Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
Вот как много, да еще и более, прекрасных дел производит исступление, когда оно ниспосылается богами! Итак, мы не боимся его и никакая речь не заставит
нас своими угрозами избрать в друзья человека здравого, предпочтительно перед имеющим исступленный
ум. Пусть она торжествует победу, доказывая, что боги
не к добру посылают любовь в сердце любящего и любимого; мы докажем противное, что исступление дается богами ради величайшего благополучия. Впрочем,
наши искусники этому доказательству не поверят, а поверят ему мудрецы. Мы сперва вникнем в божественную
и человеческую природу души и постараемся верно уразуметь ее в состоянии действия и страдания. Начало нашего доказательства следующее.
Всякая душа бессмертна, ибо то, что движется, всегда
бессмертно; а то, что сообщает движение другому и само
движется от другого, — в том прерывистость движения
соединяется с прерывистостью жизни. Итак, одно только движущееся само по себе, поскольку оно не оставляет
себя, никогда не перестает двигаться и даже служит источником и началом движения других движущихся предметов.
Но начало не имеет начала, потому что от начала должно
было произойти все, что произошло, самому же началу
произойти не из чего; а если бы оно произошло из начала, то уже не было бы таковым. Если же начало не имеет
начала, то не может и разрушиться, потому что, разрушившись, оно и само не произойдет из другого и другое
не произойдет из него; поэтому все должно произойти из
начала. Итак, начало движения движется само по себе: это
самодвижимое не может ни прейти, ни разрушиться; иначе за его разрушением следовало бы падение и остановка
всего неба, всего рождения, и не было бы уже причины,
по которой движимое снова пришло бы в движение.
C
D
E
431
Если же самодвижное мы назвали бессмертным,
то никто не постыдится сказать, что такова сущность
души, что так и надобно понимать ее, потому что всякое
тело, движимое извне, не одушевлено; а движущееся изнутри, само из себя, называется одушевленным, что и составляет природу души. Поскольку это так и самодвижимое есть не что иное, как душа, то душа безначальна
и бессмертна.
246
О ее бессмертии — довольно; теперь скажем о ее идее.
Исследовать, какова эта идея, есть дело божественное
и требующее долгого времени, а показать, чему она подобна, — человеческое и более краткое. Итак, возьмемся
за последнее.
Мы уподобим ее нераздельной силе крылатой парной
колесницы и возничего. Кони богов и все возничие сами
по себе, конечно, добры и произошли от благородных;
а у других это смешано. Во-первых, это наш правитель
B
правит конями; во-вторых же, один из коней у него прекрасен и добр, да и произошел от таких же родителей;
а другой и произошел от противоположных тому, и сам
по себе инаков. В результате управление нами по необходимости затруднительно и неудобно.
Теперь постараемся высказать, откуда получило свое
имя смертное и бессмертное существо. Вся душа печется о всяком неодушевленном: она обтекает целое небо
и, по различию мест, является в различных видах.
Душа совершенная и пернатая носится в воздушных
пространствах и обустраивает весь мир, а растеряв пе-
C
рья, влечется вниз — до тех пор, пока не встретится
с чем-нибудь твердым, где, нашедши себе жилище и тело
и двигаясь собственной силой, называется в целом составе существом, сложенным из души и тела, и получает
имя смертного.
432
Понятия же о бессмертном нельзя приобрести никаким умозаключением. Не видав и достаточно не разумея
бога, мы представляем его каким-то бессмертным существом, имеющим также тело и душу; только тело и душа
в нем вечно соединены между собой. Впрочем, пусть это
будет и зовется так, как угодно богу. Мы обратимся к причине, по которой душа лишилась перьев или полиняла.
Причина эта следующая:
Сила пера состоит обыкновенно в том, чтобы тяжелое поднимать на высоту, в пространство воздуха, где
обитает поколение богов. И так как душа более, чем
телесному, причастна божественному, божественное
же есть прекрасное, мудрое, доброе и все тому подобное,
то этим-то особенно питаются и взращиваются крылья
души, а от постыдного, злого и противного высшему они
ослабевают и гибнут.
Итак, великий вождь на небе, Зевс, едет первый
на крылатой своей колеснице, устраивая везде порядок
и объемля все своею заботливостью. За ним следует воинство богов и гениев, разделенное на одиннадцать отрядов; потому что одна только Гестия остается в жилище богов, прочие же, в числе двенадцати, поставленные
начальниками, предводительствуют каждый вверенным
себе отрядом.
