какой он не хочет навязать себя другому…»*
Лично мне, не могу не повториться, представляется, что
само «признание» есть нечто вторичное, даже побочное, отчужденное и отчуждающее, – Я, как Самость, конституируется, в
себе для себя, без какого-либо «признания»; признание само по
себе – лишь внешний эффект, раздувающий Я, как кажимость;
может быть, момент важный и даже часто необходимый, – но
никак не ось, не стержень. По-моему, в идеале, в общественном
существовании, должна быть гармония «внешнего Я» (истерического эффекта признания, или непосредственно – власти) и
* См. здесь так же о категорическом императиве Канта в главе «Этос и этос».
«Я сокровенного», внутреннего, дословного (самодостаточного, подлинного); а у Гегеля – первое (как иллюзия и как Власть)
просто-напросто напрочь вытесняет и подавляет второе (Самость). Торжество «майи», поверхности ситуативной актуализации над глубокой, возможностной, сущностью.
К слову, по Гегелю, «Я» есть соотносящаяся с самой собой отрицательность, т.е., иными словами, чистое Понятие, как различие в себе. «Я» – Понятие, – в таком случае оно конституируется
как симулякр, – и тогда действительно оно зиждется сугубо на
внешнем, на «признании», на «поверхности». И тогда – вполне
логично вытекает, из гегельянства, тоталитарная социократическая концепция, со всеми вытекающими из нее моделями
властной манипуляции сознанием (и «самосознанием», «Я»).
Я же утверждаю определенную дословность «Я», которую
иногда называют «душой», «духом»; или же иногда – Самостью.
И оттого – столь важна не-отчужденность этого «Я» от «Я социального», внешнего, «признанного»; иначе – налицо случается либо полное подавление этим «Я внешним» «Я подлинного»,
индивидуальности; либо – болезненное расщепление самого
самосознания, приводящее к социальной «шизофрении», и оттого – к той же элементарной манипуляции сознанием.
Гегель, постулируя подобным образом человеческое самосознание, постулирует его как агрессивное отображение этого
«внешнего», – самосознание в подобном случае обращается во
«власть», т.е. в нечто стирающее самоё себя, свою «сущность»,
«самосознание»; однако Гегель этого вроде никак не замечает,
или не отдает себе, и нам, в том отчета: отчего это отображение,
этот иллюзорный отблик «Я», оказывается (в силу каких таких
«идеальных» оснований?) столь подавляющим?
«Оно (самосознание) должно снять это своё инобытие; это
есть снятие первого двусмыслия и потому само есть двойное
двусмыслие; во-первых, самосознание должно стремиться снять
другую самостоятельную сущность, дабы этим удостовериться
в себе как сущности; во-вторых, оно тем самым стремится снять
самое себя, ибо это другое есть оно само…» /6/
Всё верно; но, во-первых, почему это оно «должно снять свое
инобытие»? Отчего должно? Откуда этот «долг»? Это – чисто фаустовская культурная логика: «или/или». «Воля к власти».
Во-вторых, опять-таки повторюсь, почему я должен, и могу,
«убедить себя в своей сущности», только сняв другого, – зачем
132 133
мне столь насущно нужно снятие, подавление другого? Он же –
моё, априори, отражение; почему я должен обязательно бить
«зеркало»? Разве что, если только я сам, априори, имею в себе
желание подавить этого другого – и оттого вижу подобное желание в другом, – но почему я тогда сам изначально столь патологичен? Откуда этот всеобъемлющий «комплекс неполноценности»?! Осуществляя, «двойное, – как пишет Гегель, – действие:
действие другого и действие, исходящее от самого себя» /6/?
Я что, не могу с этим другим хоть как-то со-существовать? Почему другой – априори враг? Если только я сам – враг себе. Да,
он, этот Другой, может пытаться снять меня, уничтожить, подавить, – но почему я должен делать это первым; более того – желать это сделать? Сугубо «фаустовская» «логика». «Проистекающая» из неизбывного неосознанного Страха этого Другого.
И повторюсь, главное – Другой это же «Я» (по крайней мере,
его отражение); убив этого Другого – я убью себя; следуя гегелевской логике – я исповедую логику самоубийства.
