Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
невежеству, думал, что о каждом восхваляемом предмете
следует говорить правду, что это должно быть делом основным и что из этого, выбирая черты прекраснейшие,
нужно излагать их самым приличным способом.
И слишком уже много мечтал я о себе, что заговорю
хорошо, как будто бы истина об умении хвалить кого-нибудь мне была известна. А между тем не в этом, как видно,
состоит хорошая похвала какой-нибудь вещи, но в том,
чтобы приписывать ей все самое великое и прекрасное, такова ли она действительно или не такова. Если
же в похвале окажется ложь — нет нужды, потому что наперед, как видно, было положено, чтобы каждый из нас
не хвалил Эрота, а делал вид, что хвалит его. Поэтому-то,
думаю, вы столь усиленно приписываете Эроту все совершенства и называете его таким виновником стольких
благ, чтобы он показался прекраснейшим и добрейшим,
очевидно, для тех, кто не знает его, а не для тех, конечно,
которые знают. Эта похвала в самом деле хороша и почетна; но я не знал такого способа хвалить и, не зная,
согласился сам принять участие в похвале: язык дал обещание, а ум — нет. Так прощай она: не буду хвалить таким
образом, потому что не могу, да, не могу, а правду, если
хотите, скажу, — по-моему, не ставя своей речи в сравнение с вашими, чтобы не возбудить смеха. Смотри же,
Федр, нужно ли сколько-нибудь слышать и такую речь,
в которой высказывалась бы об Эроте истина, и притом в таком составе слов и выражений, какой придет
на мысль.
Тут Федр и другие, рассказывает Аристодем, приказали ему говорить так, как он сам находит нужным.
Но прежде позволь мне, Федр — сказал Сократ, —
спросить кое о чем Агафона, чтобы начать мне речь, согласившись с ним.
E
199
B
C
371
— Позволяю, — сказал Федр, — спрашивай.
После этого Сократ начал почти вот с чего:
— Ты действительно хорошо упорядочил свою речь,
любезный Агафон, положив, что она сперва должна показать, каков сам Эрот, а потом — каковы его дела. Такое начало очень обрадовало меня. Но, рассмотрев так
прекрасно и величественно все прочее касательно Эро-
D
та, каков он, потрудись сказать мне и следующее: таков
ли Эрот, что он чей-нибудь или ничей? Спрашиваю
не о том, есть ли у него мать или отец (ибо такой вопрос был бы смешон — есть ли Эрот любовь отца и матери), а так, как если бы я спрашивал об этом самом —
об отце: отец есть ли отец чей-нибудь или нет? На этот
вопрос ты, вероятно, отвечал бы мне, если бы хотел
отвечать хорошо, что отец есть отец сына или дочери.
Не правда ли?
— Конечно, — сказал Агафон.
— Не так ли и мать?
— Согласен и на это.
— Отвечай же мне еще немного более, — сказал Со-
E
крат, — чтобы узнать тебе, чего я хочу. Если бы я спросил: что брат, будучи тем самым, что он есть, чей-нибудь
он брат или нет?
— Чей-нибудь, — отвечал он.
— Стало быть, брата или сестры?
— Согласился.
— Постарайся же сказать и об Эроте, — промолвил
Сократ. — Эрот есть ли Эрот чей-нибудь или ничей?
— Конечно, чей-нибудь.
— Сбереги же это слово для себя, — сказал Сократ, —
и помни о нем, а между тем скажи: Эрот стремится ли
200
желанием к тому, чья он любовь, или нет?
— Конечно, — отвечал он.
372
— Тогда ли стремится желанием и любовью, когда
имеет то, чего желает и что любит, или когда не имеет?
— Вероятно, когда не имеет, — отвечал он.
— Смотри же, — промолвил Сократ, — уж невероятно, а необходимо так, что желающее желает того, в чем
нуждается, и не желает того, в чем не чувствует нужды.
По мне-то, Агафон, это крайне необходимо, а по тебе как?
— И мне то же кажется, — сказал он.
— Ты хорошо говоришь, потому что великий хочет ли
быть великим или сильный — сильным?
— По сказанному выше, это невозможно.
— Ведь тот, кто что-нибудь есть, конечно, не может
нуждаться в том, что он есть.
