Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Темпоральность музыки (Социальные и культурфилософские основания музыкальной культуры XX века). Монография
.pdf
жет быть, потому его и можно было измерить? Проходя, он тянулся,
и это протяжение, в отличие от настоящего, имело длину и подлежало измерению»1.
Избранная Августином иллюстрация очень показательна: ведь
звучание голоса, его продолжительность – это не внешний объект и
не его перемещение. Хотя звук есть тоже явление эмпирическое,
имеющее своего физического носителя – движение воздуха, воздействующее на орган слуха. Но главная его особенность состоит в том,
что длительность запечатлевается в нашей памяти и только в ней. Поэтому, мы измеряем здесь то, что в пространственном мире не явлено.
Слушая музыкальное произведение, в котором чередуются долгие и
краткие звуки, мы можем исчислять долгие звуки короткими и чувствовать, что долгий вдвое длиннее краткого. «Но когда долгий звучит после краткого, как удержать мне краткий, чтобы вымерить им
долгий? Долгий ведь не зазвучит раньше, чем отзвучит краткий, да и
сам он может быть измерен только после того, как отзвучит. Однако,
отзвучав, он исчезает. Что же тогда я меряю? Где тот краткий, мое
мерило? Где долгий, объект измерения? Оба, отзвучав, растаяли в
воздухе, а меж тем я измеряю и …уверенно заявляю, что долгий слог
вдвое длиннее короткого. И сделать это я могу лишь потому, что оба
слога уже отзвучали. Я, следовательно, измеряю не их, а что-то, что
прочно закрепилось в памяти моей»2.
Экстраполируя все вышеописанные августиновские рецепции
стихотворения на музыкальную «речь», мы получаем схожую смысловую процедуру восприятия и удержания звука.
Итак, память – вот та способность души, в которой происходит
измерение времени, поскольку она удерживает в себе то, что в эмпирическом мире течет и исчезает, не позволяя ухватить и закрепить себя. Таким образом, как следует из приведенного анализа, при воспри-
1
Августин А. Исповедь блаженного Августина, епископа Гиппонского / Аврелий Августин. М.: ООО «Из-
дательство АСТ», 2003. С. 209.
2
Там же. С. 210.
11
ятии музыкальной длительности измеряется не само звучание в его
эмпирической данности, а впечатление от него в нашей душе.
Как справедливо отмечает Г.Г. Майоров, анализируя августиновскую концепцию времени, «настоящее не имеет долготы, и любой
эталонный отрезок времени складывается из прошлого и будущего,
которых нет. Следовательно, не существует никакого эталона в
настоящем, чтобы сравнивать с ним проходящее время»1.
Психологическая трактовка времени, столь основательно разработанная Августином, представляет поворот, имеющий колоссальное значение для европейской философии. Однако более четко контуры новой
перспективы рассмотрения времени вырисовываются в трудах И. Канта.
Следует отметить, что Кант рассматривает не проблему времени в
контексте сознания, а наоборот – проблему сознания в контексте проблемы времени. Канта интересует не то, как мы осознаем время, а какие
функции время выполняет в структуре познавательной способности.
Время оказывается уже не изначальным предметом исследования, но
средством структурирования познавательной способности и описания
сознания. «Не «измерять время в душе», но измерить в темпоральных
описаниях глубину возможного описания синтезов сознания – такова
новая задача, поставленная Кантом», – считает В.И. Молчанов2.
По мнению Канта, последовательность деятельности познания,
мышления и восприятия предметов не исключает, а предполагает сохранение предыдущих частей, результатов или элементов деятельности, поэтому эта деятельность определяется как синтез. Для философа кажется очевидным, что способы деятельности познающего сознания необходимо фиксировать через термин и понятие времени.
Время, по Канту, есть способ деятельности сознания, состоящий в
последовательном синтезировании предмета. Время поэтому осуществляется через деятельность сознания как последовательность
«схватывания» или конструирования предмета. Ввиду данной посылки, «…время мы можем мыслить не иначе как обращая внимание при
1
Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии М.: Мысль, 1979. С. 295.
