Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Научные и богословские эпистемологические парадигмы историческая динамика и универсальные основания
.pdf
ТАЙНА РАЦИОНАЛЬНОСТИ: К ВОПРОСУ О ДИАЛОГЕ
А. ЛЕМЕНИ
картезианский «универсальный метод познания» или классическая физика
Ньютона) зачастую искаженно трактовалось философией. Собственно так
возникли механистический и детерминистский подходы, сторонники которых
пытались обосновать самодостаточность аналитического знания. Наука все
чаще подменялась сциентистской идеологией, что неизбежно должно было
спровоцировать искусственный конфликт между богословием и наукой, наиболее полно выразившийся в культурных установках эпохи Просвещения, а
также в позитивизме и марксизме.
Однако в современной научной парадигме наблюдаются весьма любопытные эпистемологические сдвиги; в рассуждениях о познаваемости мира
все чаще встречается слово «тайна» В наши дни наиболее значительные представители международного научного сообщества признают, что достоверное
знание о мире и человеке не исчерпывается одними лишь аналитическим
и эмпирически полученными фактами. В этом смысле ученый, признающий
ограниченность своих интеллектуальных усилий, куда ближе к истине, чем
«деятель науки», претендующий на роль демиурга, а ясно осознаваемый
предел оказывается не тупиком, но порогом, за которым открывается возможность качественно нового познания, рождающегося на стыке богословской
и естественнонаучной гносеологии.
Истина по своей природе не может быть открыта посредством верной
методологии или сведена к «концепту», поэтому мы можем свидетельствовать
о встрече с ней. Однако эта данность не разделяет богословие и науку и не
противопоставляет верующего и ученого: и тот, и другой, пусть разными путями,
приходят к той единственной, абсолютной правде, которая во всей полноте
открывается в литургическом опыте Церкви: «Итогом всего развития святоотеческой мысли явилось соединение истины с литургическим опытом, имеющее
целью проповедь этой истины как истины онтологической, что возможно только
в общении с Богом в церковной общине. Следствия из этого могут быть использованы в диалоге науки и религии…разделенность между богословием и
наукой может быть преодолена, если богословие и наука вернутся к верному
пониманию наших занятий, будь-то искусство или наука, как евхаристического
приношения тварного мира Бога. Научная деятельность также может стать
«космической литургией», а наука – одной из форм религиозного опыта. Это
очень хорошо понимают те ученые, которые осознают себя в Церкви, но до
сих пор не принимают те, кто находится за ее пределами»
1
.
Взаимодействие между богословским и естественнонаучным подходами позволило бы избежать односторонности, однообразия и замкнутости,
которые отличают многие из присущих современной философии эпистемологических представлений о взаимоотношениях богословия и науки. «Снять»
противоречия между интеллектуальной деятельностью и духовным бытием можно только вернувшись в традицию святоотеческой гносеологии, сочетающей
91
1
См.: Нестерук А. Логос и Космос: Богословие, наука и православное предание.
М., 2003.
92
НАУЧНЫЕ И БОГОСЛОВСКИЕ ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ
открытость миру, культуре во всем ее многообразии с верностью живому
Преданию. На наш взгляд, именно здесь, в лоне постоянно обновляющегося
Предания, возможен продуктивный диалог между церковным богословием и
академической наукой.
Логика сопричастности и цельность
богословского знания
Значение всеобъемлющего патристического опыта
для диалога богословия и науки
Святоотеческая традиция ставит во главу угла тот подлинный опыт церковного общения, когда Никео-Константинопольский символ веры перестает быть
набором догматических формул и становится «событием» повседневной жизни. Только укорененное в таком опыте богословие способно не отгораживаться от современной ему культуры, слышать ее вопросы и вдумчиво, терпеливо
отвечать на них. Диалог между богословием и наукой – это не поиск взаимных
уступок, а трудный путь духовного различения.
Религиозное и научное познание дополняют друг друга на эпистемологическом уровне; кроме того, честный диалог между верой и наукой приучает
считаться с «инаковостью» другого. Подлинное научное познание признает
пределы человеческого разума, его неспособность проникнуть в тайны мироздания и в поисках последней правды о мире рано или поздно сближается с
богословием, начинает нуждаться в нем.
