Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
половина, стремясь с вожделением к другой своей половине, сошлась с нею; обнялись они руками, сплелись между собою и, желая срастись, умирали от голода и вообще
от бездействия, потому что ничего не хотели делать одна
без другой. Когда таким образом одна из половин умирала, а другая оставалась, оставшаяся искала новой и сплеталась с нею, была ли то половина целого женского пола,
которую мы теперь называем женщиною, или мужского;
и так все погибали. Тогда, сжалившись над ними, Зевс
придумал еще одно средство — детородные их члены перестановил наперед, ибо прежде они были назади, так что
люди зачинали и сообщали семя не друг другу, а земле,
как цикады. Переставив же детородные члены вперед, он
сделал их таким образом способными зачинать друг в друге — в женщине через мужчину, с той целью чтобы, если
мужчина сойдется с женщиною, они зачали и произвели
плод, а когда мужчина с мужчиною, удовлетворившись
случкой, — оставили это и, обратившись к делам, позаботились об иной жизни. Так вот со сколь давнего времени
Эрот прирожден людям и, как возвращающий древнюю
природу, стремится делать из двух одно и врачевать таким образом человеческую природу.
Итак, каждый из нас есть половинка человека, как
бы обрезок, словно камбала. Мы дв ица из одного, и потому каждый из нас всегда ищет другую свою половину.
Обрезки, ставшие мужчинами из общего состава, который тогда назывался андрогином, склонны к женщинам,
и от этого рода происходит много блудодеев, а те, что
стали женщинами, любят мужчин, и от этого рода также происходят блудодеяния. Кроме того, женщины, отрезанные от женского пола, не слишком обращают внимание на мужчин, но больше расположены к женщинам,
и от этого рода происходят лесбиянки. А те, кто отре-
B
C
D
E
361
заны от мужского пола, гоняются за ним. Уже в детстве,
будучи дольками мужского пола, они любят мужчин, находя удовольствие лежать с ними и обниматься, и это лучшие из мальчиков и детей, так как по природе они весьма
192
мужественны. Правда, некоторые называют их бесстыдными, но это ложь, потому что они поступают так не от
бесстыдства, а от решительности, мужества и мужеподобия, любя то, что на них походит. И вот сильное доказательство: именно эти дети становятся людьми самыми
способными к политическим делам. Когда же они возмужают, то сами любят мальчиков и, по природе, не думают
о супружестве и деторождении, разве бывают принуждаемы к тому законом; для них же достаточно жить между собою в безбрачии. Стремясь всегда к сродному себе, такой
B
муж, без сомнения, любит мальчиков и любим ими.
А если ему и всякому иному случается сойтись со своею половиной, то по дружбе, свойству и любви они так
дивно привлекаются один другим, не хотят ни на минуту
C
отойти друг от друга и остаются неразлучными на всю
жизнь, даже не могут сказать, чего одному из них хочется
от другого, ибо любовная связь им и в голову не приходит: они сошлись как бы только для того, чтобы жить вместе; душа каждого из них хочет, очевидно, чего-то иного,
D
о чем не может сказать, а только чувствует и гадательно
выражает свои желания. И пусть бы тогда, как они лежат
вместе, предстал пред ними Гефест с орудиями своего искусства и спросил их: Чего хотите вы, люди, друг от друга? — и, когда они недоумевали бы, что отвечать, пусть он
сказал бы им опять: Не того ли желаете вы, чтобы вам
быть вместе и ни днем, ни ночью не оставлять друг друга? Если таково ваше желание, то я сплавлю и сращу вас
в одно, чтобы вместо двух стал один, и, пока вы живете,
E
вы будете жить общей жизнью, как один, а когда умрете,
362
и там, в преисподней, вместо двух вас, сообща умерших,
будет один; только смотрите, к этому ли стремитесь вы
и удовлетворит ли это вас, если будет получено? Выслушав такое предложение, знаем: ни один из них не отречется от него и не обнаружит никакого другого желания, но тот и другой действительно подумают, что они
слышат то самое, чего давно желают, чтобы, сошедшись
и сплавившись с любимцем, из двух сделаться одним.
