Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Диалоги
.pdf
сом и как-нибудь обиженные любимцем слуги и спутники
Ареса бывают кровожадны и готовы принести в жертву
своей страсти и себя, и любимца. То же и по отношению
к каждому богу: кому из них кто следовал, того и чтит,
тому и подражает, так и живет; пока не развратится и не
совершит первого пути бытия, в таких и находится связях и сношениях с любимцами и прочими людьми.
Посему каждый избирает себе Эроса красоты по нраву, создает и украшает его, будто статую самого бога, с намерением приносить ему в жертву свое почитание и свои
восторги. Так, например, следовавшие за Зевсом ищут
в своем любимце души какой-то зевсоподобной, то есть
наблюдают, философ ли он и вождь по природе, и если
находят его и любят, то употребляют все силы, чтобы
сделать его таким. Люди этого рода, хотя бы прежде и не
занимались подобными предметами, теперь решаются,
откуда только можно, узнать их и сами доходят до них. Исследуя шаг за шагом природу своего божества через собственные усилия, они стяжают успех, потому что бывают
принуждены неослабно взирать на бога; когда же постигают его своею памятью, тогда приходят в восторг, заимствуя от него нравы и наклонности, насколько может человек приобщаться божественному. И так как этим они
почитают себя обязанными любимцу, то еще более любят его и, черпая свое сокровище из недр Зевса, подобно
вакханкам, переливают его в душу любимца и стараются,
чтобы он сколь можно более походил на их бога. Таким
же образом последовавшие за Герой ищут любимца царственного и, нашедши его, поступают с ним точно так же.
Тот же обычай у спутников Аполлона и прочих богов:
все ищут себе мальчика, идучи за своим богом, и как скоро имеют его, то, управляясь подражанием сами, посредством убеждений и настроения, ведут и своего любимца
D
253
B
441
к сообразным тому богу свойствам и к его идее, к стройности и порядку, насколько у каждого достает способностей. Они не действуют на избранного ни ненавистью,
ни грубыми вспышками, но все свои действия согласуют со всевозможным старанием непременно привести
его к совершенному подобию себе и тому богу, которому воздают почтение. Итак, заботливость и внутренние
C
наставления людей истинно любящих, достигая своей
цели, бывают прекрасным благодеянием избранному
другу со стороны друга, исступленного любовью. Склоняется же избранный следующим образом.
Как при начале своей речи я разделил каждую душу
на три вида и два из них представил под образом коней,
а третий под образом возничего, так пусть это остается
у нас и в настоящем случае. Но, сказав, что один конь
D
добр, а другой нет, мы тогда не объяснили, в чем состоят
доброта первого и зло последнего; объясним же теперь.
Один из них отличной стати, с виду прям и хорошо сложен; шея его высока, нос дугой, шерсть белая, глаза черные; он любит честь, однако же вместе с тем рассудителен и стыдлив; он — друг истинной славы, не дожидается
удара, но слушается одного приказания и слова. Напротив, другой — крив, безобразно расплылся в толщину
и коренаст; шея его коротка, нос вздернут, шерсть чер-
E
ная, глаза синие и подернуты кровью; он друг похотливости и наглости, около ушей космат, глух ко всему и едва
слушается бича и удил. Итак, когда возничий, видя любимое лицо, согревшее всю душу его теплотой чувства, возбуждается тревогами щекотания и страсти — один конь,
послушный ему и в то время, как всегда, удерживается
254
стыдом и умеряет себя, как бы не наскочить на любимца;
напротив, другой не укрощается ни удилами, ни бичом,
но, прыгая, насильственно тянет колесницу и, всячески
442
надоедая как своему товарищу, так и возничему, понуждает их идти к любимцу и представить намеки на любовные наслаждения. Поначалу первый конь и возница
с негодованием противятся ему, так как влекутся им к постыдному, ужасному и беззаконному, но потом, не видя
конца злу, следуют его влечению, уступают ему и соглашаются действовать согласно его желанию.
Вот они уже близко и видят светлый взор любимца.
