Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия Базилевса. Монография
.pdf
денным от своей сущности или просто подавленным, забитым,
страдающим комплексом неполноценности существом, либо
же – стать, напротив, только сильнее.
Чаще, конечно, случается первое. Однако столкновение со
властью мобилизует волю настоящего человека, разумного существа, толкает его на рефлексию, на осмысление действительного положения вещей.
И я бы, наверное, не столь уж однозначно и огульно оценивал «власть» как сущее зло, – может быть, это и есть то зло,
которое необходимо человеку, чтобы выковать его, и изнутри
и извне, – подобно тому как предстоящее перед человеком
препятствие, гора или быстрая река, взывают его на своё пре-
одоление, на преодоление, прежде всего, «реки» или «горы» в
себе, взывают к самосозиданию: к преодолению власти, пре-
жде всего – в себе самом.
Но чаще, всё-таки, увы – власть обращает людей в себе подобных, в свой «меон», «подавляет» в их сущности.
А ведь, действительно, для «надзирания» за людьми весьма
«удобно» нанимать тех, кто питает «черную зависть» к этим лю-
дям, терзаемый своим комплексом неполноценности: бывших
рабов, людишек из «низов» и пр.
Может быть, оттого и в московскую милицию берут ныне
столь откровенно людей с «провинциальным» комплексом
неполноценности, который, комплекс, весьма «удачно» актуализируется в условиях нашего мегаполиса, давая практически
безграничную возможность унижать, властвуя, этим в чем-то
оказавшимся ущербными (или лишь считающими себя таковы-
ми) людям, здешних граждан, – а вовсе не оттого производится
подобный отбор в правоохранительных органах, что сами москвичи туда не идут.
Такой, столь специфически отобранный, вертухай, чего
только не сделает, дабы выслужиться перед вышестоящим начальством, одновременно весьма удовлетворяя свой комплекс
неполноценности.
Я здесь, впрочем, нисколько не хочу бросить тень на всех
людей, русских, служащих в милиции или живущих в провинции, «не москвичей», – напротив, скажу больше, девушки «из
провинции», например, мне даже зачастую больше нравятся,
нежели москвички: они проще, без пустого напускного «понту»,
естественнее, приятнее, одним словом.
Скажу так: цивилизация, а тем более цивилизация большого города, развращает русского человека, пестует в нем комплекс неполноценности и, как следствие этого комплекса, жажду
власти.
Я хочу сказать, что сама борьба за власть, ненавязчивое втягивание тебя в борьбу за власть (чего я сам лично вовсе и не хочу!),
в «ценностные» отношения власти, то и дело пытающиеся захватить, и захватывающие, нас (меня) повсеместно, незаметно
как-то подавляют тебя (меня), отчуждают, и ты (я), поймав себя
на этом моменте, осознав это, вновь затрачиваешь некоторые
усилия, дабы вытащить себя – внутренне прежде всего! – из этого порочного круга, вернуться к себе, к душевному своему здоровью…
302
Домарки в послесловие
полагаю, эта моя книга вызовет весьма визжащую критику, ибо всенепременно при-
Я
«критики».
жмет кому-нибудь хвост его комплекса не-
полноценности.
Ну и ладно. Слух повизгивания, конечно, режут,
однако – сохраню эпохе, так мудрее.
Моя философия может показаться иным весьма «усложняющей» дело; впрочем, иным она покажется, напротив, всё упрощающей; однако, скорее, она – просто довольно утонченна; и ежели
кому она покажется «упрощающей» – тот, значит,
не увидел главного, леса за деревьями; а ежели, напротив, «усложненной» – то он, наверное, увы, не
различил в лесу деревьев, рощиц и полянок.
Да, и относительно критиков: можете не стараться.
Мои мысли, выраженные в этой книге, есть выстраданные и продуманные мои мысли; и ежели я
сам вскоре поверну, по тропе Мысли, в совершенно иную сторону, пересмотрю некоторые вещи, –
то это тоже будет мой путь и мой поворот; и посему прошу не бросать на мою тропку всю свою
пустую стеклотару и прочие пачки из-под уже выкуренных кем-то сигарет: т.е. «мусор» всей вашей
Ясно, что всем не угожу. И не пытаюсь.
Я вообще неважно вписываюсь в разного рода «-измы», – и
потому не ищите в моих мыслях противоречий: впишут в тот
или иной «-изм», а потом, на основании собственных же вписываний, пытаются критиковать за то, что у самих же выпирает, не
«вписывается».