И какое множество восхитительных зрелищ в пределах неба! Сколько там путей, по которым протекают
блаженные боги, исполняя всякий свое дело! Следуют
же они за Зевсом, поскольку всегда хотят этого и могут,
так как ненависть находится вне сонма богов.
Но, отправляясь на праздник и пир, они поднимаются к вершине по эгиде небесного свода. А уж там колесницы богов, послушные их управлению, катятся ровно
и легко, а прочие же с трудом, потому что конь, причаст-
D
E
247
B
433
ный злу, не будучи должным образом выращен возничими, как-то тяжел, порывается и тяготеет к земле. Отсюда
в душе рождаются беспокойство и упорная борьба.
Души, называемые бессмертными, достигнув вершины и выйдя за пределы неба, становятся на хребте его.
Стоя на нем, они вращаются вместе с небесным сводом
и созерцают занебесное.
C
Наднебесного пространства, вероятно, не воспел никто из здешних поэтов и никогда не воспоет, как надобно.
Оно таково — осмелимся уж наконец высказать истину,
особенно когда говорим об истине, — оно есть сущность
бесцветная, необразная, неосязаемая, действительно сущая и созерцаемая одним правителем души — умом; род
истинного знания только около нее имеет свое место.
Итак, мысль бога, питающаяся умом и чистым веданием, и мысль всякой души, любящей принимать должное,
D
радуются, что по временам видят сущее, и, усматривая истину, насыщаются и наслаждаются ею, пока вращающаяся орбита не придет опять в то же положение. Во время
этого кругооборота она созерцает справедливость, созерцает рассудительность, созерцает знание, и не такое,
какое рождается или заключается одно в другом, как это
бывает теперь у нас, но знание, находящееся в истинно
E
сущем. Насладившись созерцанием тех истинно сущих
предметов, она снова спускается во внутреннюю часть
неба и идет домой. По возвращении же ее возничий, поставив коней к яслям, дает им амброзии и, сверх того,
поит их нектаром.
Такова жизнь богов. Что же касается до прочих душ,
то одни из них, те, кто лучше иных следуют за богами
и, подражая им, проникают головою возничего во внеш-
248
нее место и увлекаются небесным сводом, но им не дают
покоя кони, и они с трудом созерцают сущее; а другие
434
то проникают, то опускаются и, понуждаемые конями,
иное видят, иного — нет. Некоторые же, наконец, сколь
сильно они ни хотят подняться вверх, от слабости погружаются, падают стремглав, попирают, давят друг друга
и стараются войти в мир явлений одна прежде другой.
Отсюда — волнение, толкотня и чрезвычайно обильно
выступающий пот. Многие из них в этом случае, от глупости возничих, становятся калеками, многие сильно
ломают крылья, а все вообще, после таких трудов, остаются не посвященными в созерцание сущего и идут питаться пищей мнения.
Но отчего это великое стремление видеть поле истины и то, где она находится? Оттого, что приличная пища
благороднейшей части души добывается только с той пажити и природа пера, облегчающая душу, питается только той пищей. Да таково и определение Адрастеи, что,
следуя по стопам бога и отчасти видя истину, душа до другого кругообращения остается благополучной и если всегда может делать то же, то никогда не повредится. Напротив, когда, не имея силы следовать за богом, она ничего
не видит и, подвергшись какому-нибудь бедствию, помрачается забвением и злом, так что тяжелеет и, отяжелев,
роняет перья и падает на землю, тогда есть закон — при
первом рождении не поселять ее ни в какую животную
природу. Много созерцавшую определено вводить в зародыш человека, имеющего быть или философом, или любителем прекрасного, или каким-либо музыкантом, или
поклонником красоты, вторую за тем — в будущего законного государя, либо в военачальника, либо в правителя;
третью — в политика, в домостроителя или в добытчика;
четвертую — в трудолюбивого гимнаста либо в будущего
врачевателя тела; пятую — в человека, имеющего вести
жизнь прорицателя или посвященного; шестая будет при-
B
C
D
435
лична поэту или иному миму; седьмая — художнику либо
E
земледельцу; восьмая — софисту или народному льстецу;
девятая — тирану. И во всех этих состояниях, живя праведно, она получает лучшую участь, а неправедно — худшую.
