Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
что в любви полагают, нет клятвы. Таким образом, любящего, по сути здешнего обычая, облекают всеми правами и боги, и люди. Так, исполняясь этой мыслью, можно
в нашем городе почитать делом вполне прекрасным —
любить и быть другом любящих. Если же отцы, ставя над
любимыми педагогов, не позволяют им разговаривать
с любящими и педагогу приказывают смотреть за этим,
а сверстники и друзья, видя что-либо такое, начинают
порицать их, старшие же не мешают их порицанию и не
бранят за то, что они говорят неправильно, то, взирая
на это, можно опять подумать, что такое дело считается
здесь очень постыдным.
Между тем все дело состоит в следующем: несомненно то, что сказано вначале, то есть что это дело само
по себе ни прекрасно, ни постыдно, но если совершается прекрасно — прекрасное, а постыдно — постыдное.
Совершать его постыдно — значит оказывать ласки человеку дурному и дурно, а совершать прекрасно — значит благоприятствовать доброму и добрым способом.
Дурной человек есть тот всенародный любитель, любящий больше тело, чем душу, потому что и сам непостоянен, и не любит ничего постоянного. Коль скоро тело
отцвело — он тотчас улетает от любимого, осрамив его
множеством слов и обещаний. Напротив, любитель доброго нрава остается на всю жизнь, так как он слит с постоянным. Этих-то наш обычай велит хорошенько испытывать и одним оказывать ласки, а других избегать,
за одними следовать, а от других удаляться. Он установил
даже пробы и меры, чтобы узнать, к которым относится
и к которым любимый. По этой-то причине, во-первых,
постыдным признается делом уступать скоро, чтобы
было время, которым многое испытывается хорошо;
потом, постыдным делом признано соблазнять деньга-
C
D
E
184
351
ми и политическим могуществом, даже если бы уступка
и недостаток упорства происходили от притеснений или
даже если бы не было отказа — в расчете получить деньги и вступить в общественные должности. Ведь все по-
B
добное кажется и нетвердо, и непостоянно, кроме того,
что из такой связи не происходит благородная дружба.
Итак, нашему обычаю остается один путь, которым мальчик может достойным образом угождать любящему. Мы
считаем, что если поклонника, как бы сильно он ни рабствовал перед своим любимцем, никто не упрекнет в позорном угодничестве, то и для любимцев остается тот
C
единственный вид произвольного рабства, под которым
имеется в виду добродетель; ибо у нас постановлено, что
кто желает служить кому-нибудь в надежде сделаться благодаря ему лучше — либо в какой-нибудь мудрости, либо
в ином виде добродетели, — для того произвольное рабство не считается ни постыдным, ни ласкательным.
Оба эти обычая — о любви к мальчикам и о любви
к философии и ко всякой другой добродетели — надобно соединить в один, если хотят согласиться, что ласки
мальчиков — дело хорошее для любящего. Ведь когда лю-
D
бящий и любимый — тот и другой, ведомые обычаем, —
соглашаются в том, чтобы первый за ласки мальчика
платил ему, чем велит платить справедливость, а последний, следуя справедливости, помогал ему сделать себя мудрым и дельным, чтобы тот содействовал развитию его
разумности и другой добродетели, а этот чувствовал нужду в получении образования и всякой мудрости, тогда,
по соединении этих законов в одно, и только тогда ласки
мальчика, дарованные любящему, будут делом хорошим,
E
а больше ни в каком случае. При этом условии не стыдно
быть и обманутым, а при всех других условиях, обманут
ли оказывавший ласки или нет, равно стыдно. Ибо если
352
юноша оказывал ласки любящему, рассчитывая, что он
богач и ради богатства, но был обманут, не получив денег, так как обнаружилось, что любящий его — человек
бедный, все равно ему должно быть стыдно. Подобный
юноша является как бы обличителем самого себя, ибо он
ради денег всякому готов служить всем, а это нехорошо.
Таким же точно образом, если некто, оказывая ласки любящему как достойному человеку и с тем, чтобы благодаря дружбе с ним стать лучше, был обманут, потому что
тот оказался человеком плохим, не стяжавшим добродетели, — этот обман был бы хорош; потому что обманутый
опять как будто бы приоткрыл внутреннюю сторону своей души, а именно то, что ради добродетели-то и из желания стать лучше он готов всякому сделать все, а это тоже
всего прекраснее. Итак, оказывать ласки для добродетели вполне хорошо.