Видите ли, повторюсь, философия моя – вещь довольно
утонченная. И ускользающая.
Дайте подышать чистым, вольным хвойным воздухом.
На лесных тропах, ведущих к источникам.
В моей книге нет никаких глобальных рецептов и «систем»,
она, упаси Боже, не претендует на истину в последней инстан-
ции, она – лишь скромная попытка осмысления образа нашей
жизни и действительности, есть наметка нашего, общего и
каждого из нас, пути; книга сия не дает никаких «глобальных»
«рецептов» и тем более не взывает к столь же глобальным преобразованиям. Автор, то бишь я, говорит сугубо о том, чтобы
каждый из нас, русских (в суперэтническом смысле) людей,
был действительно русским «вольным» человеком, свободным,
любящим и ответственным; и в подобном бытии, надеюсь, вам,
уважаемые читатели, помогут вот эти мои скромные размышления.
Ибо действительное возрождение России возможно лишь с
«единичных» ее возрождений, с каждого из нас, а отнюдь не от
какой-то там утопической и фантасмагорической «всеобщей»
«революции» или «реформы», – всё это хлам и шелуха, – а суть,
она в каждом из нас, в наших отношениях с другими людьми,
«начальниками» и подчиненными, в наших, повторюсь, личной
свободе, достоинстве и ответственности.
Повторюсь, книга не дает «абсолютных» решений всех проблем, связанных со «властью», как сугубо экзистенциальных, так
и политических, «геополитических», однако, надеюсь, она зада-
ет определенный вектор совершения управленческих выборов,
способствующих исправлению, разумеется, весьма продуман-
ному и последовательному, как экзистенциальных, так и геополитических, государственных проблемных ситуаций; книга
дает «информацию к размышлению», позволяющую преодолеть господствующие стереотипы и мифологемы, связанные со
304 305
«властью», – и в ее «единичном», и «всеобщем» вариантах, – которые, въевшиеся стереотипы, полагаю, только мешают, причем зачастую катастрофически, осуществлению подлинного,
творческого и конструктивного Управления.
Ипользованная литература
Бердяев Н.А. О назначении человека. – М.: 1993.
1.
Бердяев Н.А. Философия свободного духа. – М.: 1994.
2.
Бодрийяр Ж. Соблазн. – М.: 2000.
3.
Булгаков С.Н. Свет невечерний. – М.: 1994.
4.
Вейнингер О. Пол и характер. – М.: 1994.
5.
Гегель Г.В. Феноменология духа. – СПб.: 1992.
6.
Достоевский Ф.М. Бесы. – М.: 1990.
7.
Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. – М.: 1987.
8.
Достоевский Ф.М. Соб. соч. в 10 т./ Преступление и наказание. Т. 5. –
9.
М.: 1957.
Кант И. Основоположение к метафизике нравов // Кант И. Соч.
10.
в 6 т., т.3. – М.: 1997.
Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. – М.: 2002.
11.
Кара-Мурза С.Г. Потерянный разум. – М.: 2005.
12.
Кара-Мурза С.Г. Экспорт революции. –М.: 2005.
13.
Кожев А. Введение в чтение Гегеля. – СПб.: 2003.
14.
Кэрролл Л. Приключения Алисы в стране чудес. Алиса в Зазеркалье.
15.
– М.: 1992
Негин Г.Е. Бледная. - М.: 2004.
16.
307
Оруэлл Дж. 1984 и эссе разных лет. – М.: 1989.
17.
Паркинсон С.Н. Законы Паркинсона. – Минск: 2002.
18.
Платон. Государство // Соч. в 4 т., т. 3. – М.: 1994.
19.
Платон. Законы. – М.: 1999.
20.
Пришвин М.М. Дневники // Собр. соч. в 8 т., т. 8 – М.: 1986.
21.
Розанов В.В. Последние листья. – М.: 2000.
22.
Розанов В.В. Уединенное. – М.: 1990.
23.
Фромм Э. Душа человека. – М.: 1992.
24.
Хайдеггер М. Время и бытие. – М.: 1993.
25.
Энциклопедия афоризмов. – М.: 1998.
26.
Энциклопедия афоризмов. Античность… - Минск.: 1999.
27.
Лакан Ж. Имена-Отца. – М.: 2006.
28.
риложение I
п
Столкновение культуры (российской)
и цивилизации (фаустовской)
в повести Достоевского «Двойник»:
опыт медленного чтения.