2
Молчанов В.И. Время и сознание. Критика феноменологической философии. М: Высшая школа, 1988. С. 8.
12
проведении прямой линии ... исключительно на действие синтеза
многообразного, при помощи которого мы последовательно определяем внутреннее чувство и тем самым имея в виду последовательность этого определения»1.
Очевидно, что последовательность как характеристика временисознания предполагает невозможность абстрагироваться от самого
сознания и составляет, с точки зрения Канта, определение его деятельности. Последовательность определения предмета, по Канту, сохраняется и воспроизводится сознанием. Если бы мы не запоминали и
не воспроизводили сейчас, когда мы мыслим, прошлых шагов, моментов определения предмета, мы не получили бы образа линии в сознании. Реализуя синтез последовательности, сознание сохраняет и
воспроизводит прошлые моменты времени, своеобразно фиксируя
следование деятельности нашего мышления. В этой связи, если «…я
постоянно забывал бы … предшествующие части времени … у меня
никогда не возникло бы целое представление … не образовались бы
чистейшие и первые основные представления … о времени»2.
Таким образом, вне отношения к сознанию, к субъективной деятельности познания времени быть не может, то есть не может быть
никакого времени самого по себе. Исходя их этой посылки, как и Августин, Кант отказывает времени в «действительной сущности»:
время есть лишь субъективное условие нашего (человеческого)
наглядного представления (которое всегда существует в чувственной
форме, поскольку мы подвергаемся воздействию со стороны предметов) и само по себе, вне субъекта, есть ничто. Следовательно, то, что
«созерцается в чистом созерцании, не является чем-то сущим, налично данным, то есть, не может быть рецептивной способностью, так
как ничем не аффицируется извне»3. Поэтому, чистое созерцание в
основе своей сущности есть чистое воображение, то есть то, что не
является сущим в смысле наличного.
1
Кант И. Критика чистого разума. СПб.: Тайм-аут, 1993. С. 206.
2
Там же. С. 703.
3
Гайденко П.П. Прорыв к трансцендентному. Новая онтология XX века. М.: Республика, 1997. С. 263.
13
Время, из приведенного выше рассуждения, есть определение или
даже название некоторых особых методов и способов субъективной
синтезирующей деятельности познания предмета. И поскольку последовательность синтезирования производит наглядное представление о
предмете (например, о длительности звука), то время как метод последовательного синтеза можно назвать необходимым и всеобщим способом, формой созерцания предмета в сознании. Отождествляя созерцание с чувственностью, время, по Канту, есть его форма.
Выведя время из-под власти опыта, Кант открыл новые возможности и перспективы в его понимании. И хотя время у Канта превращается в форму чувственного наглядного представления, оно еще более упрочняет предикат абсолютности Ньютона, поскольку теперь
можно определенно сказать, «что все явления вообще, то есть все
предметы чувств, находятся во времени и необходимо подчинены отношениям времени»1.
Определяя время как форму внутреннего чувства, в противоположность пространству как форме только внешнего чувства, Кант
наделяет время определенной способностью активности сознания.
«В самом деле, – пишет он, – время не может быть определением
внешних явлений: оно не принадлежит ни к внешнему виду, ни к положению...»2. Так как познать что-то вне нас самих, по Канту, мы
можем только через собственное сознание, то время окажется «условием всех явлений вообще»3. В пандан этой позиции много позднее
М. Хайдеггер в известном тезисе мыслителя о бытии как чистом полагании усмотрел имплицитно содержащееся в нем потаенное присутствие времени: «Бытие явно не есть реальный предикат, то есть
понятие о чем-то таком, что могло бы входить в понятие той или
иной вещи. Оно есть просто полагание вещи или известных определений самих по себе»4. Если исходить из того, что бытие есть изна-
1
Кант И. Критика чистого разума. СПб.: Тайм-аут, 1993. С. 58.
