Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
Впрочем, кто, как говорится, захочет, тот из последней
цели прекрасно выведет и первую.
Федр. По моему мнению, Сократ, это сказано превос-
ходно, лишь бы только быть в силах сделать так.
Сократ. Но тот, кто предпринимает хорошее, тому,
если случится, хорошо бы и потерпеть.
Федр. И очень.
Сократ. Теперь касательно искусности и безыскусно-
сти речей сказано довольно.
Федр. Пожалуй.
Сократ. Остается еще сказать об уместности и неу-
местности письменного изложения, то есть о том, когда
оно бывает хорошо и когда — нет. Не так ли?
Федр. Да.
Сократ. Знаешь ли, чем лучше угодить богу, коль ско-
ро дело идет о речах, сочиняя или произнося их?
Федр. Я не знаю, а ты?
Сократ. Я расскажу тебе предание древних, а древние
знали правду. Впрочем, если мы сами откроем ее, то будем ли еще заботиться о мнениях человеческих?
Федр. Смешной вопрос! Но рассказывай, что слышал.
Сократ. Я слышал, что близ египетского Навкрати-
са жил один из тамошних древних богов, которому посвящена была птица, называемая ибисом. Имя этого божества — Тевт. Он первым изобрел число, арифметику,
геометрию и астрономию, игру в шашки и кости, изобрел также и буквы. Царем всего Египта в то время был
Тамус, сидевший в большом городе верхней части страны. Этот город греки называют египетскими Фивами,
а бога — Аммоном. Однажды Тевт, пришедши к Тамусу,
объявил ему о своих искусствах и говорил, что надобно
обучить им всех египтян; но последний спросил его: Какую пользу может доставить каждое из них? Когда Тевт
B
C
D
471
начал объяснять это, царь, смотря по тому, хорошим
или худым представлялось ему объяснение, иное порицал, иное хвалил. Вообще-то многое говорил он Тевту
о каждом искусстве в ту и другую сторону; рассказывать
E
об этом было бы долго. Наконец дело дошло до букв,
и Тевт сказал: Государь! Эта наука сделает египтян мудрее и памятливее; я изобрел ее как средство для памяти
и мудрости. Но царь отвечал: Многоученый Тевт! Один
способен рождать искусства, а другой судить, сколько
вреда или выгоды принесут они людям, которые будут
пользоваться ими. Вот ты, отец букв, по родительской
любви приписал им противоположное тому, что они могут. Ведь это они, ослабляя заботливость о памятовании,
275
произведут в душах учеников забывчивость, потому что,
полагаясь на внешнее письмо, изображенное чужими
знаками, они не будут вспоминать впечатлений внутренним образом — сами в себе. Значит, ты изобрел средство
не для памятования, а для напоминания. Да и мудрость
ученики приобретут и у тебя не истинную, а кажущуюся,
потому что, многого наслушавшись и ничего не изучая,
будут представлять себя многознайками и, как мнимые
мудрецы вместо истинных, останутся большею частью
невеждами и людьми в обществе несносными.
B
Федр. Ты, Сократ, легко сочиняешь и египетское,
и какие угодно иные сказания.
Сократ. Но рассказывали же, друг мой, что в храме
додонского Зевса первым прорицателем был дуб. Так,
видно, в те времена жили не такие мудрецы, как вы, молодые люди: они в простоте сердца довольствовались
и прорицанием дуба либо камня, только бы говорили им
правду; а тебе, кажется, не все равно, кто говорит и от-
C
куда он, ведь ты смотришь не только на то, так ли это
на самом деле или иначе.
472
Федр. Выговор справедлив; касательно букв и мне
представляется то же, что говорит тот фиванец.
Сократ. Стало быть, тот, кто думает, что искусство он
заключил в буквы, и уверен также, что от букв оно получит какую-то ясность и твердость, слишком прост и действительно не понимает Аммонова предсказания; ему
кажется, что мысли написанные гораздо лучше умения
помнить, что написано.
Федр. Весьма справедливо.