Нравственного основания «свет» не имеет… внешность, наружность –
вот чему служит «свет», вот что он возвел в закон… общее основание
«света» есть внешность… ложь – вот основание светского общества…
«свет» есть торжественное исповедание лжи, и светское общество есть
общество, торжественно проповедующее ложь…
К.С. Аксаков
Лекция первая
Гениальное произведение «Двойник» Достоевского – изящное описание столкновения культуры (русской) и цивилизации
(последней стадии «фаустовской» культуры) в России.
Разумеется, Федор Михайлович нисколько не оперировал и
не думал оперировать такими понятиями, как «культура», «цивилизация», но все феномены и эффекты, которые он описывает в
«Двойнике», бессознательно и безымянно, вполне можно обоз-
начить современными понятиями «культуры» и «цивилизации».
Повесть «Двойник» была написана в 1845–1846 гг., совершенно молодым еще Достоевским, сразу после романа «Бедные
люди», и я хочу заметить, что те же, столь более раскрученные
«Бедные люди», по своей главной идее, да и по воплощению ее,
не идут ни в какое сравнение с много менее известным произведением «Двойник»; и, наверное, поскольку «Двойник» есть
вещь много более сильная и глубокая, потому она и не стала
столь популярна в своё время, да и до сих пор; она раскрывает
то, что тогдашние и нынешние «интеллектуалы» даже близко не
могли и не могут хоть как-то осмыслить со своим примитивным «социализмом» или «демократией» в голове (вспомним
хотя бы рассуждения примитивного Белинского о «Двойнике»,
в котором он, разумеется, ничего не понял), в то время как вещи
много более онтологически страшные и глобальные незримо
касались и касаются России и вообще человечества.
Сам Достоевский говорил впоследствии, что та идея, которую он развивал в «Двойнике», есть лучшая идея из всех, которые когда-либо озаряли его – а Достоевский был, наверное, более всех из отечественных писателей богат на озарения и про-
311
зрения, – я не могу судить, у Федор Михайловича было действительно много и иных блестящих идей и озарений, но ежели он
сам так полагает, то придется согласится с ним; другое дело, что
он, Достоевский, сам же и говорил, что идея эта, к сожалению,
была им раскрыта не так, как ему бы хотелось, и впоследствии
Федор Михайлович неоднократно пытался приступить вновь к
«Двойнику», перевоплотить его, переписать, да только вот то ли
руки не доходили, в связи с работой над другими произведени-
ями, то ли идея сия даже для его гения, в полном своем вопло-
щении, оказывалась неподъемной в то время, но так или иначе –
не перевоплотилась: «Двойник» остался почти таким, каким
предстал в первоначальном своем варианте.
В двух словах сюжет «Двойника» (для тех, кто, к сожалению,
не читал этого произведения): некий петербургский чиновник,
Яков Петрович Голядкин, обычный чиновник, встречает не-
ожиданно невесть откуда взявшегося своего Двойника, как брата-близнеца; и этот двойник, со временем, вытесняет нашего Го-
лядкина из жизни, становится всеми уважаемым человечком, а
наш несчастный г-н Голядкин оказывается всеми презираемым
и в сумасшедшем доме.
Идея сама по себе – онтологически блестяща.
Я еще раз повторю: Достоевский, конечно, не оперировал понятиями «культуры», «цивилизации» (и слава Богу!), их
различениями; само различение «культуры» и «цивилизации»
было проведено, в окончательном виде, Шпенглером много
позже, спустя более чем полвека после этой повести. Досто-
евский, скорее, впрочем, противопоставлял в повести проще:
московскую Россию – России петербургской, российский традиционный тип культуры – западному; однако – противопос-
тавил много глубже, нежели можно было мировоззренче ски
предположить в то время; и нужен оказался Шпенглер, чтобы у
нас появилась возможность донырнуть до «делосского» омута
Достоевского.
Да и сама проблема – проблема вытеснения культуры цивилизацией – выражена Достоевским в исключительной художественной форме, и за счет этой гениальной художественной
формы она имеет еще большую философскую глубину – если
только уметь оную провидеть и осмыслить, – нежели иное на-
учно-философское произведение: оно, художественное произведение, оказывается более полисемично и глубоко.
