Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
— Здравствуйте, друзья, — сказал он, — примите в свою
попойку человека очень пьяного. Разве уйдем мы отсюда,
не обвязавши Агафона, к которому пришли? Вчера-то,
говорит, я не имел возможности прийти, а теперь пришел — и вот на голове моей ленты, чтобы, сняв их с моей
головы, обвязать ими голову, так сказать, человека мудрейшего и прекраснейшего. Но вы смеетесь надо мной
как над пьяным? Смейтесь! Однако ж я хорошо знаю, что
говорю правду. Говорите сейчас: войти мне под этим условием или нет? Будете пить со мной или не будете?
Тут все зашумели, предлагали ему войти и возлечь;
да и сам Агафон звал его. И он, ведомый людьми, вошел
и, снимая с себя ленты, чтобы обвязать ими хозяина,
не заметил бывшего пред его глазами Сократа, но сел
возле Агафона, между ним и Сократом, который, когда
тот занимал место, отодвинулся. Севши же, Алкивиад
стал обнимать и обвязывать Агафона; а Агафон сказал:
— Ребята, разуйте Алкивиада, чтобы возлечь ему третьим.
— Конечно, — сказал Алкивиад, — да кто же у нас тут
третий-то сочашник? — И вдруг, обернувшись, увидел
Сократа, увидевши же его, отскочил и вскричал: — О Геракл! Что это? Ты, Сократ, здесь, в засаде, чтобы опять
подстеречь меня, как и всегда! Ты вдруг являешься там,
где я менее всего ожидал твоего присутствия! Зачем
ты сегодня пришел? Для чего здесь прилег? Видишь?
Не подле Аристофана, который больше всех смешон
и хочет смешить, — нет, ухитрился возлечь подле прекраснейшего из всех здесь находящихся.
— Агафон! — сказал Сократ. — Смотри, не защитишь
ли ты меня. Любовь этого человека делает мне немало
хлопот. Ведь с того времени, как он полюбил меня, нельзя мне ни взглянуть на кого-нибудь, ни поговорить с ка-
213
B
C
391
ким-нибудь красавцем; в своей ревности и зависти этот
D
человек делает со мною чудеса — бранится и едва отводит
от меня свои руки. Смотри же, чтобы он и теперь не сделал чего-нибудь; примири нас или, как скоро вздумает
употребить насилие, защити, потому что я очень боюсь
любовного его бешенства.
— Нет, — сказал Алкивиад, — между мной и тобой
мира не будет, за это я опять стану мучить тебя. Теперь,
Агафон, возврати мне, говорит, ленты, чтобы обвязать
E
ими чудную голову этого человека, пусть он не порицает меня, что тебя-то я обвязал, а его, своими речами побеждающего всех людей — не только недавно, как ты,
но и всегда, — вслед за тобой не обвязал.
Тут взял он ленты, возложил их на Сократа и занял
место; усевшись же, сказал:
— Хорошо, друзья; вы, как мне кажется, трезвы — этого позволить вам нельзя, надобно пить, такое было у нас
условие. И пока вы достаточно не упьетесь, распоряжение в попойке я беру на себя. Пусть же Агафон принесет большую, какая у него есть, чашу; или — не нужно,
говорит, юноша! Принеси-ка лучше вон ту холодильную
чашу, которая, на мой взгляд, вмещает в себе больше
восьми котилов.
214
Наполнив его, он сперва выпил сам, потом велел налить для Сократа и в то же время сказал:
— Сократу, друзья, этот софизм ничего не значит:
сколько поднеси ему, столько он и выпьет, а пьян никогда не будет.
Итак, когда мальчик налил, Сократ выпил. Но тут
Эриксимах сказал:
— Что же это делается у нас, Алкивиад? Так-то ведь,
занимаясь чашей, мы и не говорим, и не поем, а просто
пьем, будто для утоления жажды.
B
392
Алкивиад же на это отвечал:
— Здравствуй, Эриксимах, лучший сын лучшего и ум-
нейшего отца!
— То же и тебе, — промолвил Эриксимах, — да зачем
пить-то?
— Как тебе угодно, надобно тебя слушаться. Врач
драгоценнее многих других людей. Приказывай же что
хочешь.
— Послушай-ка, — сказал Эриксимах. — Мы, прежде
чем ты вошел, положили, чтобы, начав справа по порядку, каждый из нас произнес возможно лучшую похвальную речь Эроту. Вот все здесь находящиеся и говорили,
но ты не говорил, а пил; поэтому должен теперь говорить, сказавши же, велеть Сократу что захочешь, а Сократ — следующему справа, и так все прочие.