Да, стремление к власти, как я уже не раз говорил, есть стремление к смерти. Но при чем тут развертывание Идеи?! И это
(власть) отнюдь не есть здесь «диалектический» «шаг назад», с
тем чтобы сделать «два вперед», – этот процесс полагается тотальным и, следовательно, обреченным оставлять после себя
сугубую пустыню.
Что, впрочем, господин и делает – с рабом, и, главное, с самим собой – в дальнейшей гегелевской диалектике.
«Непосредственно выступая таким образом, они существуют
друг для друга в модусе обыкновенных предметов… Господин
есть сознание сущее для себя… которое опосредовано с собой
другим сознанием, а именно таким, которое… синтезировано
с вещностью вообще… Господин соотносится с обоими этими
моментами: с некоторой вещью как таковой, – с предметом
вожделения, и с сознанием, для которого вещность есть существенное…» /6/
Другой должен быть стерт как действительный Другой, Самость, т.е. обращен в предмет («средство», «вещь»), – и непонятно, отчего то, что изначально, прежде, пусть хоть в один
единственный миг «встречи», полагалось как самосознание
(«другое самосознание»), – кстати, являющееся необходимым
моментом конституирования моего самосознания, – теперь
оказывается, вторым шагом (от страха, что ли?), полагается
уже как «предмет», как то, что должно стать предметом, вещью,
инструментом, «средством», т.е. рабом, не имеющим никакой
самостоятельности, – сиречь напрочь подавленным в своей
сущности.
«Я» (как самосознание) стирается, неизбывно пытаясь стереть Другого, отчуждение оказывается тотальным и бьет по самому господину – яко те же неумолимые наши «вечные» «грабельки».
А ведь в Гегеле вполне «сидел», немножечко, и «Кьеркегор».
«Господин относится к рабу через посредство самостоятельного бытия, ибо оно-то и держит раба, это – цепь, от которой
он не может абстрагироваться в борьбе…» /6/
Как я уже говорил, нет Я – нет Страха; т.е. нет сознания (самосознания, духа) – нет страха, страдания; насколько развито
у человека Я – настолько он чувствует страх, и даже, в некоторой мере, более слаб и уязвим перед тем человеком, у которого Я (сознание) не развито; тот, у кого Я не развито, – меньше
ощущает страх и оттого находится в более выгодном положении по отношению к человеку с развитым Я (сознанием) и, значит, сильнее подверженному актуализации этого страха; Я – это
своего рода высота, на которой находится человек, возвышаясь
над бездной природного хаоса (как меона), переживая от этого
своеобразное чувственное «головокружение», «трепет»: Страх.
Чем выше сознание – тем больший, потенциально, Страх. Но
это – страх явленный, актуализированный. А вот страх подспудный, бессознательный, как «дыхание» внутреннего меона – он
определяет жизнь человека с малоразвитым Я еще может быть
тотальнее, нежели жизнь человека с Я развитым: такой страх не
актуализирован, не ощущается (не осознается). Но – подспудно
властвует человеком, как марионеткой.
Страх раба, стоявшего на грани жизни и смерти, – актуализировался; Страх господина – ничуть, подспудно, не меньший,
а, может, даже и больший – не актуализировался. Господин не
был на грани жизни и смерти. Раб – был. И теперь, с актуализировавшимся (прорвавшимся в сознание, захватившим сознание) Страхом, выброшенный в ужасающую стихию самосознания, – во-первых, оказывается впоследствии способным
к самосознанию (в формах стоицизма, скептицизма и христи-
134 135
анства – по Гегелю), но, во-вторых, за тесемочку этого Страха
(тянущуюся из разверзшегося самосознания раба; впрочем, самосознания – требующего именно преодоления этого страха,
и иногда и преодолевающего его) господин и держит своего
раба. Но раба – только застывшего в своем Страхе, – застывшего
на переходе от сознания к действительному самосознанию, –
не преодолевшего свой Страх.
Раб настолько раб своего господина, насколько застыл и за-
вис в своем разверзшемся страхе, не преодолел его.