Позвольте еще одно предисловие. Достоевский, безусловно, когда писал это произведение, да и до того, воспитывался,
как писатель, на произведениях гениальнейшего Гоголя; и До-
стоевский, разумеется, не мог не пытаться ему, хотя бы немно-
го, стилистически подражать. Достоевский не мог не проникнуться Гоголем. Как сам Гоголь проникался Пушкиным. Если мы
возьмем произведение «Двойник», мы найдем в нем множество
аллюзий на гоголевские тексты. В частности, на «Нос», «Запи-
ски сума сшедшего», «Шинель» и т.д. Я иногда буду, рассуждая о
«Двойнике», обращать внимание на эти аллюзии.
Повесть «Двойник» начинается с того, как Яков Петрович
Голядкин – подобно, кстати, майору Ковалеву из гоголевского «Носа» – пробуждается и смотрит на себя в зеркало. Эдакий
архетип торжествующего вторичного отечественного нарцис-
сизма. Словно предшествующий «нарциссизму» воплощающе-
муся: в «Носе» – воплощению Носа как Статского Советника,
в «Двойнике» – Двойника.
Если мы вспомним «Нос» Гоголя, то там майор Ковалев, желая осведомиться о прыщике на своем носу, берет зеркало, и –
о ужас! – не обнаруживает не только прыщика, но и носа. А гос-
подин Голядкин, в практически такой же ситуации утреннего
пробуждения, – понятно, что у многих людей пробуждения
схожи, но здесь не столько поведенческий стереотип играет
роль, а нарративный, интертекстуальный, – смотрит на своё отражение и видит и нос, и прыщик (или отсутствие последнего);
и счастливый восклицает: «ах ты, голядка эдакой!»
Понятно, кстати, сразу, что г-н Голядкин внешностью-то
своей особо в эстетическую сторону не отличался, а, напротив,
был стандартный, «обиженный природой» петербургский чиновник, слабенький здоровьем, но в принципе и ничего такого
уж уродливого, наверное, вряд ли тоже в нем можно было разглядеть. У г-на Голядкина просто хорошее настроение, а наше
видение вещей (и себя) по сути зависит от нашего отношения к
вещам (к себе), а не от того, что эти вещи (мы), гипотетически,
есть. Г-н Голядкин остался доволен своим лицом.
И сейчас еще одно маленькое замечание о фамилии: «Голядкин».
Обычно у писателей имена просто так, без смысла, глубокого или хотя бы поверхностного, намекающего, не даются;
вспомним по этому поводу того же Гоголя, с его Акакием Ака-
312 313
киевичем, во-первых – от греческого ακακια (непорочность,
невинность), и, во-вторых – как «духовного» «сына» мученика
Акакия Синаита.
Голядкин? Право слово, не могу сказать точно: отчего Голядкин? Какая здесь аллюзия? Но ежели следовать нашей теме, то,
может быть, даже и на имя «голядь» – автохтонного балтийского (или финского?) этноса, жившего в ареале нынешней Московии, Центральной России; т.е. Голядкин есть, во многом уже
и рудиментарный, «единичный» отпрыск автохтонной, чахнущей, «естественной» культуры.
Хотя, возможен и иной вариант: «голядка» – нечто голое, обнаженное: обнаженное тело, уязвимое, беззащитное перед мундирами цивилизации, властью, и оттого бичуемое ею и неспо-
собное адекватно ответить, облачиться в панцирь «мундира».
К тому же в этой своей обнаженности – и униженное: так, что-
то мелкое, незначительнейшее, «голядка».
Кстати, еще об именах. Есть у Достоевского некоторые, так
сказать, стандартные имена. Например, Петр. Петр, для Достоевского, есть символ чего-то нехорошего, особенно для России:
как в смысле Петра I, вывернувшего и вздыбившего Русь наизнанку, ее уклад, так и, может быть, Петра как основателя Римского Папства – главного врага России на все времена. Все герои,
нарекаемые Достоевским этим именем, в его произведениях –
персонажи довольно отвратные. Верховенский, Лужин.
Впрочем, персонаж с именем Петр в «Двойнике» еще не
столько негативен, сколь глуповат. Т.е. – это Петр I, положим,
совершивший свою роковую ошибку «переустройства России»,
не по злонамерению, а лишь по глупости. И не Петр это еще, а –
лишь Петрушка. Слуга Голядкина. Царь – Петр – слуга русской
культуры. Как должно быть. А по сути, впоследствии он оказывается ее предателем: служит на побегушках у Европы. И измывается «Петрушкой» над родной культурой. А Петрушка, слуга,
во всем оказывается нелеп в этом «нерусском» раскрое: ливрея
(европейское одеяние), разумеется, не по нему, большая и т.д. Да
и сам Голядкин – Петрович. Т.е., с одной (отцовской) стороны –
«тело» кое-как европеизированное: нечто созданное Петром.