— Хорошо говоришь ты, Эриксимах, — возразил Алкивиад, — но человек пьяный в произнесении речей с трезвыми не на одном уровне. Притом, почтеннейший, ужели
веришь ты тому, что недавно говорил Сократ? Разве не знаешь, что все сказанное им имеет смысл противоположный?
Ведь если я в его присутствии буду хвалить бога или другого
человека, кроме него, — он не отведет от меня рук.
— Говори лучше, — сказал Сократ.
— Клянусь Посейдоном! — вскричал Алкивиад. —
Не спорь против того, что в твоем присутствии я не буду
никого хвалить.
— Так сделай, если хочешь, вот что, — сказал Эриксимах, — хвали Сократа.
— Как ты говоришь? — спросил Алкивиад. — Надобно,
думаешь, Эриксимах, напасть на этого человека и помучить его пред вами?
— А у тебя что на уме? — промолвил Сократ. — Хочешь
хвалить меня в смешную сторону? Или как поступишь?
C
D
E
393
— Буду говорить правду; только смотри, позволишь ли?
— Конечно, правду позволяю и приглашаю говорить.
— Не замедлю, — сказал Алкивиад, — а ты со своей сто-
роны делай так: если я вымолвлю неправду, прерви меня
215
и объяви, что тут ложь. Ведь по доброй воле я не солгу.
Если же, говоря, буду припоминать непоследовательно — не удивляйся, потому что человеку, так нагруженному, исчислять твои странности по порядку — нелегко.
Хвалить Сократа, друзья, я намереваюсь подобиями.
Может быть, он примет это в смешную сторону, но подобие будет для истины, а не для смеха. Так вот я говорю, что Сократ весьма похож на этих силенов, которые
сидят в мастерских ваятелей, изображаются со свирелями или флейтами в руках и, раскрываясь пополам, дают
B
видеть внутри себя изображения богов. Говорю также,
что он походит на сатира Марсия. И по виду-то ты, Сократ, подобен им, в чем, вероятно, и сам не сомневаешься; а что подобен и в прочем, слушай далее. Насмешник
ты или нет? Если не соглашаешься, предоставлю свидетелей. Не игрок ли ты на флейте? Даже более удивительный, чем Олимп, который обворожал людей силой
своих уст при посредстве инструмента и песни которого
иные поют еще ныне. Ведь Олимп играл на флейте, бу-
C
дучи научен этому искусству, говорю, Марсиасом, которого песни, играет ли их хороший флейтист или плохая
флейтщица, приводят человека в исступление сами собой и, как божественные, обнаруживают желание богов
и людей посвященных; ты же тем только отличаешься
от него, что производишь то же самое просто речами,
без инструмента. В самом деле, когда мы слушаем кого
другого, хотя бы иные речи говорил и хороший ритор,
никому и нужды до того нет; а когда кто слушает тебя или
D
передает какие-нибудь речи твои, то, пусть передаватель
394
был бы и плох — женщина ли то, мужчина или дитя слушает их, — все мы поражаемся и бываем в исступлении.
Да, друзья, если бы я не опасался показаться слишком
пьяным, то с клятвою сказал бы вам, что перечувствовал сам от его речей и что чувствую еще ныне; потому
что, когда слушаю его, сердце у меня бьется сильнее, чем
у корибантов, и от речей его текут слезы. Вижу и весьма
многих других, которые чувствуют то же. Слушая Перикла и иных отличных риторов, я полагал, что они хорошо говорят; однако же ничего такого не чувствовал, и не
волновалась моя душа, не досадовала, зачем она находится в рабстве; напротив, этот Марсий часто настраивал
меня так, что не стоит, казалось мне, жить, как я живу.
И об этом, Сократ, не скажешь ты: неправда. Сознаю
даже и теперь еще, что если бы и захотел слушать тебя,
то не удержался бы, чтобы не чувствовать этого. Вот он
заставляет меня согласиться что, недостаточно еще радея о самом себе, я занимаюсь делами афинян, но я затыкаю уши и изо всей силы бегу от него, будто от сирены, чтобы, сидя здесь подле него, не состариться. Пред
этим единственным из всех людей я чувствую то, чего
никто во мне не подумал бы предполагать, — чувствую
стыд в отношении к кому-нибудь. Только его я стыжусь.
Сознавая свое бессилие противоречить, я, едва удаляюсь
от него, тотчас поддаюсь лести и славе со стороны народа, поэтому укрываюсь от него и бегаю, а встречаясь
с ним, стыжусь, что соглашался с его словами. И часто
с удовольствием представлял бы я, что он не существует
среди нас; но если бы это и на самом деле случилось, хорошо чувствую, что скорбел бы гораздо более. Так я и не
знаю, что мне делать с этим человеком.