Развитие (саморазвитие) раба в дальнейшем может осуществляться как осознание им невозможности своего вопиюще неподобающего рабского состояния, и непосредственного преодоления оного – бунте, готовности теперь уже умереть, но не
пребыть рабом; либо – в преодолении «иносказательном», «косвенном», однако, впрочем, не менее основательном и глубоком
(а подчас даже и более глубоком и основательном, даже более
«действительном», нежели в «непосредственном» бунте), –
в духовном преодолении, в обретении духовного Самостояния
(впрочем, вполне могущего привести и к непосредственному
бунту, как готовности умереть, – теперь: ибо обретя уже те Идеалы, за которые имеет смысл умирать и страдать, – христианские, например).
Господин же, озабоченный напрочь подавлением, «энтропийно» застывает, не развивается. Впрочем, это, конечно, не
значит, что всякий «рабовладелец» не развивается; отнюдь; человек, принадлежащий к «классу» рабовладельцев может быть
отнюдь и не озабоченным подавлением других, рабов, – и насколько он этим не озабочен, насколько занят собой, своим становлением и бытием, а не подавлением других, он – развивается
и вполне может прийти к тому же христианству, стоицизму или
неоплатонизму и пр. Паче того, зная уже, что значит заглядывать в лицо смерти и ставя в сражениях свою жизнь на кон.
P.S. Впрочем, «бунт» Гегель мыслит довольно негативно, как
«своенравие, свободу, которая остается еще внутри рабства» /6/, –
и действительно, раб, если его Страх, по каким-либо внешним
причинам (а не внутренним, действительным, духовным), в
силу своих вожделений, того же самого ослепительного вожделения к господству, оказывается слегка, в своей видимости,
«снят», «бунтует», – но тем самым Гегель прав, вряд ли что действительно освобождается, а, скорее, лишь запутывается в новых
тесемочках того же, и может быть даже еще более глубокого,
рабства. Если же причина бунта есть причина внутренняя, настоящая, духовная – «самосознание», – то тогда, наверное, возможна и настоящая его, бывшего раба в себе, трансценденция
из порочного круга «господства/рабства».
Впрочем, как я уже сказал, раб может взбунтоваться и безо
всякого «самосознания» – чуть ослабнет ошейник или иначе
как возбудится этот раб, – вот и восстанет, а, впоследствии победив, захватив власть, сам станет тем же самым «господином»,
и даже еще худшим, более тираническим, – комплекс неполноценности-то, ressentiment, за время пребывания в рабстве только развился, вырос…
«Господин властвует над бытием раба, ибо он доказал в борьбе, что он имеет для него значение только в качестве некоторого негативного… т.к. он властвует над этим бытием, а это бытие
властвует над другим, рабом, то он подчиняет себе этого другого…» /6/
Размышляя над этой и многими иными замечательными
мыслями Гегеля о господине и рабе, я опять-таки сразу отмечаю,
что Гегель описывает и раба, и господина «бытийно», в то время
как я – полагаю в их основание «начало» меоническое, онтологию меоническую.
Гегель говорит: «Господин властвует над бытием раба…», – я
бы сказал чуть иначе: «Господин властвует над бытием раба
по средством его, этого раба, именно небытия, разверзшегося
внутреннего меона, продуцирующего «внутренний» страх…»
Господин держит раба посредством страха и только страха;
даже если этот страх уже напрямую, может быть, и не ощущается и замещается вроде как иными «чувствами» и «привязками».
И во-вторых, касательно этой же, вышеприведенной, мысли
Гегеля: кому, что и зачем «доказал»? – рабу? – Если рабу, то тогда
он, господин, сам, априори, в этой ситуации доказывания, является рабом этого раба, которого он хочет («должен») сделать
рабом, т.е. доказать своё господство, сиречь состоятельность и
136 137
«полноценность», – т.е., обнажая именно, напротив, свою онтологическую «неполноценность».
Гегель говорит, что господин, властвуя над этим бытием
(сознанием, страхом) раба, властвует над рабом, – но это, над
чем (и посредством чего!) он «властвует», повторюсь и оговорюсь, не есть «бытие», «бытие раба», это есть, прежде всего,
именно уже «зияние» в нём, отсутствие бытия, относительное
небытие.
И во многих других, аналогичных, мыслях Гегеля его речь о
«бытии» есть, по-моему, речь именно о «небытии», относительном меоне: «то, что делает раб есть, собственно, делание господина… господин – чистая негативная власть, для которой вещь –
ничто…» /6/.