Сократ. Да, Федр, такова-то беда с письмом, равно
как и с живописью. Произведения последней стоят будто живые, а спроси их о чем-нибудь — преважно молчат.
То же и речи: подумаешь, что они говорят как умные,
а когда кто спрашивает их, с намерением понять содержание, — отделываются одними и теми же выражениями.
Всякая однажды написанная речь бродит везде — и между
людьми, разумеющими ее, и между теми, к которым она
не относится: она не знает, кому говорить, кому нет; а потому, подвергаясь оскорблениям и несправедливому порицанию, всегда имеет нужду в помощи своего отца. Самой ей невозможно ни защититься, ни помочь себе.
Федр. И это также очень справедливо.
Сократ. Что же теперь? Не посмотреть ли нам и на
другую речь — родную сестру ее, как она происходит и во
сколько бывает лучше и сильнее?
Федр. На какую это и что разумеешь ты под проис-
хождением?
Сократ. На ту, которая вписывается в душу познаю-
щего вместе со знанием, которая может защищать сама
себя и понимает, с кем говорить и перед кем молчать.
Федр. Ты разумеешь речь человека знающего — жи-
вую и одушевленную; так что написанная справедливо
может быть названа ее изображением?
D
E
276
473
Сократ. Без сомнения. Скажи же мне: благоразум-
ный земледелец, заботясь о своих семенах и желая от
них плодов, согласится ли не шутя посеять их летом
в садах Адониса, чтобы наслаждаться созерцанием их
B
красоты в продолжение восьми дней, или сделает это
только для забавы и ради праздника, если сделает?
Те же, которыми хочет воспользоваться серьезно и по
правилам земледельческого искусства, посеет где следует и будет желать, чтобы посеянное созрело в восьмой
месяц?
Федр. Вероятно, так, Сократ: одно сделает он не шутя,
C
а другое иначе, то есть так, как ты говоришь.
Сократ. Но скажем ли, что у человека, обладающего
познаниями праведного, прекрасного и доброго, меньше ума для своих семян, чем у земледельцев?
Федр. Никак не менее.
Сократ. Следовательно, не шутя он не будет писать
на воде и сеять посредством тростниковой палочки сочинения, которые не могут ни разумно помочь самим
себе, ни высказать истину в достаточном объеме.
D
Федр. Уж вероятно не будет.
Сократ. Конечно нет, напротив, луга письменности,
должно быть, станет засевать и исписывать, если станет,
ради забавы, готовя и себе сокровище заметок на время
забывчивой старости, и всякому идущему тою же дорогою, чтобы радоваться, смотря на их нежную молодость.
Когда другие предаются иным забавам, орошая себя пирами и прочими сродными с этим удовольствиями, тогда
он, вдали от подобных удовольствий вероятно, будет наслаждаться теми, о которых я говорю.
E
Федр. Прекрасная забава, Сократ, вместо худой, ког-
да кто, умея забавляться речами, размышляет и о справедливости, и о прочих упомянутых тобой предметах.
474
Сократ. Конечно, так, любезный Федр, но тот еще
лучше, думаю, заботится об этом, кто, пользуясь диалектикой и избрав приличную душу, насаждает и сеет
в ней проникнутые знанием мысли, которые в состоянии помочь и самим себе, и сеятелю. Они не бесплодны,
но заключают в себе семя, а потому, будучи способны
осеменить мыслями и другие умы, всегда служат залогом
бессмертия и тому, кто имеет их, доставляют блаженство, насколько может вместить его человек.
Федр. Это в самом деле гораздо лучше.
Сократ. Так, согласившись с последним, мы можем
теперь уже судить и о первом.
Федр. О чем?
Сократ. О том, что желали мы узнать, пускаясь в эти
рассуждения, то есть исследовать упрек, сделанный Лисию за письменное изложение речей, и сами речи: какие
из них могут быть написаны сообразно с искусством, какие — нет. Ведь мы, кажется, порядочно отличили искусное от неискусного.
Федр. Да, казалось так, однако ж напомни мне, каким
образом.