— Твоя правда.
— Равно если бы и сильный желал быть сильным, —
сказал Сократ, — и быстрый — быстрым, и здоровый —
здоровым… Но может быть, кто-нибудь подумает, что
такие и подобные таким, имея это, могут и желать всего того, что имеют? Я говорю с тою целью, чтобы нам
не обмануться. Ведь подобным людям, Агафон, если понимаешь, иметь то, что у них есть, хотят они или не хотят, необходимо в настоящем; а этого-то кто может желать? Когда же кто скажет: я, пользующийся здоровьем,
я, богатый, хочу и быть богатым, и желаю того самого,
что имею, мы заметим ему: ты, человек пользующийся
богатством, здоровьем и силою, хочешь иметь это и на
будущее время, потому что в настоящем-то, хочешь или
не хочешь, а имеешь. Смотри же, когда ты говоришь:
желаю настоящего, иное ли что говоришь, кроме следующего: желаю, чтобы нынешнее настоящее и на будущее время было настоящим. Не согласился ли бы он
с нами?
— Согласился бы, — сказал Агафон.
B
C
D
373
— Но стремиться к тому-то, — продолжал Сократ, —
что как настоящее скрывается для него во времени будущем, не значит ли стремиться к еще неготовому, к тому,
чего он еще не имеет?
E
— Конечно, — сказал он.
— Стало быть, и этот, и всякий другой, желая неготового, желает не настоящего, желает то, чего не имеет,
что он не есть сам, и в чем нуждается. И это — что-то такое, к чему направляются желание и Эрот.
— И очень, — сказал он.
— Давай же согласимся в своих положениях, — промолвил Сократ. — Не правда ли, что Эрот есть, во-первых,
чей-нибудь, во-вторых, Эрот того, в чем он имеет нужду?
201
— Да, — сказал Агафон.
— Так вспомни же теперь, чьим в своей речи назвал
ты Эрота. А если хочешь, напомню тебе я. Кажется,
ты как-то так сказал, что дела богов устроены были через Эрота, ибо Эрот не может быть Эротом постыдного.
Не так ли как-то говорил ты?
— Говорил, — был ответ Агафона.
— Да и хороша твоя мысль, друг мой, — промолвил Сократ, — и если это так, то иным ли чем будет Эрот, как
не Эротом прекрасного, безобразного же — не будет?
— Соглашаюсь.
— Не согласились ли мы также, что он стремится
к тому, в чем нуждается и чего не имеет?
B
— Да, — отвечал Агафон.
— Следовательно, Эрот нуждается в красоте и не имеет ее?
— Необходимо, — сказал он.
— Что же? Нуждающееся в красоте и отнюдь не получившее ее назовешь ли ты прекрасным?
— Нет, конечно.
374
— Так будешь ли еще держаться той мысли, что Эрот
прекрасен, если это справедливо?
— Должно быть, Сократ, я нисколько не понимал
того, что тогда говорил, — отвечал Агафон.
— И однако ж, говорил хорошо, Агафон, — промолвил Сократ. — Скажи еще немного. Доброе не кажется
ли тебе и прекрасным?
— Кажется.
— Но если Эрот нуждается в прекрасном, а доброе
прекрасно, то он, вероятно, нуждается и в добром.
— Я не могу противоречить тебе, Сократ, — сказал
он. — Пусть будет так, как ты говоришь.
— Ты не можешь, конечно, противоречить истице
любезный Агафон, — промолвил тот, — а противоречить
Сократу-то нет ничего трудного.
Теперь тебя-то я оставлю и скажу речь об Эроте, услышанную мною некогда от мантинеянки Диотимы, которая и в этом была мудра, и во многом другом, и, когда
афиняне приносили жертву пред чумой, сделала отсрочку болезни на десять лет. Она и мне сообщила познание
о делах любовных, и ее речь применительно к тому, в чем
согласились мы с Агафоном, я постараюсь раскрыть вам,
говоря, сколько могу, сам по себе.