С первой частью – всё совсем очевидно: раб лишен какойлибо действительной самостоятельности и является чистой марионеткой господина, дергающейся на ниточках страха; а вот
вторая – говорит о подавлении: «господин – чистая негативная
власть, для которой вещь – ничто…».
Т.е., во-первых, «негативная» – значит, подавляющая, напрочь; как и в вышеупомянутой иной фразе, где говорилось о
значении господина для раба сугубо в качестве «некоторого негативного» – т.е. столь же тотально подавляющего.
А во-вторых, я бы сказал не только «вещь», здесь, «ничто», для
господина, но и вообще – «всё»: настолько, насколько он госпо-
дин. Т.е. ничто сам по себе.
И далее, Гегель сам прекрасно говорит: «Господство показало, что его сущность есть обратное тому, чем оно хочет быть»
Т.е. тем самым он проговаривает самую суть моей, меонической по отношению ко власти, философии: «его сущность есть
обратное тому, чем оно хочет быть…»! Господин хочет быть
всем, быть абсолютом и «пупом земли», но, оказывается, что всё
это его «господство» оборачивается, в своей сущности, своей
сущей противоположностью – небытием, отсутствием какойлибо сущности, зиянием, заглатывающим и поглощающим в
себя всё, всё, с чем встречается, ничтожа, напрочь «подавляя».
И наконец, главное – «абсолютный господин» определяется
Гегелем как смерть: «на первых порах для раба господин есть
сущность… рабское сознание испытывало страх… за всё своё существо, ибо оно ощутило страх смерти, абсолютного господи-
на… (выделено мною. – Прим. авт.)» /6/.
Смерть – «абсолютный господин». Всякое господство имеет
своим «идеалом» и «пределом» смерть! Всякое господство есть
блик и частичка смерти, небытия – власть, господство, оказывается меоническим, по определению. Стремлением к смерти.
И посмотрите, какая у Гегеля иногда опять-таки вполне
«кьеркегоровская» тонкая философическая поэзия вывивается:
«оно (рабское сознание) внутренне растворилось в этом страхе, оно затрепетало внутри самого себя, и всё незыблемое в нём
содрогнулось… это обращение устойчивого существования в
абсолютную текучесть есть простая сущность самосознания,
абсолютная негативность, чистое для себя бытие…» /6/.
Поистине, гениально!
P.S. Правды ради, маленькая оговорка о вышесказанном.
Я понимаю все-таки «бытие» больше по-платоновски (как
«идеальное»), а не как Гегель (как «неопределенное непосредственное»).
Можно, наверное, сказать, что если я нахожусь в сфере существования, в горизонте бытия, гегелевского «господина», то
я буду вынужден так или иначе этого господина уничтожить (в
порядке самообороны): поскольку всё, очевидно, что попадает
в сферу существования такого господина должно быть, исходя
из его, господина, по Гегелю, первичных мировоззренческих установок, подавлено, обращено в раба или просто уничтожено;
и, во-вторых, мне-то сей господин никоим образом не нужен
в качестве раба, он мне вообще не нужен ни в каком качестве –
но в то же время я не могу значит, просто вежливо послать его,
столь навязчивого, по соответствующему «адресу»: да для него
подобное «посылание» тем более будет неким «личным оскорблением», что только еще пуще раззадорит его «господский»
«инстинкт» – желание меня стереть, подавить напрочь; посему,
видимо, ежели ты попадаешь в горизонт господина, тебе остается только одно – уничтожить его, господина.
«Лирическое» отступление. Однажды как-то я, в детстве, сидел на лугу и вокруг меня вился слепень – жаждущий моей крови. И я провел маленький «эксперимент»: улучив момент, я слегка этого слепня прихлопнул и отбросил в сторону; слепень же,
138 139
через некоторое время оклемался, расправил крылья и вновь
полетел на меня – на мои кровь и тепло; я прихлопнул его еще
раз – и опять отбросил, – и он вновь оклемался и вновь полетел
ко мне… так продолжалось несколько раз, пока я не прихлопнул его окончательно. Неужели так же обстоят дела и с «нашим»
«господином»? И он будет, всякий раз получив некий отпор, но
оклемавшись, вновь и вновь пытаться подавить другого, подобно слепню действуя словно по определенной программе, повинуясь «механическому» «инстинкту», – пока я не прихлопну его
окончательно? Или же всё-таки поставленный раз на грань жизни и смерти, но помилованный мной, он одумается, осознает
себя (в стихии актуализировавшегося, выплеснувшегося Страха) и станет «порядочным» человеком? Ну не слепень же человек! Не слепой же механизм «воли к власти»! Ибо слепень-то не
знает Страха, а человек – знает.