«Если наукопоклонство, т.е. сциентизм, неизбежно вступает в конфликт
с религией, между убежденностью, которая питает науку, и религиозными
убеждениями, по сути, противоречия нет. Напротив, религия несет в себе
то доверие к реальности, которое необходимо для постижения физических
законов. Таким образом, вера – не противник, а, скорее, союзник научного
знания и уж ни в коем случае не преграда на пути ученого к истине. Хотя само
по себе доверие Богу – «вне науки», оно не стесняет ученого, а, наоборот,
помогает ему выйти за границы предсказуемого»
Православное богословие призвано открыть современному миру вневременную значимость святоотеческого наследия. Речь не столько о «цитатах из
Отцов», сколько о том, чтобы явить такой образ бытия, который свидетельствовал бы о преображающей встрече со Словом Истины. Совершающееся на
каждой литургии «таинство Царства» полностью переменяет, обновляет ум,
так что он более не довольствуется «внешним» знанием, набором фактов или
самодостаточными теориями. Поэтому богословие, «выросшее» из литургического опыта Церкви, обладает творческой силой, оно открыто современному
миру и в ответ на его вопросы предлагает не умозрительные «системы», а
укорененный в святоотеческой традиции образ жизни (здесь и далее курсив
автора. – Прим. пер.)
2
.
2
Haught J. Science and Religion. From Conflict to Dialogue. Bucuresti, 2002, p. 50–51.
ТАЙНА РАЦИОНАЛЬНОСТИ: К ВОПРОСУ О ДИАЛОГЕ
А. ЛЕМЕНИ
Иными словами, оно предлагает знание, которое всегда современно, поскольку неизменен Дух, во все времена наставляющий тех, кто ищет праведной
жизни и полностью вверяет себя Богу.
Однако «возвращение к Отцам» не сводится к сугубо академическому
анализу богословской проблематики той или иной эпохи. Смысл его в том,
чтобы открыть для себя обобщенный святоотеческой мыслью экклезиологический опыт православия. Только изнутри церковного бытия становится очевиден
универсализм патристического наследия, его открытость интеллектуальным
и культурным движениям и вместе с тем непреложная верность явленной во
Христе истине о вселенной, истории и человеке.
Современная наука окончательно признала, что мироздание разумно
и вместе с тем непостижимо. Этот «эпистемологический сдвиг» научной парадигмы дает православному богословию возможность, оставаясь верным
своей традиции, начать честный и ответственный диалог с наукой. Каковы его
основания? Во-первых, говорить о разумности вселенной можно только в том
случае, если мы признаем, что есть Личность, наделившая смыслами этот мир,
но чтобы познать их, одной лишь науки недостаточно; сполна они открываются
только в общении с Божественным Логосом, который вводит человека в тайну
совершенного общения лиц Пресвятой Троицы.
Таким образом, подлинное знание – это всегда благодатный дар встречи
со Христом. Благодать просвещает разум и наделяет его способностью восходить к истине. Современная наука признает непостижимость мироздания;
апофатическое богословие дополняет ее тем, что открывает недоступный
«природному» человеческого уму путь благодатного вхождения в тайну. Оно
выводит диалог между верой и наукой за границы естественного познания и
тем приближает ученого к истине, ибо истина сверхъестественна по своей
природе.
93
Соборное познание: логика сопричастности
Мыслить о Церкви, оставаясь вне ее, столь же нелепо, как придумывать
«собственное богословие». Избежать обeих ошибок способен лишь укорененный в церковной традиции, подлинно богословский разум. Истинное
богословие зиждется на Откровении, поверяется церковным сознанием, ответственно перед ним и обращено в эсхатологическую перспективу.
В святоотеческой гносеологии богословское знание неотделимо от
евхаристического призвания человека, которое осуществляется во всем
многообразии церковного опыта и, прежде всего, в Литургии. Познание – это,
прежде всего, соучастие, поэтому плоды интеллектуальной деятельности
не «присваиваются», а переживаются как опыт причастности к истине Богочеловечества Христова. Оно движимо любовью к Богу и поверяется ею: чем
полнее любовь, тем подлинней знание (ср.: 1 Ин 4, 7–8). Однако речь идет не
о набожности и не о религиозном «сантименте», а о сокровенном общении
Церкви земной и небесной.