Но только частично. Он сам еще не «Петр».
И вот в самом Голядкине, можно сказать в имени его, уже
буквально отражается главная идея, которую я буду сегодня рас-
сматривать в «Двойнике»: идея, проблема столкновения культу-
ры (как «загибающейся» русской культуры) и цивилизации (разумеется, западной).
Вспомните концепцию Шпенглера: последняя стадия куль-
туры – цивилизация; современная, по Шпенглеру, западноев-
ропейская (романо-германская) культура вползала как раз в
стадию цивилизации – в торжество «инерционных» (по Гуми-
леву) «ценностей» (о чем взвывал и Ницше). Россия – более молодая культура; по Шпенглеру, так вообще только зарождающая,
но уже довольно подпавшая под «западную» «псевдоморфозу».
Псевдоморфоза – навязывание более сильной и зрелой куль-
турой более слабой и молодой своей формы: государственной,
художественной, религиозной и т.д. «Форму», суррогат формы,
подавляющую местную, еще не развившуюся, не давая ей развиться. И вот столкновение двух культур, точнее, одной из них,
культуры, а другой – уже находящейся в стадии «цивилизации»
(западной); и боль этого столкновения в теле России, пронизы-
вает красной нитью, как мне представляется, всё произведение
«Двойник».
Что я здесь имею в виду под «культурой»? А то, что еще орга-
нично данному топосу, то, что вырастает из него, как «из земли»;
что не стандартизировано и еще исполнено некоторой живой
энергетикой.
Разумеется, Голядкин, как производное (по «материнской»
как бы линии) культуры, «тело», не есть «тело» высококультурное, или, положим, сильное и красивое; напротив, это тело совершенно чахлое, уже искаженное и весьма болезненное, пронизанное петербургским «климатом». Сам Петербург в этом
смысле есть город антикультурный; почему? – а потому что он
создан там, где культура, как нечто органичное, здоровое, вы-
живать не может: на мороке и болоте; здесь человеческое тело
чахнет; ему бы, телу, повыше в горы – где морознее, можно за-
калиться, слабые вымрут, сильные выживут, свежий горный воздух; или – поюжнее, где потеплее, можно заниматься искусствами и созерцать звезды, загорая на солнышке; это будут разные
культуры и разные «тела»; но здесь, в мерзлом болоте, быть ни-
чего не может: только хронический насморк и чахотка.
Вот г-н Голядкин. Не сказать, что он человек хороший. Скорее, даже нет. Мелкопакостный. Сам Достоевский как-то писал
о своем персонаже: «ну и подлец, однако, мой Голядкин!» В при-
нципе, наверное, можно сказать, что Голядкин впоследствии
314 315
разовьется у Достоевского в тип «человека из подполья», психастеника, человека с аутической извращенной (без метафор)
рефлексией.
Культура вырастает из земли – как «тело»; но это «тело», Голядкин, в данном случае есть тело уже крайне деформированное, – деформированное тем неудачным, скажем так, топосом, в
котором ему суждено было вырасти. Здесь, наверное, нам помог
бы Льюис Кэрролл, который был мастер разных телесных де-
формаций, разверток их на нарративных поверхностях.
Итак, во-первых, тело-Голядкин деформировано самой мест-
ной природой; Петербург город искусственный, возникший
там, по единственно воле (капризу) царя, где город просто не-
возможен (а тем более столица); и «тела», которым стало суждено вырастать в этих пространствах, не могут быть телами здоровыми – люди ходячие гриппозные и чахоточные инфекции,
со всеми вытекающими последствиями. Голядкин – изначально
уже больное, деформированное тело.
Вспомним стоическую троичную схему знака: означающее /
означаемое / случай (событие). Событие, как «тело», в этой схе-
ме пассивно, оно всегда определено знаком, властью означающих, деформировано ими – раскроено столкновением озна-
чающего и означаемого; а тут тело уже чрезмерно деформиро-
вано самой природой; и вдобавок еще и власть; причем власть
совершенно искусственная, чужеродная: цивилизация. Разумеется, культурные корни «тела-Голядкина» почти совершенно
ампутированы, он вырван, как тело, из тела русской культуры
почти априори; растет, как культурное производное, слабенько
и наперекосяк; а тут еще и цивилизация – тотальность означающих, «мундиров-чинов».