Это — Эрот богини небесной и сам небесный, неоценимо полезный как городу, так и частным людям и побуждающий к добродетели как самого любящего, так
и любимого им. Все же прочие суть Эроты другой богини — всенародной. Вот что я говорю тебе, Федр, об Эроте, говорю без всякой подготовки.
Когда произошла Павсаниева пауза (так выражаться
учат меня наши мудрецы), рассказывает Аристодем, надлежало говорить Аристофану. Но или от пресыщения,
или от чего другого возбудилась у него в тот момент икота,
так что он никак не мог говорить и потому, обратившись
к врачу Эриксимаху, который возлежал ниже его, сказал:
— Эриксимах! Ты должен или прекратить мою икоту,
или говорить вместо меня, пока она сама не прекратится.
А Эриксимах отвечал:
— Изволь, сделаю то и другое — буду говорить вместо
тебя; когда же перестанешь икать, тогда ты вместо меня.
185
B
D
353
Но между тем как я буду говорить, постарайся, если хочешь, чтобы икота твоя прекратилась, подолее задержать в себе дыхание, а не то выполощи горло водою;
когда же и тут икать не перестанешь, возьми что-нибудь
такое, чем можно пощекотать нос, и чихни. Если сдела-
E
ешь это раз или два, то как ни сильна была бы икота —
она прекратится.
— Недолго же тебе говорить, — сказал Аристофан. —
Я сделаю это.
Эриксимах начал так:
— Павсаний вступил в свою речь хорошо, а окончил
ее неудовлетворительно, поэтому мне кажется необходимым постараться приладить к его речи конец. Что Эро-
186
тов два — это разделение мне представляется хорошим;
но Эрот не в одних человеческих душах направляется
к прекрасным, он стремится ко многому и в прочих вещах, как то: в телах всех животных, в земных растениях —
попросту говоря, во всех существах; и только из врачебной науки, из нашего искусства, можно усмотреть, как
велик и дивен этот бог, насколько простирает он свою
B
власть на все вещи человеческие и божественные. Итак,
чтобы почтить Эрота, я начну свою речь из оснований,
представляемых врачебным искусством.
Природа тел заключает в себе двоякого Эрота, потому что здоровое состояние тела и состояние, признаваемое болезненным, различны между собой и неподобны
одно другому; а неподобные одно другому неподобного
и желают, неподобное и любят. Поэтому иной Эрот в здоровом и иной в больном. Стало быть, как сейчас сказал
Павсаний, что добрым людям оказывать ласки хорошо,
а развратным — постыдно, так и в отношении к самим
C
телам — добрым и здоровым частям каждого тела благоприятствовать хорошо и следует, и в этом состоит при-
354
звание врача, а худым и болезненным благоприятствование постыдно, но требуется противодействие, если
кто хочет быть знатоком своего дела. Ведь врачебная
наука, говоря коротко, есть знание любовных свойств
тела относительно его насыщения и опорожнения. Распознающий в этом Эрота хорошего и постыдного есть
самый лучший врач; а кто при этом производит перемены в делах любовных, то есть вместо одного Эрота помогает приобретать другого или у кого нет его, а надобно,
чтобы он был, тому дает либо имеющегося уже может
изгнать — тот отличный мастер; ибо надобно уметь делать так, чтобы самые враждебные начала в теле приходили в содружество и взаимно любили друг друга. Начала же самые враждебные суть самые противоположные,
как холодное теплому, горькое сладкому, сухое влажному и все тому подобное. Родоначальник наш Асклепий,
умевший восстанавливать между такими противоположностями любовь и согласие, как рассказывают поэты
и чему я верю, изобрел наше искусство.