Но надобно, как и ты сделал, Агафон, сперва показать, кто такой Эрот и каков он, а потом его дела. Мне
кажется, легче будет раскрыть этот предмет так, как
раскрыла его некогда та иноземка, то есть задавая мне
вопросы. Ведь и я говорил ей тогда почти то же, что
теперь говорил мне Агафон, что Эрот — великий бог
и один из прекраснейших; но она опровергла меня теми
же доказательствами, какими я опроверг его, то есть
что Эрот, по моим основаниям, ни прекрасен, ни добр.
Я сказал ей:
C
D
E
375
— Что это ты, Диотима? Разве Эрот безобразен и зол?
А она в ответ:
— Говори лучше; неужели думаешь, будто что не пре-
красно, то непременно безобразно?
— Непременно.
— Неужели же что немудро, то невежественно? Разве
не знаешь, что между мудростью и невежеством есть нечто среднее?
202
— Что же это?
— Так ты не знаешь, что правильное мнение, которого не можешь подтвердить доказательством, не есть
ни знание (ибо дело недоказанное как могло бы быть
знанием?), ни незнание (потому что дело, касающееся
существенного, не могло бы быть незнанием). Это-то
именно правильное мнение, вероятно, и есть средина
между невежеством и разумностью.
B
— Ты правду говоришь, — сказал я.
— Итак, что не прекрасно, того не заставляй быть
безобразным, равно как того, что не добро — быть злым.
Поэтому и Эрота, если соглашаешься, что он ни добр,
ни прекрасен, не думай оттого почитать безобразным
и злым, а чем-то средним между этими крайностями.
— Но ведь всеми признано, — сказал я, — что он великий бог.
— О всех незнающих говоришь ты, — спросила она, —
или и о знающих?
— О всех вообще.
Тут она засмеялась и сказала:
— Как же, Сократ, признают его великим богом те,
кто утверждают, что он даже не бог?
C
— Кто же это? — спросил я.
— Один — ты, — говорит, — другая — я.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
376
— Легко понять, — говорит она. — Скажи мне: не всех
ли богов называешь ты счастливыми и прекрасными?
Или осмелишься кого-нибудь из них не назвать прекрасным и счастливым?
— Нет, клянусь Зевсом, — сказал я.
— Счастливыми же называешь не тех ли, которые обладают добром и красотою?
— Конечно.
— Между тем ты согласился, что Эрот-то, по недостатку в добром и прекрасном, желает того самого, чего ему
недостает.
— Согласился.
— Как же может быть богом тот, кто не имеет прекрасного и доброго?
— Выходит, что никак.
— Видишь, что получается? — говорит она. — Эрота
и ты не почитаешь богом.
— Что же бы такое могло быть — Эрот? — спросил я. —
Смертный он?
— Всего менее.
— Подобное прежнему, — сказала она, — среднее между смертным и бессмертным.
— А что именно, Диотима?
— Это — великий демон, Сократ, потому что все демоническое находится между богом и смертным.
— Но какая свойственна ему сила? — спросил я
— Истолковывающая и переносящая к богам человеческое, а к людям — божественное; от людей — молитвы
и жертвы, а от богов — повеления и воздаяния за жертвы.
Находясь посредине, он наполняет ее собой, так что им
связуется все. Через него проходят и всякое предсказание,
и искусство жрецов, занимающихся жертвами, мистериями, заговорами, всяческим гаданием и чародейством.
D
E
203
377
Бог не смешивается с человеком; но всякое сношение и беседа богов с людьми как бодрствующими, так
и спящими производятся через него. И человек в этом
отношении мудрый есть человек обуянный демоном,
а мудрый в чем-нибудь ином, в искусствах ли то или в каком-либо рукоделии, бывает ремесленником. Этих демонов много, и они различны: один из них есть Эрот.
— Но кто же отец его и мать? — спросил я.
— Долго рассказывать, — отвечала она, — однако ж скажу тебе.
B
Когда родилась Афродита, боги устроили пир, на котором между прочими был Порос (богатство), сын Метиды. Когда они ужинали, привлеченная пированьем
Пения (бедность) пришла к ним просить милостыни
и стала у дверей. Порос, упившись нектаром — ибо вина
тогда еще не было, — вошел в сад Зевса и, обремененный
излишеством, заснул. Пения, коварно задумав в помощь
своей бедности получить от Пороса дитя, прилегла
к нему и зачала Эрота.