Культура – вырастает естественно. Те же поселки, города об-
разуются «естественно»: в междуречьях, на стыке торговых пу-
тей etc. Петербург – искусственный, цивилизационный город,
город-призрак, идол (ειδολα), симулякр. Порождение Власти.
Единственный миллионный город (ныне), да что там милли-
онный – пятимиллионный, ныне, – находящийся на подобной
широте. Петербург здесь олицетворяет цивилизационную модель власти. Город создается по чиновному, бюрократическому
принципу (произволу): он – эстакада департаментов и канцелярий. В этих семиотических властных лабиринтах блуждает
несчастное и нещадно деформированное ими тело: «Голядкин».
Заметьте, Голядкин постоянно так и хочет приспособиться к
этим пространствам, – он еще тот приспособленец! – но у него
ничего не получается; он то и дело не вписывается в ситуацию,
«в тему»; ситуации, властно-семиотические, ему словно неподо-
бочастны.
Вспомните, как в «Идиоте» Достоевского князь Мышкин разбивает вазу на светском вечере. С Голядкиным происходят те же
самые вещи; он, в самом начале повести, попадает на бал – по-
падает, надо сказать, весьма нелепо, – сам задумал, но, как задумал, так и осуществил, довольно нелепо: он на этом балу сразу
кому-то наступил на ногу, порвал платье, толкнул и т.д. Голядкин
всегда не соответствует ситуации, у него всё «не так». В ситуацию благополучно вписаны «мундиры» – словно означающие
без тела, чистые формы, прикрывающие сугубо собственную
пустоту и оттого благополучно вписанные, – Голядкин же пусть
флюсное, мечущееся, больное, но – «тело», страдающее, не по-
падающее в ситуативные втулки.
Итак, г-н Голядкин, проснувшись, решает поехать на некий
светский вечер – вполне нормальное, казалось бы нам, реше-
ние, но ежели мы, уже прочтя историю г-на Голядкина, начнем
ее читать снова, мы понимаем, не без улыбки, что это решение
вполне безумное, Голядкин уже безумец, в самом начале, – по-
ступок сам по себе ничего не говорит о себе вне свершающего
его субъекта, – это всё равно что, наверное, человек не только
не умеющий плавать, но и испытывающий перед водой некую
фобию, решается прыгнуть с тарзанки в омут; и перед этим при-
хорашивается, напевает песенки, подводит ресницы. Голядкин
решается поехать на День Рождения к дочке одного из своих на-
чальников, Олсуфия Ивановича – Кларе Ольсуфьевне. Казалось
бы, ну и чего тут такого? Но мы же не знаем, что за «тело» этот
Голядкин; а тем более – он решает это сделать без какого-либо
приглашения; и всё – пребывая, то в веселенькой, то, напротив,
депрессивной, рефлексии.
Разумеется, подобная влюбленность г-на Голядкина в дочку
своего начальника имеет аллюзию на знаменитые «Записки су-
масшедшего» Гоголя – повесть о чиновнике Поприщине, также
безнадежно влюбленном в дочку своего начальника. Поприщин
(как произведенный своим поприщем, чиновным местом: то же
кардинально деформированное «тело») – столь же неказистый
и невесть как выглядящий чиновник влюбляется в совершен-
316 317
но молодую девушку, может, и не очень уж красивую, но… того…
этого… вот…
И, заметьте, подобная влюбленность – как повторяющийся
симптом сходящего с ума российского чиновника (винтика
власти)!
«Влюбившийся чиновник, – запишем, как д-р Фрейд или Рутеншпиц, в анамнезе, – а тем более в дочку своего начальника,
есть потенциальный “наш клиент”».
Г-н Поприщин «перехватывает» переписку собачки этой самой девушки с другой собачкой; наш же г-н Голядкин никакой
переписки не «перехватывает», а, скорее, сам впоследствии,
пишет письма и рассылает их. Г-н Голядкин влюблен в Клару
Олсуфьевну, и в то же время он презирает одного чиновника,
некоего Владимира Семеновича, – жениха Клары Олсуфьевны, презирает, видимо, от того, что тот – вроде как «жених».
Но прежде чем наш г-н Голядкин приехал непосредственно на
бал, он поехал… как вы думаете, куда он поехал? – разумеется, к
доктору!