И причина та, что древняя наша природа была такова, что мы составляли целое, и этой страсти к целому,
этому преследованию, целого имя — Эрот. В древности,
как я говорю, были мы одно, а теперь за неправду разделены богом: как аркадцы были разделены лакедемонянами. Итак, надобно бояться, как бы в случае нашего
неблагоговейного отношения к богам нам не быть снова рассеченными и не выйти похожими на оттиснутые
на стелах барельефы, как бы разрезанные вдоль ноздрей, мы не уподобились раздвоенным игральным костям. Поэтому всякий человек должен быть благочестив
пред богами, чтобы этого избежать, а другое получить,
в чем начальник и вождь наш — Эрот. Никто пусть не делает противного этому, ведь противное делает тот, кто
оскорбляет богов. Ведь, став друзьями и примирившись
с богом, мы найдем и встретим соответственных нашей
природе любимцев, в чем теперь преуспевают лишь немногие. И пусть не возражает мне Эриксимах, смеясь над
этими словами, как будто я имею в виду Павсания и Агафона. Может быть, и они принадлежат к этому разряду,
так как оба по природе пола мужеского, но я говорю обо
всех мужчинах и женщинах и утверждаю, что тогда наш
род будет блаженствовать, когда каждый, найдя однородного своего любимца, возвратится к древней природе.
Если же это дело наилучшее, то по необходимости наи-
193
B
C
363
лучшим делом сейчас будет и то, наиболее близкое к этому. А близко к этому приобретение любимца, близкого
себе по уму, за что, восхваляя бога как виновника, мы
D
по справедливости должны восхвалять Эрота, который
и теперь приносит нам большую пользу, ведя нас к нашему, а на последующее время подает величайшую надежду,
что, если мы будем благочестивы пред богами, возвратит нас древней природе, чтобы, исцеленные им, мы
стали блаженными и счастливыми. Вот моя речь об Эроте Эриксимах, — сказал Аристофан. — Она не такова как
твоя; но не смейся над нею, как я просил тебя, чтобы
нам послушать и прочих, что скажет каждый, особенно
E
же что скажут остальные — Агафон и Сократ.
— Послушаюсь тебя, — сказал Эриксимах, — потому
что твоя речь мне понравилась. И если бы я не знал,
что Сократ и Агафон в деле любовном сильны, то очень
боялся бы, не окажется ли недостатка в материале для
речей последующих, так как высказано уже многое и разнообразное. Теперь же я уверен.
194
А Сократ на это сказал:
— Ты прекрасно потрудился, Эриксимах, но если
бы находился на моем месте в настоящую минуту, а особенно на моем месте, может быть, тогда, когда скажет
речь Агафон, то, конечно, испугался бы еще более и был
бы точно в таком состоянии, в каком я сейчас.
— Ты хочешь заворожить меня, Сократ, — сказал Агафон, — чтобы я смешался от представления великих ожиданий собрания, что моя речь будет хороша.
— Я был бы действительно забывчив, Агафон, — отвечал Сократ, — если бы, видя твое мужество и присутствие духа, когда, взойдя на подмостки вместе с актера-
B
ми и смотря на огромную массу зрителей, ты собирался
показать себя в речах и нисколько не смущался, если
364
бы мог подумать, что тебе легко смешаться пред нами —
немногими лицами.
— Что же, Сократ, — спросил Агафон, — разве я так
занят театром, что не знаю, во сколько раз страшнее для
человека благоразумного немногие мудрецы, чем многие невежды?
— Я, конечно, сделал бы нехорошо, — отвечал Сократ, — если бы составил о тебе, Агафон, такое дикое понятие. Нет, мне очень хорошо известно, что, встречаясь
с людьми, которых почитаешь мудрыми, ты больше робеешь перед ними, чем перед толпой; но таковы ли мы?
Ведь мы же присутствовали и там и принадлежали к толпе. Вот если бы ты встретился с другими мудрецами, то,
думая, может быть, сделать что-нибудь предосудительное, конечно, постыдился бы их. Или полагаешь иначе?
— Ты правду говоришь, — сказал он.
— А толпы, думая сделать что-нибудь дурное, не постыдился бы?
Но тут Федр прервал его и сказал:
— Любезный Агафон! Если ты станешь отвечать Сократу, то для него будет все равно, что ни положили
бы сделать присутствующие здесь, лишь бы только было
с кем разговаривать, и особенно если собеседник прекрасен. Я и сам охотно слушаю, когда Сократ разговаривает, но теперь мне необходимо позаботиться о похвале
Эроту и выслушать о нем речь каждого из вас. Принесите же оба вы дань богу и потом разговаривайте.
— Ты хорошо говоришь, Федр, — сказал Агафон. —
Да и ничто не мешает мне предложить вам речь, потому
что с Сократом придется нередко беседовать и после.