2
Там же. С. 138.
3
Там же.
4
Цит. по: Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. Спб.: A-cad: АОЗТ «Талис-
ман», 1994. С. 362.
14
чальная точка как «высветляюще-держащееся» присутствие вещей,
которое устанавливается в горизонте представляющего это бытие
мышления, то и само присутствие этого представления может осуществиться только в настоящем, «здесь и сейчас»1.
Итак, как мы успели показать, Кант является родоначальником
довольно значимой философской традиции изучения времени в его
связи с сознанием, где темпоральность проистекает из структуры
трансцендентальной способности воображения.
Вслед за Кантом, следующей фигурой историко-философской реконструкции является Франц Брентано (1838-1917). Учение о сознании – это исходный пункт решения всех проблем в философии Брентано, в том числе и проблемы времени. Значительным вкладом австрийского мыслителя в развитие философии стало учение о психиче-
ском феномене. Брентано различал три класса психических феноменов – представления, суждения и эмоции. И если эта классификация в
дальнейшем подвергалась критике за неполноту, то идея, согласно
которой сущностью психического феномена является интенция, то
есть направленность на предмет, получила прочную поддержку и была развита далее (например, в теории интенциональности Эдмунда
Гуссерля)2.
Но особой притягательной силой для нас являются удивительно
неожиданные суждения мыслителя, которые он сам квалифицировал
как вопросы, «над которыми следует подумать», чем как готовые ответы. К числу таких вопросов относится проблема реакции на паузу
при прослушивании музыкального произведения и, в более широком
смысле, «реакции на тишину», на продолжительность во времени
«отрезка» самой тишины или на факт ее наличия и присутствия.
Брентано ставит данный вопрос следующим образом: если с изменением интенсивности слышания всегда в равной мере увеличивается или уменьшается интенсивность представления слышания, то
1
Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. Спб.: A-cad: АОЗТ «Талисман», 1994. C. 380.
2
Брентано Ф. Избранные работы. М.: Русское феноменологическое общество: Дом интеллектуальной кни-
ги, 1996. С. 33, 35.
15
когда интенсивность слышания становится равной нулю, то становится ли равным нулю и сопутствующее этому слышанию представление? По его мнению, по-видимому, правильным является обратное.
Поэтому Брентано задает вопрос иначе: «Как можно воспринимать
то, что мы не слышим?» Что с нами происходит в то время, когда
мы воспринимаем, то есть, обращаем внимание на наступление полной тишины, прекращение всякого шума? По его мнению, вполне интенсивным кажется даже имеющее иногда место представление неслышания. Показательно, что вышеприведенный тезис характерен в
ситуации переживания феномена паузы при прослушивании музыкального произведения. В данном случае здесь наиболее достоверно
мы можем приблизиться к доказательству существования восприятий
и без наличия положительного объекта, поскольку отсутствие слышания, очевидно, не является положительным объектом. Для наиболее полного прояснения данного заключения приведем последующие
объяснения.
Когда мы обладаем представлением паузы и ее продолжительности, то в поле нашего восприятия попадают звуки, которые ее ограничивают. Наличие звуковой последовательности выражена темпоральной градацией различий: в виду того, что каждый звук, явившись
в качестве настоящего, еще некоторое время представляется в качестве прошедшего – в большей или меньшей степени, то величина этого различия и есть так называемая продолжительность паузы.