Сократ. Кто сперва не узнает истины каждого пред-
мета, о котором говорит или пишет, и не будет в состоянии определить целое само по себе либо, определивши,
не сумеет опять разделить его на виды до самых неделимых. Кто, рассматривая таким же образом природу
души, не будет искать приличного каждой природе вида
и не постарается располагать и украшать свою речь так,
чтобы сложной душе высказывать сложные и совершенно стройные, а простой — простые мысли, тот, к какому
бы роду речей ни приступал, не станет в искусстве сильным ни для научения, ни для убеждения, как это видно из
прежних наших рассуждений.
277
B
C
475
Федр. Да, это-то, без сомнения, именно так и пред-
ставлялось нам.
Сократ. Что же теперь? Похвально ли говорить и пи-
D
сать речи или постыдно? И в каком случае упрек за это был
бы справедлив, в каком — нет? Не решаются ли эти вопросы тем, что сказано незадолго до настоящего момента?
Федр. А что сказано?
Сократ. То, что если Лисий, да хоть и кто другой,
писал или будет писать либо для частных лиц, либо для
общества, обнародуя свои политические мнения как законодатель и предполагая в них много основательности
и ясности, то такой писатель заслуживает упрек вне зависимости от того, высказывается ли он кем-нибудь или
нет. Ведь совершенное незнание справедливости и несправедливости, добра и зла не избегнет должного пори-
E
цания, хотя бы оно и слышало похвалы от всего народа.
Федр. Конечно нет.
Сократ. Такой-то человек в записанной речи о вся-
ком предмете необходимо предполагает лишь много забавы и ни одного стихотворного и нестихотворного сочинения не почитает достойным того, чтобы оно могло
быть написано или произнесено серьезно, как будто все
это рапсодии, которые читаются без разбору и знания,
имеющего целью убеждение. Между тем лучшие из них
пишутся для напоминания людям знающим: это сочине-
278
ния назидательные, которые произносятся для наставления и, действительно вписывая в души уроки о праведном, прекрасном и добром, несут на себе характер
действенности и совершенства, достойного серьезной
внимательности. Такие речи писатель должен почитать
как бы родными своими детьми, то есть сперва речь, возникшую в нем самом, если она есть, потом происшедших
от нее потомков и братьев ее, развившиеся в душах дру-
476
гих людей, а прочие оставить. И вот, должно быть, тот
человек, которым я и ты, Федр, желали бы стать.
Федр. Да, я желаю и прошу для себя именно того,
о чем ты говоришь.
Сократ. Но кажется, довольно уже нам забавляться
речами. Теперь иди и скажи Лисию, что мы ходили к источнику нимф, в убежище муз, и слышали там слова,
которыми повелевалось нам объявить, во-первых, ему
со всеми другими писателями речей, во-вторых, Гомеру
со всеми слагателями стихов для пения и не для пения,
в-третьих, Солону со всеми политическими ораторами, которые подают свои мнения о законах в виде речей, — объявить следующее: кто, сознавая истину дела,
написал о нем и может помочь ему, когда написанное
подвергается испытанию, и кто устными объяснениями в состоя-нии доказать, что написанное слабее этих
устных объяснений, тот должен носить название не по
тем речам, а по той цели, к которой направлены его занятия.
Федр. Какие же ты дашь ему названия?
Сократ. Назвать его мудрецом, Федр, мне кажется,
слишком много, — это имя прилично одному богу; гораздо сообразнее и пристойнее было бы называться ему
либо любителем мудрости, либо подобным этому именем.
Федр. Тут, конечно, нет ничего несообразного.
Сократ. Напротив, кто более всего любит сочиненное
или написанное долго вертеть так и сяк, одно с другим
склеивать и одно от другого отнимать, того не назовешь
ли ты по справедливости либо поэтом, либо писателем
речей, либо составителем законов?
Федр. Почему не назвать?
Сократ. Скажи же это своему другу.
B
C
D
E
477
Федр. А ты-то что? Как поступишь? Ведь нельзя умол-
чать и о твоем друге?
Сократ. О ком это?
Федр. О красавце Исократе. Что объявишь ты ему,
Сократ? Каким именем назовешь его?