94
НАУЧНЫЕ И БОГОСЛОВСКИЕ ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ
Итак, истинное богословие, как его понимают Отцы, может родиться только из глубокой веры. Познание верой преодолевает границы умозрительных
понятий, поскольку оно совершается не только по законам формальной логики, но в логике сопричастности той истине, что превосходит имманентную
реальность. Отсюда и особое отношение к формулировкам; для богослова
они – не самоцель, но необходимый способ хотя бы приблизительно описать
то, к чему он прикасается в опыте живой веры.
«Определения нужны для того, чтобы назвать, описать открывшуюся истину и оградить ее от искажений. Конвенциональная логика и понятийные
структуры обыденного языка создают иллюзию «доступности знания»: человек
чувствует себя в безопасности лишь тогда, когда может рационально объяснить мир»
3
.
Вера – это не только доверие, но онтологическое событие встречи с
Богом. Тому, кто в смирении сердца созерцает Его тайну, размышляет над
ней, уже здесь, на земле, в каждый момент жизни может открыться реальность, выходящая за пределы рассудочного познания. Она не укладывается
в определения; ее можно только пережить в соборном опыте церкви. Атеист,
равно как и «номинальный христианин», может скрупулезно исследовать
церковный догмат о Боговоплощении, рассуждать о Троице и Воскресении
Христовом, но, оставаясь вне Церкви, так и не постигнет стоящей за ними
живой Богооткровенной истины.
Итак, святоотеческая гносеология парадоксальным образом выводит
познание за рациональные пределы. Истина постигается причастностью
к ней и сполна открывается только в соборном опыте Церкви: «Апофатизм
истины в православном богословии исключает всякую возможность объективировать ее. Это цельная, непреложная, неотменимая реальность; так
смерть не отменяет наивысшей истины жизни. Следовательно, чтобы постичь
истину, нужно соучаствовать в ней; она раскрывается не в определениях, а
только изнутри»
4
.
Значение квантовой физики
для эпистемологии. Пределы познания
Принцип Гейзенберга и его значение для теории познания
Квантовая физика, пишет Бернар Д’Эспанья, подтвердила, что природный
мир не описывается известным набором физических теорий. Остается «сокрытая реальность», то есть область, лежащая за пределами естественнонаучного знания:
«Эта сокрытая реальность отчасти превосходит возможности человеческого разума. Мы привыкли к тому, что наука достоверно описывает мир.
3
Yannaras Ch. Abecedary of faith. Bucharest, 1996, p. 28.
4
Ibid., p. 186.
ТАЙНА РАЦИОНАЛЬНОСТИ: К ВОПРОСУ О ДИАЛОГЕ
А. ЛЕМЕНИ
Однако возможности ее, по определению, ограничены; следовательно, научная картина мира не может считаться исчерпывающей»
5
.
Существующий в квантовой физике принцип неопределённости Гейзенберга
предполагает, что наше концептуальное знание ограничено структурной неопределенностью (indetermination) самой природы. По мнению А. Эйнштейна
и Д. Бома, именно это свойство физического мира обусловливает ограниченность, «зыбкость» человеческого знания. Для них неопределенность – эпистемологическая, а не онтологическая данность. Не случайно Эйнштейн, веривший в
возможность абсолютно объективного научного знания, критиковал квантовую
физику именно за то, как она понимает вероятность и неопределенность.
Аналогично Дэвид Бом пытался описать формальные границы объективного
научного знания. По его мнению, неопределенность как следствие из принципа
индетерминизма – это всего лишь промежуточный эпистемологический этап, и
со временем будет найдена новая, более универсальная теория, позволяющая
дать завершенную интерпретацию физического мира.
Нильс Бор, напротив, считал неопределённость не временным «препятствием», а принципиальным свойством человеческого познания. Любое доступное
человеку знание (в том числе естественнонаучное) структурно ограничено,
поэтому неопределенность «заявляет о себе» уже на этапе эмпирических
наблюдений. Однако невозможность предсказать состояние атома говорит
не о слабости исследователя, а о внутренних свойствах самой реальности.
Согласно Гейзенбергу, эта неопределённость имеет онтологическую природу, тогда как Бом, своего рода «естественнонаучный агностик», относил ее,
скорее, к области гносеологии.
Вернер Гейзенберг был одним из немногих, кто отстаивал онтологическое
измерение неопределенности. Тварное бытие по сути своей ограничено. С
богословской точки зрения, подобная трактовка позволяет более четко прояснить онтологическое различие между тварным и нетварным. Естественные
науки способны исследовать тварный мир, но даже в этом случае пределы
их возможностей «заданы» онтологическими свойствами физического мира.