А как же тогда, спросите вы, пассионарность: пассионарный
человек ведь умрет, расшибется в лепешку, но – достигнет цели;
благодаря «яростному» своему избытку, «огню». А дело в том,
что пассионарный порыв есть порыв именно становления (а не
механической программы, что имеет место у слепня), становления, рвущего какие-либо сдерживающие путы, оставляя «позади» страх смерти. Однако если же мы говорим о гегелевском
господине, да и «господине» вообще, то его деятельность есть
деятельность подавления – обратная становлению, – ибо гегелевский господин не имеет никаких иных целей в жизни, кроме только того, чтобы подавлять другого; иными словами, пытается «затенить» другое «деревце»; в то время как для чистого
пассионария другое «деревце» как таковое не имеет решающего
значения – он, пассионарий, весь в порыве становления, а «затенение», «подавление» другого «деревца» – это лишь эффект,
побочный, этого становления. Пассионарий умрет, преодолеет
страх смерти, но не ради подавления другого как такового, а – в
порыве стремления: к победе как таковой.
Гегель (а вслед за ним Кожев) пишет, что посредством труда
раб приходит к самосознанию; однако я бы сказал: это смотря
какого «труда» и какой «раб»; далеко не всякий раб и далеко не
посредством всякого труда; вот, например, механический монотонный рабочий труд – что он есть как ни своего рода «за-
глушечная» «терапия» для всякого возможного самосознания,
заклятие преследующего с определенного момента раба страха
смерти, – раба как субъекта застывшего в страхе промеж сознанием и самосознанием. Сей труд есть своего рода «навязчивая»
обсессивно-компульсивная невротическая деятельность, скрывающая раба от собственного зазиявшего в нем Страха.
И потом, почему это, по Гегелю (и по Кожеву), раб обязательно заинтересован в том, чтобы перестать быть рабом? Многим
рабам очень даже хорошо в их рабском состоянии и ничего
иного им не надо, и, более того, всякое освобождение – будет
для них своего рода несчастьем и трагедией. Есть люди – словно прирожденные рабы, – впрочем, такие люди тоже иногда
даже очень стремятся ко «власти» (но никак, разумеется, не к
свободе!), стремятся стать господами.
И повторюсь и удивлюсь еще раз: почему человек, который
стал рабом, стал таковым оттого, по Гегелю, что «не захотел рисковать жизнью, ради того, чтобы стать господином»? Отчего мы
опять вращаемся, погрязая, в этой пресловутой дихотомии «господства» и «рабства»? Почему я могу (и должен) рисковать жизнью только ради того, чтобы стать господином? Разве у меня не
может быть никаких иных мотивов для подобного риска? Например – за веру, за победу как таковую, за близких мне людей
etc.? И кстати, когда я рискую жизнью за многое из вышеперечисленного, я всё же так или иначе, касаюсь действительной
свободы! Когда же я рискую жизнью ради господства, подавления другого, власти, я касаюсь свободы в самой меньшей степе-
ни, нежели во всех прочих вариантах подобного риска.
Впрочем, я вообще эту, вышеупомянутую, дихотомию «господства и рабства», «противоречие» это, свожу к «тождеству»,
в сущности: господин – это зачастую тот же раб, на которого
только не нашлось в данный момент более сильного господина; и ой как прав в этом отношении был Платон, сказавший, что
худшее рабство – рабство у бывших рабов (кстати, Шпенглер по
этому же поводу как-то точно заметил, что для рабов, выбившихся в господа, еще полдела просто роскошествовать, главное –
это чтобы им прислуживали бывшие «господа»), – это будет
уже рабством у тех, у кого особо «прищемлен» их ressentiment,
– от вечно преследующего, зазиявшего, страха, – и отнюдь не
самосознание в них, в этих рабах, пробуждалось, и не свободы
хотели они (стоической ли или христианской), а хотели лишь
140 141
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]