Но в состояние, из которого вышла, каждая возвра-
тится не прежде, чем через десять тысяч лет; потому что
249
до того времени она не окрылится, разве что то будет
душа человека, без хитрости философствующего или
философски любящего юношей. Такие души, если они
трижды сряду избирали одну и ту же жизнь, за три своих тысячелетних кругооборота наконец окрыляются и в
трехтысячном году отходят; прочие же, совершив первый период, являются на суд, и по приговору суда одни
из них, сошедши в подземные жилища, получают там
наказание, а другие возводятся судом на некое небесное
место и живут в соответствии с тем, как жили в образе
человека. В тысячном же году те и другие отправляются
для получения и избрания второй жизни и избирают,
B
какую каждая хочет. Тогда человеческая душа переходит
и в жизнь животного, а из животного, бывшая некогда
человеческой, — опять в человека, потому что никогда
не видавшая истины не получит этого образа. Ведь человек должен познавать истину под формой так называемого эйдоса, который составляется из многих чувственных
представлений, приводимых рассудком воедино, а это
делается через воспоминание о том, что душа знала, ког-
C
да сопровождала бога, и, презирая все называемое ныне
существующим, приникала мыслью к истинно сущему.
Потому-то достойно окрыляется только мысль философа, так как его воспоминание по мере сил всегда направлено на то, чем божествен бог. Пользуясь правильно
такими-то воспоминаниями, человек достигает полного
посвящения и один бывает истинно совершенен. Правда,
D
436
чуждый житейских забот и преданный божественному,
он терпит укоризны толпы как помешанный, но толпа
не замечает, что он пребывает в состоянии исступления.
Так вот куда привела нас речь о четвертом роде исступления! В нем находится тот, кто, видя здешнюю красоту
и воспоминая о красоте истинной, окрыляется и, окрылившись, пламенно желает лететь ввысь. Еще не имея
сил, он уже, подобно птице, смотрит вверх, а о дольнем
не заботится, как будто и в самом деле безумен. Такой
восторг, по самому происхождению своему, лучше всех
восторгов — и для того, кто сообщает его, и для того,
кому он сообщается. Причастный такому исступлению
любитель прекрасного называется влюбленным. Всякая
человеческая душа, как сказано, по природе своей созерцала сущее, иначе и не вошла бы в это животное.
Но вспоминать на основании здешнего о тамошнем
легко не для всякой души; это нелегко и для тех, чье созерцание там было кратковременным, и для тех, кто,
ниспав сюда, подвергся бедствию, то есть, под влиянием
чего-то чуждого уклонившись к неправде, забыл о виденных им некогда священных предметах. Остается немного душ, у которых еще довольно памяти, да и те, видя какое-нибудь подобие тамошнего, так поражаются им, что
выходят из себя и, не имея достаточно разборчивого чувства, сами не понимают, что значит их страсть. Притом
в здешних подобиях вовсе нет отблеска справедливости,
рассудительности, как и всего другого, что для души драгоценно. Приступая к образам с тусклыми своими орудиями, совсем не многие, да и то с трудом, созерцают вид
того, что изображено.
Восхитительно было зреть красоту тогда, когда, вместе со счастливым хором следуя — кто за Зевсом, а кто
за кем-либо другим из богов, — мы наслаждались дивным
E
250
B
437
видением и зрелищем и посвящены были в тайну, блаженнее которой и назвать невозможно, когда мы праздновали ее как непорочные и чуждые зла, ожидавшего нас
в будущем. Допущенные к непорочным, простым, посто-
C
янным и блаженным видениям и созерцая их в чистом
сиянии, мы и сами были чисты и не погребены в этой
оболочке, которая теперь называется телом и которой
мы связаны, как улитки.
Итак, пусть будет заслугой воспоминания то, что при
его посредстве тоска по тогдашнему породила ныне такое длинное рассуждение. Что же касается красоты,
то она блистала, как сказано, существуя еще там, с видениями; пришедши же сюда, мы заметили живость ее бле-
D
ска и здесь, и заметили это яснейшим из наших чувств.