Таким образом, изначальная ограниченность естественнонаучного познания
объясняется не отсутствием технических средств или интеллектуальных навыков, но природой самого предмета.
Онтологический подход позволяет прояснить взаимосвязь материи и сознания. Иными словами, он показывает, что мы имеем дело не с аморфной,
постоянно разбухающей, неразумной материей, но мир, приобретший онтологический статус, предстает как четко структурированное, внутренне осмысленное целое, открытое рациональному познанию. Таким образом, постигая в
онтологической перспективе разумность мироздания, мы переосмысливаем
«бытийный статус» всего сущего.
Выработанный квантовой физикой подход позволяет говорить о целостной онтологии мира, формирует завершенное представление о вселенной,
95
5
D’Espagnat B. Le réel voilé. Paris, 1994, p. 377.
96
НАУЧНЫЕ И БОГОСЛОВСКИЕ ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ
обнаруживающее непосредственную взаимосвязь между материей и сознанием: «Из сопоставления процессов, происходящих в природе и в человеческом мозгу, возникают такие интерпретации квантовых теорий, из которых
могла бы сложиться последовательная система, объединяющая материю и
сознание, описывающая, к примеру, структурные взаимосвязи между процессом мышления и деятельностью мозга»
В подобной эпистемологической перспективе со всей очевидностью
обнаруживается философская проблематика естественных наук, и на этом
уровне становится возможным соотносить естественнонаучные концепции с
богословским представлением о мире. Отныне ограниченность знания может
быть осмыслена не только как «эпистемологический тупик», но и как выход на
качественно новый уровень осмысления.
«Самосознание» квантовой физики также меняется: она более не претендует на то, чтобы определить сущность физического мира, но описывает то, что
поддается описанию. Как верно заметил Нильс Бор, «неверно думать, будто
квантовая физика призвана ответить на вопрос: «что есть природа»; она всего
лишь выражает наши суждения о физической реальности».
6
.
Фундаментальное значение квантовой физики состоит в том, что она указала на ограниченность человеческого познания и тем самым опровергла
сциентистские претензии на исчерпывающую полноту научной картины мира.
Наука способна описать лишь определенные стороны тварной реальности,
но не реальность как таковую. Избирательный характер доступного человеку
знания определяется не внешними условиями, которые с течением времени
могут меняться (например, появляются новые методологии, расширяются
технические возможности), но самой природой естественнонаучного исследования. Оно всегда будет неполным, ограниченным, однако эта особенность не умаляет достоинств науки, а напротив, выявляет ее подлинный
эпистемологический статус; тем самым создаются условия для продуктивного
и взаимообогащающего диалога с религиозным и богословским знанием.
Прерывность (дискретность) как принцип квантовой
физики
Классическая эпистемология, восходящая к традиционной физике,
основана на принципе непрерывности. Это одна из констант современного
научного мышления; таким образом, предметом науки выступает данная в
непосредственном опыте, зримая, осязаемая реальность, а знание мыслится
в «количественных категориях» и накапливается путем эмпирических наблюдений. Наиболее полно этот принцип был осуществлен в математическом
анализе, послужившем методологическим основанием для эпистемологии,
в рамках которой вселенная предстает «продуктом» последовательного развития, по-разному проявляющегося на всех уровнях бытия.
6
Stapp H. Rat¸iune, materie şi mecanica˘ cuantica˘. Bucharest, 1998, p. 176.
ТАЙНА РАЦИОНАЛЬНОСТИ: К ВОПРОСУ О ДИАЛОГЕ
А. ЛЕМЕНИ
В свою очередь, религиозное сознание, описывающее мир как систему
качественных соотношений и различий, по сути своей дискретно. Это позволяет выработать внутри религиозной традиции особый тип знания, допускающий парадоксальную логику и признающий возможность различий внутри
изначального единства. При этом единство не сводится к единообразию,
поскольку в основе его лежат характерные для религиозной мысли представления об иерархичности мироздания и онтологическом разрыве между
тварным и нетварным.
Как думается, квантовый принцип прерывности мог бы стать методологической основой диалога между богословием и естественным науками.