Вообще, на этом его, довольно искривленном, пути с г-ном
Голядкиным происходят весьма характеризующие его вещи. По
пути он встречает двух своих молодых сослуживцев, а также одного из своих начальников – Андрея Филипповича. Он встреча-
ет их, и у него падает настроение. И думает он: поздороваться ли
ему с ними или сделать вид, что не заметил? Я, мол, не я. Вездесу-
щий синдром метания: я/не-я.
Эдакий «архетип» грядущего социального и онтологического шизопроцесса г-на Голядкина.
Голядкин, с одной стороны, всегда, естественно для себя, хо-
чет сокрыться: «я не я»; но с другой стороны – он постоянно не
хочет быть собой и выявиться, просиять на поверхности, в све-
те: вот я (!) какой! Голядкин словно бы постоянно хочет стать
тем, не то, что он есть, Другим. Я не люблю это слово, но Голяд-
кин постоянно хочет показать свою «крутизну», как сейчас говорят; но у него ничего не получается. Однажды он, в порыве
представления себя иным, Другим, выскакивая из кареты, дела-
ет дамам, стоящим на балконе, «ручкой», но словно бы тут же
вспоминает о себе, о своем «теле», и – сжимается, прячется, боится только что сделанного им. Вторым шагом у него возникает
рефлексия: Боже, что же я наделал?! Я бы назвал это комплексом
Голядкина. Психастеник, осознавший, что ведет себя как исте-
роид. Съеживающее воспоминание о себе: «они, дамы, на этом
балконе, наверное, теперь надо мной смеются?!» И может быть,
так оно вполне и есть: «смотрите, ха-ха, хи-хи, Голядкин, дурак,
ручкой нам делает, ха-ха-ха, хи-хи-хи!» Он делает дамам ручкой как «крутое» «тело-мундир» вписанное в ситуацию, но тут
же вспоминает о своем жалком теле, сморщенной душе и – сам
сморщивается. Вспоминает, кто он; точнее, возможно – о своей
самооценке, весьма низкой. Пусть он чиновник и невысокого
ранга, но чиновники его ранга вполне «делают дамам ручкой»,
и ничего.
И прежде чем заехать на бал, наш г-н Голядкин заезжает к до-
ктору. Доктор – Кристиан Иванович Рутеншпиц. Доктор – вообще интересное лицо и роль во всей властной этой системе.
Сюда можно вспомнить мысли о генезисе «клиники», а тем более
психиатрической клиники, М. Фуко, в его «Рождении клиники»,
«Истории безумия в классическую эпоху»; да для нашего г-на Го-
лядкина нелишне было бы и обратить внимание на «Надзирать и
наказывать», ибо наш г-н Голядкин то и дело впадает, на балах и в
департаментах, в состояние своеобразного паноптикума – власт-
ного взгляда со всех сторон на него, словно голенького.
Сама фамилия доктора интересна – Фуко, если бы читал
«Двойник», заимел бы одну из самых ярких иллюстраций для
своих тезисов. Рутен-шпиц (от нем. Rute – розги, прут; Spitze –
острие) – переделанное из «шпицрутен», – орудия телесного
наказания: заостренный прут. Доктор – как воплощение деформирующего, пуще того, карающего за недостаточную деформа-
цию или деформацию неправильную, агента. Психиатрия – как
орудие власти, т.е. поставление безумца в качестве объекта исследования, т.е. властного выписывания на нем своих законов
и норм. Эдакий социальный садизм своего рода. Ведь что такое
садизм? – это деформация садистом тела жертвы собственным
законотворчеством; и получение удовольствия от этого «зако-
нотворчества» на теле (и душе!) Другого.
Доктор Рутеншпиц – совершенно обычный доктор, ничего
такого особенно коварного из себя не представляющий, веж-
ливый; и это тем более показательно. Осуществление власти
(как ее функции через себя) безотносительно личных своих
качеств.
И в разговоре г-на Голядкина с доктором мы легко обна-
руживаем ту же гоголевскую аллюзию – на поветь «Шинель».
318 319
Голядкина постигает то же заболевание, что и несчастного
Акакия Акакиевича – афазия (в большей мере как нарушение
процесса метафоры). Он не может выразить свою мысль. Не
может связать слов, выстроить предложения, подобрать сло-
во. Герои Гоголя говорят короче, нежели персонажи Достоевского; и если Акакий Акакиевич ограничивается в своем афатическом лепете «словами» «того… этого…», то несобранный,
бессвязный дискурс Голядкина более пространен, но ничуть
не более содержателен; если Акакий Акакиевич путается на
первом же слове в квазидиалоге со «значительным лицом», то
Яков Петрович в квазидиалогах со своими «значительными
лицами» – начальниками и доктором – путается лишь в боль-
шем количестве слов, но «смысл» тот же: у меня… того… этого…
шинель… пострадал… враги… А какой смысл из этого составить
собеседнику? – непонятно.