От игры этого сатира то же чувствуют и многие дру-
гие, не только я, впрочем, вы уже слышали, как он по-
E
216
B
C
395
хож на тех, кому я уподобил его, и какой дивной владеет
он силой. Будьте уверены, что из вас никто не знает его:
D
но я, так как уже начал, могу рассказать о нем. Вот вы видите, что Сократ расположен любить прекрасных, всегда бывает около них и поражается ими; но тут же — все
ему не известно, ничего он не знает: такова его маска,
не силеновская ли она? Именно силеновская! Ведь эту-то
одежду надевает он сверху, как изваянный силен; внутри
же, когда раскроется, вам известно, друзья-сочашники,
сколько набито в нем рассудительности. Знайте, что,
если кто и прекрасен, ему нет нужды; такого он презирает столько, что и не подумал бы, — будь он хоть богат,
E
имей хоть иное какое достоинство, ублажаемое чернью.
Все эти приобретения не ценит он ни во что, равно как
и нас, и всю свою жизнь проводит притворяясь и подшучивая над людьми. Не знаю, видел ли кто внутри его изображения — так чтобы он был серьезен и открыт, а я некогда видел, и они казались мне такими божественными,
золотыми, прекраснейшими и чудными, что приказания
Сократа надлежало исполнять споро.
217
Полагая, что он серьезно расположен был к моей
красоте, я считал это находкой и черезвычайным своим счастьем — в той мысли, что, доставляя удовольствие
Сократу, услышу все, что он знает, ибо удивительно, как
много рассчитывал на свою красоту. Размышляя таким
образом, я сперва, по привычке иметь при себе провожатого, бывал с ним не один, а потом провожатого стал
отсылать и оставался наедине. Надобно ведь высказать
вам всю правду. Обратите же внимание, — и если солгу,
ты, Сократ, обличи. Итак, друзья, был я с ним с глазу
B
на глаз и, думая, что вот он заведет со мною речь о том,
о чем говорят наедине любящие с любимыми, радовался. Но ничего такого не бывало: побеседовав со мною,
396
как обыкновенно, и проведши день, он пошел домой.
После того я пригласил его вместе с собой к гимнастическим упражнениям и упражнялся, надеясь, что тут сколько-нибудь успею хотя бы в этом. Разделял мои занятия
и он и часто боролся со мной, когда при этом никого
не было… Но к чему говорить? Ничто не помогало. Наконец, так как успеха не было, вздумал я напасть на этого
человека посильнее и не отставать, раз уж взялся, но разузнать, что это значит. Итак, я приглашаю его к ужину,
замышляя против него точно любовник против любезного, но и тут он не с первого зова послушал меня, а со
временем. Пришедши в первый раз, он поужинал и захотел уйти, и на ту пору я, удерживаемый стыдом, отпустил его. Впоследствии же был опять замысел: когда он
поужинал, я заговорился с ним до глубокой ночи и, как
скоро задумал он уйти, под предлогом позднего времени,
заставил его остаться. Он лег спать на скамье, которая
стояла подле моей и склонившись на которую ужинал,
и, кроме нас, в комнате не спал никто другой. До этого
места рассказ мой мог идти хорошо, кому бы я ни рассказывал; но отсюда — вы не стали бы меня слушать, разве по пословице «Вино и с мальчиками, и без мальчиков
говорит правду», да, впрочем, и потому, что, взявшись
хвалить Сократа, несправедливо было бы, мне кажется,
скрыть прекрасный его поступок. Притом и я тоже страдаю от укуса змеи; а говорят, что кто страдает от этого,
тот рассказывать, каково его страдание, согласится лишь
укушенным, так как они одни поймут и извинят все, что
под влиянием своего страдания смел он наделать и наговорить. Итак, я укушен тем, что причиняет особенно
тяжкую боль, укушен в то, что чувствует укус с особенною
болью, — сердцем ли, душою или каким иным именем
назовите это, — поранен и укушен философскими реча-
C
D
E
218
397
ми, которые, когда овладеют юной и даровитой душой,
впиваются в нее ужаснее ехидны и заставляют делать
и говорить что угодно. Но вместе с тем я вижу Федров,
Агафонов, Эриксимахов, Павсаниев, Аристодемов, Аристофанов; о Сократе и других подобных что и говорить?
B
Все вы знакомы с философским неистовством и вакханством, поэтому все вы услышите меня и извините в том,
что делал я тогда и говорю теперь. А вы, рабы или кто
бы ни был иной нечистый и необразованный, закройте
свои уши большими дверями.
Итак, друзья, когда лампа была потушена и слуги вышли, мне показалось, что нечего с ним церемониться, надоб-
C
но прямо сказать, что думаю. Толкнувши его, я спросил:
— Спишь ты, Сократ?