Но я намерен сперва сказать о том, как должно мне
говорить, а потом уже и начну свою речь, потому что все
прежде говорившие не бога, мне кажется, восхваляли,
C
D
E
365
а ублажали людей ради тех благ, виновником которых
для них является бог; каков же сам тот, кто подавал эти
блага, никто не сказал. Прямой способ всякой похвалы
195
по любому поводу один: раскрыть в слове, каков и виновником чего бывает тот, о ком идет речь. Поэтому-то
и нам, хваля Эрота, следует сказать сперва о том, каков
он, а потом о его делах.
Итак, я говорю, что Эрот, если позволительно и не
преступно это сказать, блаженнее всех блаженных богов, что он есть существо самое прекрасное и самое доброе. Относительно красоты он таков: во-первых, самый
юный между богами, Федр, и это слово сильно доказы-
B
вает сам он, стремительно убегая от старости, которая,
известно, очень быстра и гораздо скорее, чем нужно,
приходит к нам. Старость Эроту ненавистна, он и близко к ней не подходит, а с юношами всегда в обращении,
всегда вместе; ибо справедлива старинная пословица,
что подобное постоянно стремится к подобному. Соглашаясь с Федром во многом другом, я не согласен с ним
в том, будто Эрот старше Кроноса и Иапета, и говорю,
C
что он младший между богами и всегда молод. Древние
же дела богов, о которых рассказывают Гесиод и Парменид, надобно приписать Ананке (необходимости), а не
Эроту, если только рассказы их справедливы; ибо будь
в те времена Эрот — не было бы тогда ни оскопления,
ни уз, ни многих иных насилий: по воцарении Эрота над
богами воцарились любовь и мир, как теперь. Итак, он
юн, да кроме того и нежен; а изображать нежность бога
есть дело такого поэта, как Гомер, который Ате называет богинею, и притом нежною, говоря, что:
D
Нежны стопы у нее; не касается ими
Праха земного; она по главам человеческим ходит.
366
Прекрасное, мне кажется, привел он доказательство
нежности, что не по твердому ходит она, а по мягкому месту. Этим же доказательством воспользуемся и мы применительно к Эроту, что он нежен; ибо Эрот ходит не по
земле и даже не по головам, которые не слишком мягки,
а по самому мягкому из существ и там обитает. Ведь он
утверждает свое жилище в нравах и душах богов и людей,
хотя не по порядку во всех душах, но если встречает душу,
имеющую нрав жестокий, то удаляется, а когда мягкий —
обитает. Итак, прикасаясь всегда и ногами, и всем к мягчайшему из мягких, Эрот по необходимости нежен. Он
в высшей степени юн и нежен, но при этом и гибок, потому что иначе не мог бы ни войти во всякую душу, чтобы скрыться в ней, ни выйти, если она жестока. Важным
доказательством этой соразмерной и гибкой идеи служит благообразие, которое, по согласию всех, особенно
свойственно Эроту, потому что безобразие и Эрот всегда взаимно враждебны. О красоте краски в лице этого
бога свидетельствует то, что его место на цветах; а что
не цветет или отцвело — тело ли то, или душа, или что
другое, — там он не садится: он сидит и остается, встречая только место цветущее и благовонное.
О красоте бога довольно и этого, хотя оставалось
бы сказать еще многое. Теперь надобно говорить о добродетели Эрота. Важнейшее здесь то, что Эрот и не обижает,
и не получает обиды: обида не существует для него — ни от
бога, ни в отношении к богу, ни от человека, ни в отношении к человеку. Он и сам терпит не от насилия, если что
терпит, ибо насилие к Эроту не прикасается; и другим,
делая насилие, не делает, потому что всякий дает ему все
охотно. А в чем вольному воля, то, как говорят царственные законы города, справедливо. Кроме справедливости
Эрот показывает и весьма много рассудительности. Ведь
E
196
C
367
рассудительность, как известно, господствует над удовольствиями и страстями, но ни одно удовольствие не бывает могущественнее Эрота. Если же они слабее, то побеждаются Эротом, и он бывает победителем. А побеждая
удовольствия и страсти, Эрот должен быть особенно рассудителен. И опять что касается мужества, то Эроту не может противостоять и Арес, ибо не Арес владеет Эротом,
а Эрот, сын Афродиты, как рассказывают, владеет Аре-
D
сом; владеющий же могущественнее того, кем он владеет. Но, владея тем, кто мужественнее прочих, он должен
быть самым мужественным из всех.
Итак, о справедливости, рассудительности и мужестве бога сказано, остается сказать о его мудрости.
Постараюсь, сколько могу, не опустить здесь ничего.