Сократ. Исократ еще молод, Федр, впрочем, пожа-
луй, я скажу, чего ожидаю от него.
279
Федр. А чего именно?
Сократ. Судя по речам Лисия, дарования Исократа,
кажется, лучше да и нрав благороднее; так что не должно удивляться, если, достигнув возраста более зрелого,
он в том самом роде речей, которым ныне занимается,
станет выше не одних мальчиков, иногда решающихся
писать речи. Даже когда и того будет ему мало, божественное стремление повлечет его далее, потому что
в рассудке этого человека, друг мой, есть какое-то природное любомудрие. Так вот что, по воле здешних богов,
B
я объявлю своему любимцу Исократу, а ты своему Лисию
объяви сказанное прежде.
Федр. Так и будет. Однако же пойдем, жара уже спала.
Сократ. Но не приличнее ли нам удалиться отсюда,
помолившись здешним богам?
Федр. Почему не так?
Сократ. О любезный Пан и прочие здешние боги!
Даруйте мне быть прекрасным внутренне и с моим внутренним согласуйте все, что имею, внешнее. Богатым
C
да почитаю я мудрого, и такого золота да будет у меня
столько, сколько не может ни унести, ни увезти никто,
кроме человека рассудительного. Просить ли еще чегонибудь, Федр? Для меня-то достаточно.
Федр. Того же проси и для меня, ведь у друзей все
общее.
Сократ. Пойдем.
ФИЛЕБ
В диалоге участвуют
СОКРАТ
ПРОТАРХ
ФИЛЕБ
Сократ. Посмотри-ка, Протарх, что за рассуждение соби-
раешься ты перенять от Филеба и какое наше рассуждение намерен оспаривать, если оно придется тебе не по
нраву. Хочешь, мы кратко изложим и то и другое?
Протарх. Очень даже хочу.
Сократ. Филеб утверждает, что благо для всех живых
существ — радость, удовольствие, наслаждение и все прочее, принадлежащее к этому роду; мы же оспариваем
его, считая, что благо не это, но разумение, мышление,
память и то, что сродно с ними: правильное мнение
и истинные суждения. Все это лучше и предпочтительнее удовольствия для всех существ, способных приобщиться к этим вещам, и для таких существ — и ныне
живущих, и тех, что будут жить впоследствии, — ничто
не может быть полезнее этого приобщения. Разве не таковы примерно, Филеб, твоя и моя речи?
Филеб. Именно таковы, Сократ.
Сократ. Значит, Протарх, ты принимаешь данное
рассуждение?
11
B
C
479
Протарх. Приходится принять, потому что красавец
наш Филеб что-то примолк.
Сократ. Не следует ли нам приложить все усилия,
чтобы достичь здесь истины?
D
Протарх. Разумеется, это необходимо.
Сократ. Давай же, сверх того, согласимся еще вот
в чем…
Протарх. В чем же?
Сократ. Пусть каждый из нас попытается теперь
представить такое состояние и расположение души, которое способно было бы доставить всем людям счастливую жизнь. Согласны?
Протарх. Да, конечно.
Сократ. Вот вы и попытайтесь показать, в чем состо-
ит радость, а мы, в свою очередь, попытаемся показать,
в чем состоит разумение.
E
Протарх. Хорошо.
Сократ. А если обнаружится что-то другое, луч-
шее этих двух? Если оно окажется более сродным удовольствию, не отдадим ли мы оба предпочтение жизни,
прочно основанной на этом третьем? И не одолеет ли
жизнь в удовольствиях разумную жизнь?
12
Протарх. Конечно, одолеет.
Сократ. Если же это другое окажется более срод-
ным разумению, разве не победит оно удовольствие
и не окажется это последнее побежденным? Скажите,
так ли мы согласимся относительно этого или как-то
иначе?
Протарх. Мне по крайней мере кажется, что так.
Сократ. Ну а ты, Филеб, что скажешь?
Филеб. Я держусь и буду держаться того мнения, что
во всех случаях побеждает удовольствие, ты же, Протарх, решай сам.
480
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]