Дискретность заложена в самом понятии кванта. Таким образом, речь идет о
совершено особом типе знания, которое не выявляется сугубо аналитическим
путем; это не концептуальное знание, а, скорее, интуиции, коренящиеся в
глубинах бытия. Принцип дискретности побуждает пересмотреть все прежние
методологии, поскольку ставит под сомнение незыблемые для традиционной
науки постулаты причинности, жесткого детерминизма и полной объективности
(об этом принципе применительно к традиционным религиям, см., в частности,
работы Б. Николеску и М. Элиаде).
Методологические границы науки, постулируемые
квантовой физикой
При определении научной истины современная эпистемология исходит из
того, что человек отделен от природы, и только «отстраненность» исследовательской позиции может обеспечить достоверный и объективный результат.
Как уже говорилось, квантовая физика убедительно доказала ограниченность любой научной методологии. Тем самым она вывела научное познание
в ту качественно новую область, где исследователь более не остается всего
лишь сторонним наблюдателем физического мира, но вступает в творческое
взаимодействие с ним, признавая при этом неизбежную ограниченность своей
методологии, а также наблюдений.
Еще раз скажем: эта ограниченность не перечеркивает достоинств науки, но
позволяет ей увидеть в природе ту тайну, которая побуждает мыслящий ум искать
более совершенного знания о мире. «Современная наука, пытаясь отстраненно
наблюдать за физическим миром, не может не осознавать себя «внутри» диалога
между природой и человеком, – писал Вернер Гейзенберг. – Ученый отбирает,
упорядочивает, интерпретирует объекты, но при этом он неразрывно связан с
ними, поскольку его методология обусловлена теми ограничениями, которые
задает предмет исследования. Следовательно, мы должны принять: вселенная
гораздо больше всего, что могут сказать о ней естественные науки»
Таким образом, квантовая физика полностью опровергает позитивистскую веру в познаваемость мира посредством объективных эмпирических
7
.
97
7
Heisenberg W. La nature dans la physique contemporaine, Paris, 1962, p. 34.
98
НАУЧНЫЕ И БОГОСЛОВСКИЕ ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ
исследований. Позитивизм парадоксален: отстаивая полную объективность исследования, его сторонники тем не менее отрицают объективный
характер физических констант, поскольку видят в них не данность, а, скорее,
набор общепризнанных величин, необходимых для того, чтобы согласовать
различные теории. Эти величины, считают позитивисты, могут быть получены
путем повторяющихся измерений, не зависящих от времени, места и самого
исследователя. Другими словами, с точки зрения позитивиста, они находятся
«вне» исследователя и обусловлены исключительно внутренней причинностью,
свойственной явлениям физического мира.
Одна из бесспорных заслуг квантовой физики в том, что она, во многом
благодаря открытию Гейзенберга, побудила задуматься о роли интуиции при
исследовании объектов, лежащих за пределами эмпирических наблюдений.
По сути, она напомнила о том, что за границами видимого мира есть огромный
пласт реальности, не познаваемой экспериментальным путем, но определяющей основные свойства мироздания и бытия. Таким образом, квантовая физика
«открыла» естествознанию возможность символического языка и тем самым
вывела рассуждения о физических реалиях на уровень метафизики.
Заключение
Универсализм православного предания предполагает открытость к ближнему. В основании этой открытости – не формальная, порой небескорыстная
или поверхностная «приязнь», а глубочайшая убежденность в том, что святость,
к которой призван каждый человек, невозможна без милости к людям и верности Истине. Поэтому в диалоге с наукой богословие призвано в равной
мере удерживаться от уступок миру и враждебности по отношению к нему.
Богослов не вправе отстаивать ту или иную идеологическую позицию, какой
бы привлекательной она ни казалась. Его дело – свидетельствовать об Истине
и тем противостоять идеологизации, разделяющей богословие и науку.
Сквозь все святоотеческое предание проходит мысль о том, что Бог может
действовать в каждом человеке, даже если тот пока еще не осознает своей
причастности к полноте спасительной Истины. Собственно в этом и проявляется вселенский характер православия. Его кафоличность открыта каждому,
кто, ступив на путь Истины и Жизни, сам готов открыться ближнему и миру, ибо
святой – это тот, кто вбирает в свои молитвы все мироздание.
Перевод с англ.
Михаэль Велкер
Реализм и эпистемологические
парадигмы богословия
и естественных наук
(две трактовки творения)
есспорно, многообразие научных и богословских исследований, а
также выводы, к которым они ведут, прямо обусловлены различными,
Б
взаимодействующими друг с другом контекстами. Но как исторические, языковые и культурные реалии, «личностный фактор», эстетические
предпочтения определяют познавательные задачи в этих сферах? А с другой
стороны, как поликонтекстуальность, в равной мере свойственная обоим подходам, соотносится с универсальными принципами и критериями научного
и богословского знания?