Все вышеприведенное наводит на мысль о целесообразности
принятия довольно неожиданной гипотезы о том, что подобно тому,
как предметом изучения становится ситуация взаимодействия пространственно-временного континуума с материей, предметом специ-
ального исследования должен стать и процесс взаимодействия пространственно-временного континуума с сознанием, с мыслью. Такое
взаимодействие, на наш взгляд, опосредует собой музыкальное мышление, которое так или иначе, связано со способностью устанавливать
(схватывать, отыскивать) и преобразовывать связи между звучанием
и смыслом. Отсюда оно является слуховым (слух здесь инструмент и
16
главный эксперт), интонационным (интонация – воплощенный звукосмысл) и конкретно-образным. Музыкальное мышление оперирует
связями между звуком и смыслом, минуя слово, как бы огибая его, и
проявляется через чувство интонационной, ритмической и иной
необходимости, которая носит объективно-субъективный характер (в
том числе проявляется в исключении определенных исследований
звуков или сочетаний звуковых характеристик). Почти невозможно
сформулировать основу такого чувства – можно лишь ясно ощутить, безраздельно отдаваясь этим захватывающим ощущениям.
В структуре такого типа взаимодействия кроется, на наш взгляд,
объяснение рассматриваемого нами примера. Дело в том, что при
прослушивании музыкального произведения имеет место целостная
реакция слушающего на все произведение, а не только на его отдельные части. Целостная реакция предполагает реакцию на всю временную структуру, на всю темпоральную организацию музыкального
произведения, а не только реакцию на отдельные звуки и паузы между ними. Такое целостное восприятие всего процесса музыкального
произведения возможно благодаря осуществлению процесса взаимодействия пространственно-временного континуума (хронотопа) произведения с сознанием.
Тем самым в области гуманитарного знания возникала совершенно новая тенденция описательной психологии, оказавшая воздействие
на последующее развитие науки (Уильям Джеймс, Анри Бергсон,
В. Дильтей). Собственно решающее значение сформированной
Ф. Брентано постановки вопроса о восприятии времени следует видеть в том, что философ был учителем Э. Гуссерля, который впоследствии стал основателем феноменологического учения.
Таким образом, посредством категории времени можно измерять
не только движение и деятельность, но и такие стационарные состояния как тишина, покой, (в музыке – пауза) – они тоже длятся во времени. Во времени протекают и такие процессы сознания, как ожидание, воспоминание и т.п. В ситуации ожидания переживают не само
событие, оно еще не наступило, а событие воображаемое – это реак-
17
ция на отсутствующий объект. А сами понятия «прошлое» и «будущее» можно рассматривать как несуществующие объекты: прошлого
уже нет, а будущего еще нет. Но именно реакции на эти несуществующие объекты в широком смысле и играют важную роль в развитии
интеллекта человека, а также влияют и на его адаптационные возможности. Именно способность человека воспринимать заведомо
следующие друг за другом события (в музыке одна музыкальная фраза переходит в другую; в речи одни слоги в слове следуют за другими
и т.п.) как одновременные является одним из необходимых и решающих условий восприятия смысла предмета. Такой вывод может открывать новые горизонты методологии исследования времени – в его
связи со смыслом, значением; раскрывать возможности интерпретационной и герменевтической рефлексии.
Уильям Джеймс (1842-1910) через психологию пришел к философским исследованиям. Понятие темпорального опыта, введенного
У. Джеймсом в 1890 году в работе «Принципы психологии», где имеется специальный раздел о времени, получил огромный резонанс и
оказал влияние на многих мыслителей, в том числе на Э. Гуссерля.
У. Джеймс выделил центральное понятие темпорализма – «насто-
ящее мгновение», попытался его измерить и описать. Оказалось, что че-
ловек непосредственно воспринимает только 10 секунд настоящего, и в
связи с этим возникает целый комплекс проблем, касающийся таких
вопросов, как онтологический статус настоящего, прошлого и будущего, их соотношение, а также проблема непрерывности сознания и плавного перехода от настоящего к будущему, становление смысла и структуры настоящего, определение субъективности как онтологического
центра мира, отношение времени и вечности.
Все эти проблемы возвращают нас к философской теологии, путь
к которой лежит через анализ настоящего. Поскольку максимальная
протяженность актуального настоящего включает чуть больше десяти
секунд, У. Джеймс называет эту длительность, которую мы непосредственно воспринимаем, «обманчивое настоящее»: «Его содержание –
это постоянный поток смены того, чего еще нет и того, что уже ушло.