Потому-то Эрот и стал спутником и слугой Афродиты, что он родился в день ее рождения и по природе был
C
любителем красоты, а Афродита была прекрасна. Став
же сыном Пороса и Пении, Эрот соответствующую наследовал и участь. Во-первых, он всегда беден и далеко
не нежен и не прекрасен, каким почитают его многие,
напротив, сух, неопрятен, необут, бездомен, всегда валяется на земле без постели, ложится на открытом воздухе,
перед дверьми, на дорогах, и, имея природу матери, всег-
D
да терпит нужду. Но по своему отцу он коварен в отношении к прекрасным и добрым, мужествен, дерзок и стремителен, искусный стрелок, всегда строит какое-нибудь
лукавство, любит благоразумие, изобретателен, во всю
жизнь философствует, страшный чародей, отравитель
378
и софист. Он ни смертен, ни бессмертен, но в один и тот
же день то цветет и живет, когда у него изобилие, то умирает — и вдруг, по природе своего отца, опять оживает.
Между тем богатство его всегда уплывает, и он никогда
не бывает ни беден, ни богат.
Точно так же он пребывает посредине между мудростью и невежеством, потому что в этом отношении он
таков. Из богов никто не философствует и не желает
быть мудрым, так как каждый уже мудр; не философствует и человек, если он мудрец. Точно так же не философствуют и невежды и не желают быть мудрецами; ибо тото и тяжко в невежестве, что, не будучи ни прекрасным,
ни добрым, ни умным, невежда кажется себе достаточным, а потому, не думая, что нуждается, он и не желает
того, в чем нуждается.
— Кто же философствует, Диотима, — спросил я, —
если и не мудрецы, и не невежды?
— Это-то понятно и ребенку, — отвечала она, — что занимающие середину между обоими и что к ним принадлежит Эрот. Ведь мудрость направляется к прекраснейшему, а Эрот есть любовь к красоте, стало быть, Эроту
необходимо любить мудрость — быть философом, и философ должен занимать место между мудрецом и невеждой. Причиной этого и здесь является его рождение — от
отца мудрого и богатого, от матери же немудрой и неимущей. Итак, природа демона, любезный Сократ, такова. А то, что ты думал об Эроте, нисколько не удивительно; судя по твоим словам, ты думал, кажется, что Эрот
есть любимое, а не любящее, потому-то, думаю, Эрот
и представлялся тебе прекраснейшим. Ведь любимое-то
в самом деле прекрасно, нежно, совершенно и достойно
блаженства, а любящее — это другая идея, которую я раскрыла. Тут я сказал:
E
204
B
C
379
— Пусть так, иностранка, ты хорошо говоришь.
Но если Эрот таков, то в чем полезен он людям?
D
— Это, Сократ, — сказала она, — я и постараюсь теперь раскрыть тебе. Эрот таков по природе, но он, как
ты говоришь, есть также Эрот прекрасного. Итак, если
бы кто спросил нас: для чего, Сократ и Диотима, он есть
Эрот прекрасного? Или спрошу яснее: любящий прекрасное для чего любит?
— Чтобы оно досталось ему, — отвечал я.
— Но твоим ответом возбуждается следующий вопрос: что будет тому, кому достанется прекрасное?
— На этот вопрос мне сразу ответа и не найти, — сказал я.
E
— А если бы кто изменил его и вместо прекрасного
поставил бы доброе да и спросил: представь, Сократ, что
любящий любит доброе, так для чего же любит он?
— Чтобы оно досталось ему, — отвечал я.
205
— А что будет тому, кому достанется доброе?
— На это легче отвечать, — сказал я, — тот будет счастлив.
— Потому что счастливые, скажет, счастливы через
приобретение добра. И далее уже не нужно спрашивать:
для чего желающий быть счастливым хочет этого? Здесь
ответ кажется полученным.
— Твоя правда, — сказал я.
— Но это желание и этого Эрота почитаешь ли ты общим для всех людей и все ли всегда хотят себе добра, или
как ты думаешь?
— Так, — отвечал я, — что оно общее для всех.
— Почему же, Сократ, — спросила она, — мы говорим,
что не все любят, если только все и всегда любят то же самое, но утверждаем, что одни любят, а другие — нет?
B
— Я и сам дивлюсь этому, — был мой ответ.
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]