Врачебная наука, говорю я, вся управляется этим
богом, равно как гимнастика и земледелие. А что касается музыки, то всякому, кто хоть немного обращал
на нее внимание, известно, что с ней бывает то же самое, что и с упомянутыми искусствами, как это, может
быть, хотел выразить и Гераклит, хотя в словах-то его
недовольно выразительности: единое, говорит он, расходящееся само с собой, сходится вновь, подобно гармонии лука и лиры. Весьма нелепо было бы думать, будто гармонию Гераклит помещает в разногласие и даже
производит ее из разногласия: он хотел сказать, может
быть, то, что гармония, происшедшая из разных сперва звуков — высокого и низкого, которые потом были
подстроены, — произведена музыкальным искусством,
D
E
187
B
355
потому что из разногласных-то пока еще звуков, высокого и низкого, гармонии, вероятно, быть не может. Ведь
гармония есть созвучие, а созвучие из начал разногласящих, пока они разногласят, невозможно. Притом пока
начала разногласят и не согласны друг с другом, согласными представлять их нельзя; равно как и ритм происходит сперва из начал — быстрого и медленного, которые
D
потом приводятся к согласию. Согласие всему этому, как
там — врачебное искусство, так здесь доставляет музыка,
внушая любовь и взаимное единение, а потому музыка
есть знание любви в деле гармонии и ритма. И в самомто строении гармонии и ритма нетрудно различить эротическое; тут нет и двух Эротов. Когда же ритм и гармонию нужно бывает рассматривать людям, которые либо
сочиняют, что называется композициею мелоса, либо
пользуются правильно сочиненными мелосами и метрами, что называется обучением, тогда эта задача трудна
и ее решение требует хорошего мастера.
Здесь возвращается к нам известное положение
о том, что людям благонравным и тем, кто должен стать
благонравнее, если еще не таков, надобно оказывать
ласки и беречь их Эрота. Это Эрот прекрасный, небесный — Эрот музы небесной. А сын Полигимнии — Эрот
E
всенародный, которого даже ради его удовольствий надобно допускать с осторожностью, к кому бы он ни допускался, и отнюдь не предаваться невоздержанности;
равно как и в нашей науке — очень важно правильно
направить желания услугами поварского искусства, так
чтобы наслаждаться предлагаемым от него удовольствием, не подвергаясь болезни.
Стало быть, и в музыке, и во врачебном искусстве,
и во всем другом — человеческом и божественном — надобно, насколько это возможно, различать того и дру-
356
гого Эрота, потому что они есть везде. Ведь и состояние времен года находится под владычеством их обоих;
и если под влиянием мирового Эрота те начала, о которых я недавно говорил, — теплое и холодное, сухое
и влажное — вступают между собой в мудрую гармонию
и взаимопроникновение, то приносят плодородие и здоровье как людям, так и прочим животным и растениям
и ничем не вредят им; а когда над временами года владычествует Эрот невоздержанный, многое получает порчу
и вред. Ведь от этого часто возникают заразные болезни
и многие другие недуги, поражающие как животных, так
и растения. От преувеличенности и несоразмерности
любовных стремлений происходят иней, град, губительные росы: это знает наука о течении звезд и годовых времен, называемая астрономией.
Кроме того, и все жертвы, и то, над чем властвует гадание (а это и есть взаимное общение богов и людей),
связаны не с чем иным, как с сохранением Эрота и исцелением. Ведь именно там обыкновенно возникает всякое нечестие, где при любом деле не оказывают должной
ласки, не воздают почестей и уважения Эроту благонравному, а воздают другому — как относительно родителей,
живущих и умерших, так и относительно богов. Поэтому гаданию предписано наблюдать над Эротами и врачевать; поэтому опять-таки оно есть зиждитель дружбы
между богами и людьми, ибо оно знает, какая человеческая любовь стремится к законному делу и какая к нечестивому.
Итак, обширную, великую или, лучше, всевозможную
силу имеет вообще всякий Эрот, но тот, который упражняется в добре с рассудительностью и справедливостью — как у нас, так и у богов, — тот одарен силой величайшей, доставляя нам всякое благополучие и позволяя
188
B
C
D
357
нам сводить дружбу и между собой, и с превосходнейшими нас — богами.
E
Может быть, и я, хваля Эрота, многое пропускаю,
но непроизвольно. Впрочем, если что-нибудь и опущено
мной, твое дело, Аристофан, пополнить. Но ты, быть
может, собираешься хвалить бога иначе, в таком случае
189
хвали, так как икота твоя уже прекратилась.
Тут, по рассказу Аристодема, взялся говорить Аристофан и начал следующим образом:
— В самом деле прекратилась, только не прежде, как
я противопоставил ей чихоту, и удивляюсь, почему это
благопристойность тела требует такого шума и щекотанья, какое производится чихотою; ибо икота тотчас прекратилась, как скоро я начал чихать.
А Эриксимах сказал:
— Смотри, что ты делаешь, добряк Аристофан, собираясь говорить, смеешься надо мной и тем побуждаешь
меня подстерегать твою речь, не скажешь ли чего смешного, тогда как она могла бы идти спокойно.