18
Между тем, как обманчивое настоящее остается постоянным, как радуга во время дождя, несмотря на события, которые проходят через
него... Прототипом всякого восприятия времени является обманчивое
настоящее, краткую протяженность которого мы воспринимаем непосредственно»1. Эта длительность в несколько секунд является оригинальной интуицией времени.
Момент настоящего, ввиду своей краткой протяженности, не
имеет истинного существования, замечает Джеймс. Единственное
настоящее – это тот ускользающий момент, в котором встречаются
уходящее и приходящее время.
Наше восприятие настоящего всегда включает ретроспективный
и перспективный аспект, что и обеспечивает непрерывность сознания. Попытка У. Джеймса решить проблему непрерывности сознания
во многом предвосхитила теорию Э. Гуссерля. Непрерывность – это
эмпирически очевидная характеристика сознания, для которого
настоящее по своему внутреннему строению непосредственно связано с тем, что уже прошло, а также содержит антиципацию того, что
должно произойти. Настоящее является центром временного процесса восприятия и потока мысли. Оно пропитано воспоминаниями и
ожиданиями. Воспоминания о фазах, которые только что имели характер актуального теперь, но уже не имеют, а только удерживаются
сознанием (retained) называются ретенциями, то же самое относится
к ожиданиям – протенциям (protentions). Все эти ретенции и протенции входят составными элементами в фазу настоящего. Таким образом, по мнению У. Джеймса, термин темпоральность тождественен
такому свойству сознания как непрерывность. Поскольку ментальное настоящее не может быть очищено от прошлого и будущего, «чистое» настоящее является вербальной конструкцией. Еще более широкий объем по сравнению с воспринимаемым настоящим имеет
ментальное настоящее, так как включает в себя, кроме непосредственно воспринимаемых объектов сознания и некоторых горизон-
1
Цит. по: Алексина Т.А. Многообразие темпорального опыта. (Этическое исследование): Диссертация
на соискание ученой степени доктора философских наук. М., 1996. С. 277.
19
тальных темпоральных перспектив, осознание проходящего времени и
саму идею времени. Каждый акт сознания соотносит себя с прошлым
и указывает на будущее, то есть является пограничным сегментом,
непрерывно ведущим к другому сегменту, причем переход от одного
сегмента сознания к другому остается неразорванным.
Непрерывность дарована сознанию, которое можно сравнить с
потоком. Непрерывность и темпоральность – это два названия для
той же самой фундаментальной структуры сознательной жизни. Поскольку мы воспринимаем темпоральную непрерывность и протяженность нашего субъективного я, сознание осведомлено о целых
«пучках» моментов, а не об отдельном моменте, который является
абстракцией, не данной в опыте. Моментальное «теперь» не имеет
истинного существования и является вербальным предположением;
единственное настоящее – уходящий момент, в котором встречаются
умирающие отблески времени и восходящее будущее. Настоящее –
это не просто мгновение.
Ментальное настоящее – онтологический фундамент субъективности. Сама же субъективность является онтологическим центром
мира: мыслящий субъект, обозревая прошлое, настоящее и будущее,
не только придает им значение и смысл, но, что самое главное, удерживает бытие от распадения и поглощения физическим временем.
Ментальное настоящее никогда не может быть сведено к физическому настоящему, но содержит в себе свое прошлое и будущее, а в пределе – все время целиком, а также саму идею времени; все это может
быть возможным только вследствие наличия в настоящем не только и
не столько времени, но и вечности.
Субъективное Я связано с темпоральностью, которая может быть
понята как историчность, то есть не просто бытие внутри времени,
но бытие, особым образом объединяющее прошлое, настоящее и будущее, именно так, что в каждый момент времени одинаково реальными являются не только настоящее, но также прошлое и будущее.
Однако темпоральный опыт субъекта не сводится к историчности и к
центрированности в настоящем (хоть это и основные его характери-
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]