Ведь между телесными чувствами зрение считается у нас
самым острым, которым, однако ж, разумность не постигается; иначе она возбудила бы сильнейшую любовь,
если бы могла представить зрению столь же живой образ
себя и все достойное любви в себе. Ныне этот жребий
принадлежит единой красоте; ей только суждено быть
нагляднейшей и любезнейшей. Впрочем, тот, кто был
посвящен в таинства слишком давно, или тот, кто развратен, не сильно стремится отсюда туда, к красоте самой
в себе, когда на ком-нибудь здесь видит ее имя: он смот-
E
рит на нее без уважения и, ища удовольствия, решается
покрыть, по обычаю, четвероногого и оплодотворить ее.
251
Думая о сладострастии, он не боится проводить жизнь
в наслаждении, не сообразном с природой. Напротив,
только что посвященный, созерцавший много тамошнего, при взгляде на богообразное лицо, хорошо отпечатлевшее на себе красоту или какую-нибудь бестелесную
идею, сперва приходит в трепет и объемлется каким-то
страхом тамошнего; потом, присматриваясь, чтит его как
438
бога, и если бы не боялся прослыть слишком исступленным, то приносил бы жертвы своему любимцу, будто священному изваянию или богу. Это видение красоты, как
бы через действие страха, изменяет его, бросает в пот
и разливает в нем необыкновенную теплоту.
Принимая через орган зрения истечение прекрасного, которым увлажняется природа пера, он становится теплым, а посредством теплоты размягчается все,
что относится к возрастанию и что прежде, находясь
в состоянии затвердения, препятствовало росту. Когда
же приток пищи открылся, ствол пера, вздымаясь и поспешно выбегая из корня, разрастается во всех видах
души, потому что некогда вся она была перната. В это
время душа цельным своим существом кипит и брызжет,
и какое страдание бывает от зубов, когда они только начинают расти, то есть зуд и несносное раздражение десен, то же самое терпит и душа человека, начинающего
взращивать перья: в этот момент она испытывает жар,
раздражается и чувствует щекотание.
Взирая на красоту мальчика и принимая в себя вытекающие из нее частицы — недаром это именуют желанием, — она увлекается и получает теплоту, чувствует облегчение от скорби и радуется. Когда же остается одна,
отверстия, из которых спешат выбиться перья, засыхают, а засыхая, сжимаются и замыкают в себе ростки. Эти
ростки — вместе с вожделением, — замкнутые внутри,
бьются как пульс и толкаются во всякий прегражденный
выход; так что душа, уязвленная со всех сторон, мучится
и терзается, и только одно воспоминание о прекрасном
радует ее.
Смешение этих противоположностей повергает
душу в странное состояние: находясь в межчувствии, она
неистовствует и, как бешеная, не может ни спать ночью,
B
C
D
439
ни оставаться на одном месте днем, но бежит со своей
жаждой туда, где думает увидеть обладателя красоты;
E
а увидевши его и оживившись в своем вожделении, дает
простор тому, что прежде было заперто, и, успокоившись, освобождается от уязвлений и скорби и в эти
минуты питается сладчайшим удовольствием. Поэтому
произвольно не оставляет она своего красавца и никого не почитает ничего прекраснее его. Тут забываются
252
и матери, и братья, и друзья; тут нет нужды, что через нерадение гибнет имущество. Презрев все обыкновенные
правила своей жизни и приличия, которыми прежде
тщеславилась, она готова рабствовать и валяться где попало, лишь бы быть ближе к своему желанному, потому
что не только чтит его как обладателя красоты, но и находит в нем единственного врача величайших своих
скорбей.
B
Эту-то страсть, прекрасный мальчик, к которому
направлена моя речь, люди называют Эросом; но, услышав, как называют ее боги, ты по молодости справедливо будешь смеяться. Об Эросе есть два стиха,
которые, как я полагаю, заимствованы из тайных стихотворений какими-нибудь подражателями Гомеру. Из
этих стихов один очень нескромен и слишком нестроен. Поют их так:
C
Это пернатое люди все называют Эротом;
А у богов, за птичий похоти зуд, оно — Птерос.
Приведенным стихам можно верить и не верить,
но причина и страсть людей любящих именно в этом.
Итак, когда под власть того носящего пернатое имя
подпадает кто-нибудь из последователей Зевса, он может
нести тяжелейшее бремя. Напротив, пойманные Эро-
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]