В возничем, при взгляде на него, пробуждается воспоминание о природе красоты, которую, как утвержденную
на непорочном основании, он снова созерцает с рассудительностью; созерцая же, поражается страхом и от
благоговения, склоняясь на спину, он по необходимости
так сильно тянет назад вожжи, что оба его коня садятся
на крестцы — один охотно, потому что не имеет противного стремления, а другой, похотливый, — совершенно
против воли. Отошедши далее, первый из них, от стыда
и изумления, всю душу орошает потом, а последний, избавившись от боли, которую причинили ему узда и падение, и едва дыша от гнева, начинает браниться и сильно поносить как возничего, так и своего товарища, что
по трусости и малодушию они нарушили порядок и согласие; потом, убеждая их снова подойти, едва уступает
их просьбе отложить это до другого времени.
Когда же предназначенное время наступило, а добрый конь и возничий притворились, будто забыли,
он напоминает — пускает в ход силу, ржет, влечет, заставляет снова приблизиться к любимцу и повторяет
прежние свои слова, а приблизившись, сгибается, раскидывает хвост, закусывает удила и рвется с крайним
бесстыдством.
Но возничий, наполняясь знакомым себе чувством,
еще более прежнего переваливается как бы за перего-
B
C
D
E
443
родку козел и с такою силою оттягивает узду из зубов похотливого коня, что обагряет кровью злоречивый его
язык и скулы, повергает его на бедра и крестец и дает
ему чувствовать боль. Терпя это часто, лукавый конь наконец оставляет свою похотливость, послушно следует
воле возничего и при виде красавца чувствует страх, так
что душа любящего теперь обращается с любимцем уже
стыдливо и уважительно. Но как скоро последний, для
255
любви непритворной и действительно чувствуемой, становится существом, равным богу, и предметом всякого
почтения, то, располагаясь самой природой быть другом
своего почитателя, он с его дружбой сочетает свою собственную. И если сперва, разубеждаемый товарищами
детства или кем другим, что стыдно сближаться с любящим, он и убегает от него, то по прошествии некоторого
времени возраст и потребность все-таки приводят его
в сообщество с ним. Ведь нет такого определения судьбы,
B
чтобы злому дружить со злым, а доброму не водить дружбы с добрым. Сближаясь же с любящим, вступая с ним
в разговор и общение, вблизи он сильно поражается его
благорасположением и чувствует, что перед боговдохновенною дружбою любящего дружба всех прочих друзей
и домашних ничего не значит. Продолжение подобных
действий и сближение с ним через прикосновение в гимназиях и других местах собраний создают источник того
истечения, которое Зевс, по поводу любви его к Ганиме-
C
ду, назвал влечением, переливаясь с обилием в любовника, частично остается в нем, а частично от полноты
вытекает вне, то есть как ветер или звук, отражаясь от
гладких и твердых тел, возвращается туда, откуда происходил, так и ток красоты через глаза — обыкновенным
путем вхождения в душу — льется опять в красавца, а возвратившись в него и служа ему возбуждением, орошает
444
поры перьев, способствует быстрейшему их вырастанию и душу любимца снова наполняет любовью.
Таким образом, он хоть и любит, но сам не знает что.
Он и не понимает собственного чувства, и не может высказать его; то есть, подобно человеку, который, подхватив от другого глазную болезнь, не умеет найти ее причину, он забыл, что в любящем, как в зеркале, видит
самого себя. Поэтому, когда один на глазах — другой, подобно первому, не чувствует грусти; а как скоро его нет,
то опять, подобно первому, жаждет и бывает предметом
жажды, поскольку взаимную любовь принимает за образ Эроса и этот образ почитает не любовью, а дружбой.
Он желает, хотя и слабее, чем любящий, видеть его возле себя, прикасаться к нему, целовать его, лежать с ним
и уж вероятно делать следующее за тем. Когда же они лежат вместе, наглый конь любовника знает, что говорить
возничему: за великие труды он требует небольшого наслаждения. А конь любимца ничего не может сказать:
в любовной горячке и недоумении он обнимает и целует любовника, лаская его как человека благорасположенного; и если бы последний, лежа вместе, попросил,
то первый со своей стороны, может быть, и не отказался
бы оказать ему благосклонность. Но другой конь и возничий снова противопоставляют ему стыд и убеждение.