И во-первых, чтобы и мне почтить наше искусство, как
E
Эриксимах почтил свое, скажу: этот бог — такой мудрый
поэт, что и других делает поэтами; ибо всякий, сколь
бы ни был прежде необразован, непременно становится поэтом, едва прикасается к нему Эрот. И вот доказательство, которым прилично нам воспользоваться, что
Эрот — добрый поэт, если сказать вообще, во всех родах
музыкального творчества: чего кто или не имеет, или
не знает, того тот не может дать и другому либо научить
другого. К тому же будет ли кто утверждать, что творение всех животных не есть дело мудрости Эрота, благодаря которой все рождается и живет?
197
А что до мастерства в искусствах, то разве не знаем,
что те, кому этот бог был учителем, стали известными
и славными, а те, кого он не касался, те оставались во мраке? Ведь искусство-то стрельбы, врачевания и провещания Аполлон изобрел под руководством охоты и любви,
так что и он был учеником Эрота. Под тем же руководством и музы изобрели музыку, и Гефест — кузнечество,
B
368
и Афина — ткацкое мастерство, и Зевс — управление богами и людьми.
Оттого-то и устроились дела богов, что был между
ними Эрот, то есть бог прекрасного, ибо на безобразное
он не воздействует. Прежде Эрота, как я сказал вначале,
с богами случалось, говорят, много ужасного, и это происходило от владычества Ананки, а когда этот бог родился — от любви к прекрасному произошли все блага и для
богов, и для людей. Так кажется мне, Федр: Эрот первый
был существом прекраснейшим и добрейшим, а потом
уже послужил он причиной того же и в других. При этом
приходит мне на мысль сказать и нечто стихотворное
о том, что именно он творит
Между людьми мир, спокойствие на море,
Затишье ветров, на ложе сон заботам.
Он удаляет нас от отчуждения и сближает друг с другом, устанавливает все подобные нашему собрания
и бывает вождем на праздниках, в хорах, при жертвоприношениях; он распространяет кротость и изгоняет
дикость, с любовью одаряет благоволением и не любит
выражать неблаговоление; он милостив к добрым, доступен мудрым, любезен богам, вожделен не имеющим его,
верен получившим; он — отец роскоши, неги, удовольствий, прелестей, приманок, пожеланий; он — попечитель добрых и пренебрегатель злых; он в труде, в страхе, в желании, в слове — правитель, товарищ, защитник
и добрый сберегатель; он — украшение всех богов и людей, прекраснейший и добрейший вождь, которому должен следовать всякий, кто хорошо восхваляет его и вторит той прекрасной песне, которую он поет, услаждая
души всех богов и людей. Эта моя речь, Федр, — сказал
C
D
E
369
он, — наполненная выражениями частично игривыми,
частично серьезными, насколько это было для меня возможно, и да будет она посвящена богу.
198
Когда Агафон закончил, все присутствовавшие, говорит Аристодем, зашумели оттого, что юноша говорил
достойно для себя и бога. А Сократ, взглянув на Эриксимаха, сказал:
— Кажется ли тебе теперь, сын Акумена, что прежний
мой страх был напрасен? Не пророческое ли было недавнее мое слово, что Агафон скажет речь удивительно
и что я поставлен буду в затруднение?
— Одно кажется мне, — отвечал Эриксимах, — произнес ты пророчески, что Агафон будет говорить хорошо;
другое же, что ты придешь в затруднение, — не думаю.
B
— Да как же не затрудняться, почтеннейший, и мне,
и всякому другому, — промолвил Сократ, — намереваясь
говорить после такой прекрасной и многообъемлющей
речи? Начало-то, быть может, еще не столь удивительно; но что касается конца — то какой слушатель не был
бы поражен красотою слов и выражений? Чувствуя
C
сам, что не в состоянии сказать ничего и приблизительно столь хорошего, я от стыда едва не убежал бы, если
бы было куда. Ведь его речь напоминает мне Горгия, так
что со мною случилось именно то, что говорится у Гомера: я испугался, как бы наконец Агафон не швырнул
в мою речь головою Горгия, сильного в слове, и не превратил меня в безгласный камень
1
. И мне пришло тогда
в голову, как я был смешон, согласившись принять участие в ваших похвалах Эроту и назвав себя сильным в делах любовных, тогда как нисколько не знаю, каким образом надобно восхвалять кого бы то ни было: я, по своему
1
Имя Горгий похоже на Горгона. Голова Горгоны и ее взгляд,
как известно, превращают людей в камень.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]