— Нет еще, — отвечал он.
— Знаешь ли, что мне показалось?
— Что особенно? — спросил он.
— Мне кажется, — сказал я, — что ты один достойный меня любовник и, по-видимому, только медлишь
открыться мне в этом. А я думаю так: считаю безумием
не доставить тебе удовольствия и в этом, и в ином, если
бы, например, нужны были тебе мое имущество или мои
друзья. Ведь для меня нет ничего важнее того, чтобы
D
стать, насколько возможно, лучше, а для этого, думаю,
нет у меня помощника превосходнее тебя. Так, не доставляя удовольствия такому человеку, гораздо больше
стыдился бы я пред людьми умными, чем, доставляя его,
стыдно было бы мне пред толпой и безумцами.
Выслушав это, он иронически и свойственным себе
образом сказал:
— Любезный Алкивиад! Ты, должно быть, в самом
деле хорош, когда действительно так думаешь обо мне,
как говоришь; и если я обладаю такой силой, благодаря
E
398
которой ты можешь сделаться наилучшим, то видишь
во мне чрезвычайную красоту, которая несравненно
превосходнее твоего благообразия. Поэтому коль уж,
видя ее, ты решаешься вступить со мной в общение, обменять красоту на красоту, то думаешь воспользоваться
от меня немалым — хочешь вместо мнимых прелестей
приобрести истинные, замышляешь на действительное
золото променять медь. Но рассматривай лучше, почтеннейший, чтобы не утаилось от тебя мое ничтожество. Да, око ума начинает смотреть остро, когда зрение
глаз теряет свою силу; а ты еще далек от того.
Выслушав это, я сказал:
— По-моему, пусть так, и я ничего не говорил иного,
чем думал; а ты рассуди сам с собой, что почитаешь лучшим и для тебя, и для меня.
— Это-то хорошо ты говоришь, — сказал он. — В настоящее время, рассудив, мы будем делать то, что покажется нам наилучшим в отношении и к этому, и ко всему
иному.
Слушая все это и говоря, я полагал, что мои слова поранили его, будто пущенные стрелы, поэтому, встав и не
позволяя ему более говорить, накрыл его моим одеялом
(ибо была зима) и, легши под его плащ, обнял своими
руками этого божественного и поистине удивительного человека и проспал с ним всю ночь. И об этом опять
ты не скажешь, Сократ, что я лгу. После такого моего
поступка как решительно победил он меня! Как презрел, осмеял, унизил мою красоту! А я думал, друзья судьи, что она-то нечто значит (ведь вы судьи Сократовой
гордости). Будьте уверены, клянусь богами, что я встал,
не иначе проспавши с Сократом, как если бы спал с отцом или старшим братом. После того какая, думаете,
занимала меня мысль? Я почитал себя, конечно, уни-
219
B
C
D
399
женным, однако же восхищался природой Сократа, его
рассудительностью, мужеством и тем, что встретился
с таким человеком, какого, по уму и твердости, встретить никогда не думал; так что мне не приходило даже
в голову ни за что сердиться на него и лишить себя общения с ним, ни то, каким бы способом привязать его
к себе. Ведь я хорошо знал, что деньгами во всяком случае еще менее можно ранить его, чем мечом Аякса; а то,
E
чем только и думал поймать его, мне не удалось. Итак,
я недоумевал и, порабощенный этим человеком, как никто другой никем другим, продолжал общаться с ним.
Все это происходило со мною прежде; потом оба
мы участвовали в потидейском походе и там имели общий стол. В то время своими трудами он превосходил
не только меня, но и всех других. Когда где-то запертые,
что на походе бывает, мы принуждены были голодать —
другие, в сравнении с его терпением, не значили ничего. Зато когда всего было вдоволь, он был способен на-
220
сладиться всем в одиночку. Когда его принуждали пить,
он был впереди всех, и, что особенно удивительно, пьяным никогда не видывал его никто — что докажет он, повидимому, и сегодня. Что же касается перенесения зимнего холода — а морозы там страшные, — то он проявлял
чудеса и другие, в том числе и следующее: когда однажды случился жесточайший мороз и никто не выходил из
дома, или если и выходил, то не иначе как закутавшись,
B
обувшись и обернув ноги войлоком и овечьей кожей, —
он в это время вышел, имея на себе такую одежду, какую
обыкновенно носил прежде, и босыми ногами ходил
по льду легче, чем другие обутыми. Солдаты смотрели
на него как на человека, презирающего их.
C
Что это так, то уж так, а что он, дерзкорешительный
муж, наконец предпринял и исполнил там, на походе, —
400
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]