Голядкин не то что не коммуникабелен, он некоммуникативен. Его болезненный телесный опыт, наподобие экзистенциального опыта, практически непередаваем. Его язык, как отголосок деформированного тела, становится столь же корявым и
деформированным, как и его, вполне «кьеркегоровское», тело.
И ни доктор, ни мы, читатели, не понимаем, что он хочет сказать – исходя из его слов. Впоследствии, конечно, мы поймем,
что хочет и хотел сказать Голядкин, но поймем из хода сюжета,
как бы дословно, но если основываться сугубо на речи Голядкина – ничего не понятно. Он крайне неподобочастен всей
семиотической (социальной) ситуации. Нам даже становится
где-то больно от того, что Голядкин не может построить членораздельной фразы.
Но в этих словесных нагромождениях – если особенно
читать повесть не один раз – обнаруживаются, особенно при
повторном прочтении, очень замечательные, я бы даже сказал
ключевые, фразы: как обрывки некоего целого, из которых это
целое, при определенном знании, можно реконструировать
или хотя бы прозреть. В этих всех нагромождениях у него прорывается, например, одна, казалось бы, бессмысленная здесь
фраза, но весьма архетипичная для всего произведения: «маску
надеваю лишь в маскарад… а не хожу в ней каждодневно…» Или
иное: «блеску наружного во мне нет… не интриган-с…» И т.д. Казалось бы невесть откуда прорвавшиеся фразы. А оказывается –
из самих оснований событий.
Все оцениваются («встречаются») по своим мундирам и
ради этих мундиров готовы-с на всё; а он – «не умеет полировать полы… не умею поднести коку с соком…». И отличнейшее,
как почти рефрен: «у меня есть враги, Крестьян Иванович!» Паранойя. Как еще один шаг на пути воплощения нарциссической
галлюцинации, своей паранойяльной, но столь же желанной
проекции – Двойника (как «Тени-Я-Идеала»!).
Для Голядкина карьеризм – неестественное. Тело мешает-с.
Он не может абстрагироваться от «тела», остаться с одним «мун-
диром». Мундир морщится по складкам «тела». Но в то же время
у Голядкина очень даже есть внутренние желания и мечты стать
Карьеристом, Интриговать. Не будь этого «убогого» «тела», ох,
как бы он разынтриговался бы!
А доктору он с совершенно иной стороны пытается блазниться: я, мол, искренен-с, не плету интриги. (И язвительно упоминает о том же Владимир Семеновиче, которого один из его
начальников чем-то там награждал: искренне, мол, поздравля-
ем вас! – «как же, искренне, ха-ха!» – язвит Голядкин.)
Он хочет преодолеть своё «тело», «культуру», но оно «безбожно» тормозит его продвижение по карьерной лестнице. Обычно
телесные недостатки, вызывающие комплекс неполноценности,
наоборот, у грядущих тиранов гиперкомпенсируются в жажду
власти, но у Голядкина подобной гиперкомпенсации не происходит, механизм ее не срабатывает, и он остается не реализованным, при своем «теле». Хотя, скорее, нет, гиперкомпенсируется,
но уже не в нем – а в его Двойнике. Комплекс же неполноценности в самом Голядкине направляется не вовне, в жажду власти,
а – на себя. Не других он подавляет «энергией» этого комплекса,
а – себя. У Голядкина не получается надеть Маску, стать этой Маской, т.е. властвовать, стремиться к чинам, подавлять других, но он
рационализирует это «неполучание» как то, что он якобы принципиально не хочет надевать Маску.
Во время пребывания г-на Голядкина у д-ра Рутеншпица слу-
чился еще один любопытный казус. Врачи, особенно в то по-
зитивистское время, привыкли лечить всё пилюлями; раз у вас
нервное расстройство – извольте скушать пилюлю: успокаивает. Разумеется, пилюли, чаще, «лечат» симптом, а отнюдь не
причину: отчего человек нервнен, отчего у него комплекс? А тут:
съел пилюлю – и вновь ты рад и весел; только потом дозу пи-
люль придется постоянно повышать и повышать; пациент по-
320 321
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]