Думаю, было бы недостаточно свести поиск ответа к общим рассуждениям
о диалектике «универсального» и «контекстуального». Без многоуровневого
сопоставления культурных, языковых, исторических, антропологических,
эстетических контекстов, равно как и без попыток осмыслить проблему с
богословской и естественнонаучной точек зрения – мы не уйдем дальше сомнительных догадок.
Итак, на мой взгляд, результаты любой научной работы во многом «заданы» языковыми, культурными и эстетическими установками исследователя. В
последнее время сама исходная контекстуализация богословских и естественных наук все чаще становится предметом научных изысканий, что также,
хотя и опосредованно, указывает на значимость порождающих контекстов.
Вполне очевидно, что каждый университет или исследовательский центр
делает все, чтобы формировать такое знание, которое соответствовало бы
общепринятым представлениям о научной достоверности. Эти представления
формируются, прежде всего, в академической среде, однако ею «мыслительное сообщество» не ограничивается. Религиозные общины, различные
гражданские объединения также могут предлагать вполне сопоставимые
с научными, если не подобные им, критерии достоверности богословских
и научных открытий. Конечно, научные требования к библейской экзегезе
или историко-критическому анализу текста существенно отличаются от тех,
которыми руководствуются, к примеру, математики, но при всех очевидных
100
НАУЧНЫЕ И БОГОСЛОВСКИЕ ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПАРАДИГМЫ
различиях между «сообществами людей, ищущих истину» их базовые исследовательские стратегии обнаруживают разительное сходство.
Об этом и пойдет речь. Мы начнем с того, что попытаемся определить, что
отличает «сообщество людей, ищущих истину», далее проследим различия
между научным и сциентистским представлениями о творении и Творце, после чего перейдем к анализу библейского повествования о начале мира.
Опираясь на иудейскую и христианскую экзегезу первой главы Книги Бытия,
мы попытаемся показать, что исключительный реализм этого фрагмента –
не в подробном описании «действий Бога», а в той более глубокой правде
о призвании мира и человека, которая открывается в библейских образах
вселенной, «выходящей из небытия».
Внутреннее устроение
«сообщества искателей истины»
«Сообщество людей, ищущих истину» (truth-seeking community) – этим
понятием я обязан кембриджскому физику и богослову Джону Полкинхорну
принципиально отличается от групп, более или менее громогласно заявляющих
о том, что нашли (здесь и далее курсив автора. – Прим. пер.) истину и владеют
ею. Оно объединяет тех, кто в поиске истины постоянно «переспрашивает
себя», а также разрабатывает и предлагает общедоступные способы критической оценки собственных суждений. Подобное сообщество складывается не
только в академической среде, но и в некоторых религиозных, прежде всего,
в иудейских и христианских, общинах. Каковы его отличительные черты?
– Оно стремится выработать и обосновать комплекс несомненных идей,
которые разделяли бы все члены сообщества, и вместе с тем осознает, что
истина к убежденности и консенсусу не сводится.
– Оно разрабатывает такие исследовательские методы, которые позволили бы в любой комплексной задаче выявить элементы повторяемости и
предсказуемости, и одновременно пристально следит за тем, чтобы истина
не сводилась к повторяемости, предсказуемости и добросовестности исследователя.
Я убежден, что поиск истины включает в себя обоснование и уточнение понятий, равно как и поиск консенсуса, и вместе с тем он, несомненно, требует
строгого соблюдения эпистемологических правил, а также научной честности
в отношении к изучаемому предмету. При этом одним из главных его условий
остается самокритичность исследовательского сообщества и его открытость
общественному мнению.
Любое «сообщество людей, ищущих истину» очень высоко ценит личные мотивированные убеждения. Однако еще раз скажем: даже всеобщее согласие
относительно, казалось бы, обоснованного постулата еще не обеспечивает
1
–
1
См. об этом: Полкинхорн Дж. Вера глазами физика. М., 1994; Polkinghorne J. Faith,
Science and Understanding. London, 2000, p. 29–30; Polkinghorne J., Welker M. Faith
in the Living God: A Dialogue. London 2001, esp. chap. 9.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]