Техника и культура. Возникновение философии техники и теории технического творчества в России и Германии в конце XIX — начале XX столетия

. Техника приобретает в XX столетии космогоническое зна­чение, обладая гигантской силой реализации, и делает человека впервые царем и господином мира, «космиургом». Но в этом и кроется опасность техники для самого человека и для окружающего его мира, поскольку массовая техническая организация уничтожает всякую индивидуаль­ность – как внешней, так и внутренней эмоциональной жизни человека.

Шпенглер различает технику животных и человеческую технику. Техника в широком понимании охватывает любую целенаправленную де­ятельность и является тактикой всего живого. Но техника животных в отличие от человеческой техники – неизменная и безличная техника

вида. Человеческая же техника, напротив, сознательная, волевая, изме­няемая, личностная, изобретательная, поскольку человек стал изобрета­телем жизненной тактики. Эту внутреннюю форму творческой жизни и называет Шпенглер культурой. Именно благодаря руке и орудию оди­нокого изобретательного хищника на определенной стадии своего раз­вития, благодаря диалоговому общению и осуществлению совместных действий с другими формируется культура аграрных цивилизаций, но наи­большего расцвета она достигает в западной цивилизации, которая од­новременно становится признаком начинающегося упадка. Например, человек из господина мира превращается в раба машины, творец восста­ет против творца, а микрокосмос человека – против природы. Но нельзя интерпретировать эти высказывания Шпенглера как враждебное отно­шение к технике, поскольку для него не техника как таковая – причина саморазрушения западной цивилизации, а сам ход истории, определен­ный исходной природой человека

. Шпенглер ставит вопрос о том, ка­ковы смысл и ценность техники в рамках истории человечества? Он от­рицает взгляд на технику тривиального оптимизма как на средство достижения рая на земле. Но он критикует и «эстетов», ставящих «изго­товление романа выше конструирования мотора самолета». Для него че­ловеческая техника – тактика целенаправленной деятельности челове­ка-творца, борьбы внутренней природы против внешней, которую он считает фоном, объектом и средством. «Творческий человек выходит из союза с природой и с каждым своим творением он уходит от нее все даль­ше, становится все враждебнее природе». В ней заключается и его вели­чие, и одновременно его проклятие.

яние уничтожили благосостояние целых стран и угледобывающих реги­онов. «Меняется образ земли со всеми ее растениями, животными и людь­ми. За несколько десятилетий исчезает большинство огромных лесов, превратившихся в газетную бумагу. Это ведет к изменениям климата, уг­рожающим сельскому хозяйству целых народов. Истребляются бесчис­ленные виды животных... целые человеческие расы… доходят до почти полного исчезновения… Все органическое подлежит тотальной органи­зации… Во всяком водопаде видят только возможность электростанции». Однако мысли о подобных последствиях не останавливают изобретате­лей. И все же техногенная цивилизация, считает Шпенглер, умрет не из­за нехватки сырьевых ресурсов, а в силу вырождения «действующей мысли», пресыщения техникой. «Чувствуется усталость, своего рода па­цифизм в борьбе с природой. Склоняются к более простым, близким природе формам жизни... ненавидят большие города, ищут свободы от принуждения бездушной деятельностью, свободы от рабства у маши­ны, от холодной атмосферы технической организации. Как раз сильные и творчески одаренные отворачиваются от практических проблем и наук и поворачиваются к чистому умозрению»

. Эти рассуждения порази­тельно созвучны мыслям Булгакова о научно-техническом прогрессе и бердяевскому представлению о «технической эпохе». Они звучат уди­вительно современно в сегодняшнем контексте с тех пор значительно обо­стрившихся и в перспективе все возрастающих экологических угроз.

и обладать, а не созидать и предоставлять расти». Причем только совре­менная техника, начиная с конца XVIII столетия, сделала роковые ее последствия ощутимыми для человека. «Эта эпоха преобразований но­сит прежде всего разрушительный характер». Связанность человека с природой с приходом современной техники становится, однако, оче­видной в совершенно новом виде: возникает опасность, что человек, яко­бы освободившись с помощью техники от природной зависимости и не­обходимости постоянной борьбы с непреодолимой первой природой, задохнется в созданной им же самим с помощью техники второй приро­де. Он теряет преемственность традиции: «прошлое уничтожено или за­быто», а будущее непредсказуемо, поэтому остается только настоящее. Его «дух сводится к способности обучаться и выполнять полезные функ­ции». Неудовлетворенность собой, потеря в себе Бога и отстраненность от размышления о своем жизненном существовании – цена машинизи­рованного человека за то, чтобы стать функцией в машине. Границы тех­ники заключены в сфере механического в широком смысле этого слова. Механизация же ведет не столько к облегчению усилий по переработке материала природы, сколько к превращению человека в часть гигантской машины, в которую, в свою очередь, преобразуется общество. И все, что мы еще только хотим сделать, должно быть организовано по образу и по­добию машины, а дух и вера существуют лишь постольку, поскольку они могут быть полезными для реализации целей этой машины. Да и сам че­ловек становится одним из видов сырья, подлежащего обработке, и именно поэтому превращается в средство. Вера в то, что прогресс, под­крепленный знанием природных явлений и техникой, принесет лишь сча­стье, – слепая вера. «Ибо недостатки техники казались ей лишь след­ствием злоупотребления, которое якобы можно осознать и исправить, а не опасностью, глубоко коренящейся в природе самой техники… Тех­ника делает существование всех людей зависимым от функционирова­ния сконструированного ею аппарата. И если аппарат перестает действо­вать, то комфортабельная жизнь мгновенно сменяется величайшими, ранее неведомыми бедствиями». Несомненно, что техника не только дает невиданные шансы, но и вызывает к жизни непредсказуемые опаснос-

Сравнение жизненного и творческого пути этих двух философов тех­ники может быть весьма интересным. Они жили примерно в одно и то же время, оба были инженерами и оба пришли в философию.

Сегодня ситуация меняется – политические акценты прошлого ухо­дят на второй план. Поэтому интерес к истории философии техники об­ращает нас к этим двум фигурам. Наступает время беспристрастного ана­лиза, что же было ими сделано в содержательном плане и каково значение их работ для нашего времени и развития философии техники.