B
К этому Аристофан со смехом добавил:
— Ты хорошо говоришь, Эриксимах, будем считать,
что я ничего не говорил. А следить тебе за мной не придется, ибо я не боюсь сказать что-либо смешное — это
вполне соответствовало бы моей музе, — боюсь я лишь
стать посмешищем.
— Откидываешь хвост, Аристофан, и думаешь уйти, —
сказал Эриксимах, — однако же будь внимателен и говори так, чтобы дать отчет, тогда я, если понравишься мне,
отпущу тебя.
C
— Но в уме-то у меня, Эриксимах, — промолвил Аристофан, — говорить иначе, чем как говорили ты и Павсаний. Мне кажется, что люди нисколько не поняли силы
Эрота, потому что, поняв, они воздвигли бы ему величай-
358
шие храмы и жертвенники и приносили бы драгоценные жертвы. Теперь по отношению к нему ничего такого нет, между тем надлежало бы этому быть более всего.
Ведь Эрот есть человеколюбивейший из богов, попечитель людей и врач их; и если бы они исцелились, то человеческий род наслаждался бы величайшим счастьем.
Итак, я постараюсь раскрыть вам его силу, а вы потом
будете учителями других.
Сперва надобно вам знать человеческую природу
и ее свойства, потому что в древности природа наша была
не такова, какая ныне, а иная. В древние времена было
три рода людей, а не как теперь два — мужеский и женский. Тогда присоединялся к ним еще третий, составленный из того и другого, от которого ныне осталось одно
имя, а сам он исчез: тогда был андрогин в одном лице,
и по виду и по имени общий тому и другому полу, мужескому и женскому, а теперь его нет, кроме имени, ставшим
ругательным. Тогда весь образ каждого человека был шаровидный: спина и бока округлялись, рук было четыре,
да и ног столько же, сколько рук; на одной шее вертелись
два совершенно схожих лица, смотревшие в противоположные стороны и оба принадлежавшие одной голове;
а ушей было четыре, и два детородных члена; так и все
прочее сообразно с этим. Ходил он прямо, как теперь,
в которую бы сторону ни захотел. Когда же нужно было
ему бежать скоро, катился он как кольцо, подобно тем,
кто катится клубком, поднимая ноги кверху, и упирался
тогда восьмью членами тела. Три таких рода имелось
потому, что род мужеский вначале был порождением
Солнца, женский — порождением Земли, а тот и другой
свойствен Луне, так как Луна причастна обоим полам.
Так шарообразны были люди и сами, и походка их, потому что уподоблялись своим родителям. Имели они также
D
E
190
B
359
страшную силу, крепость и высокие помыслы — до того,
что замышляли зло богам; и что говорит Гомер об Эфиальте и Оте, то говорится и о них, что, то есть, они решались взойти на небо с целью напасть на богов.
C
Тогда Зевс и прочие боги начали советоваться, что
им делать, и находились в недоумении, потому что если
поразить их громами, как поражены гиганты, то род их
исчезнет и вместе с тем исчезнут почести богам и храмы
их; а с другой стороны — как оставить такую дерзость?
С трудом Зевс придумал и говорит:
— Мне кажется, я нашел средство, как людям продолжать существовать, оставив свою необузданность, став
слабее. Теперь каждого из них я разрежу надвое, и они
D
станут частью слабее, частью же полезнее для нас, потому что увеличатся количественно и будут ходить прямо
на двух ногах. А если и после того окажутся дерзкими и не
захотят жить смирно, я опять, говорит, разрежу их на двое,
чтобы они ходили, прыгая на одной ноге. Сказав это,
разрезал он людей надвое, как разрезают ягоды рябины,
когда хотят их солить, или как раздвояют яйцо волосом.
И когда кого разрезал он, тотчас приказывал Аполлону
лицо и половину шеи повернуть назад — к стороне раз-
E
реза, чтобы, смотря на свой разрез, человек был скромнее, — и потом все это залечить. Аполлон лицо повернул
и, стянув со всех сторон кожу на то место, которое ныне
называется брюхом, подобно тому как стягивают кошелек, происшедшее от того одно отверстие завязал на средине брюха — а это теперь называют пупком. Выгладил он
также много морщин и создал грудь, пользуясь таким ору-
191
дием, каким пользуются сапожники, когда разглаживают
морщины кожи на колодке; а немногие, около самого
брюха и пупка, оставил в память прежнего состояния людей. Как скоро природа их была разрезана надвое, каждая
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]