Итак, если одерживают победу благороднейшие виды
души, располагающие человека к добропорядочному поведению и философии, то люди проводят жизнь счастливо и согласно; потому что тогда, покорив часть души,
скрывающую в себе зло, и дав свободу той, в которой заключено добро, они бывают воздержанны и скромны,
а по смерти, сделавшись пернатыми и легкими, выигрывают одно из трех истинно олимпийских сражений,
то есть достигают такого блага, более которого не мо-
D
E
256
B
445
жет доставить нам ни человеческая рассудительность,
ни божественное исступление.
Если же, напротив, люди ведут жизнь грубую и нефи-
лософскую, а между тем честолюбивы, то легко может
C
статься, что в минуты опьянения или в самозабвении
другого рода необузданные кони, найдя души без охраны, уговорят их избрать и совершить то, что чернь называет блаженством, а совершив однажды, они сделаются
склонными изредка к тому же выбору и впоследствии,
хотя, конечно, изредка, потому что будут совершать это
с согласия не всей души. Эти тоже живут в дружбе; но их
дружба, в любви ли ее основание или вне любви, гораз-
D
до ниже дружбы тех, и им также представляется, что
имеют друг к другу величайшую доверенность, которую
не годится употреблять во зло и идти на ссору; но под
конец они не окрыляются, а только оставляют тело с желанием окрылиться и в этом получают немалую награду
за любовное свое исступление. Ведь нет закона, чтобы
начавшие уже странствовать шли во тьму и блуждали под
землей; провожая светлую жизнь, они вместе с другими
должны идти к блаженству и ради любви опериться ког-
E
да бы то ни было.
Вот сколь великие и божественные блага может доставить тебе, мальчик, дружба любящего! А близость
с человеком, чуждым любви, растворенная смертным
благоразумием, произведет столь же смертные и скудные плоды: она поселит в дружеской душе расчетливость, которую толпа восхваляет как добродетель, и заставит душу в продолжение девяти тысяч лет носиться
257
около земли и без ума под землей.
Эта-то, любезный Эрос, по нашим силам — самая лучшая и прекраснейшая, представляется и посвящается
тебе палинодия. В угоду Федру я принужден был, кроме
446
прочего, облечь ее в язык поэтический. Прости же меня
за первую и похвали за последнюю мою речь. По своей
благосклонности и милости, не отнимай у меня и в гневе
не обезображивай данного мне тобой искусства любви. Позволь мне еще более, чем теперь, пользоваться уважением
красавцев. Если же мы с Федром прежде говорили о тебе
нечто непристойное, то, приписав это отцу речи, Лисию,
отврати его от подобных речей и обрати к философии,
к которой обратился брат его Полемарх, чтобы этот его
любитель не колебался уже, как теперь, но вел свою жизнь
сообразно с Эросом, понимаемым философски.
Федр. С твоей молитвой, Сократ, я соединяю и свою,
если только это для меня лучше. Твоя речь давно уже
удивляет меня: как далеко она лучше первой! Я даже опасаюсь, что Лисий будет ниже тебя, хотя бы и решился,
в сравнении с твоей, написать свою новую речь. Притом
один из политиков, недавно раздраженный речами Лисия, по этому случаю порицал его и вместо всякой брани называл писакой речей: так, может быть, самолюбие
и удержит его от сочинения нам речи?
Сократ. Смешное дело, молодой человек. Да ты край-
не ошибаешься в своем друге, если думаешь, что он так
боится шума. Может быть, ты полагаешь, что и порицавший его порицал по убеждению?
Федр. Кажется, так, Сократ. Впрочем, ты, вероятно,
и сам знаешь, что люди, в обществе сильные и почетные,
стыдятся писать речи и оставлять свои рукописи потомству, боясь, как бы молва в последующее время не назвала их софистами.
Сократ. Ты забыл, Федр, что сладкий рукав получил
свое имя от большого нильского рукава; а вместе с тем
забываешь, что самые тщеславные из политиков особенно любят умение писать и оставлять списки. Они-то
B
C
D
E
447
именно, написав какую-нибудь речь, так уважают хвалителей, что прежде всего вписывают в нее имена тех, которые их хвалят.
Федр. Как это? Я не понимаю.
Сократ. Ты не понимаешь, что в начале речи, напи-
санной политиком, первое место занимает хвалитель?
258
Федр. Каким образом?
Сократ. Он, конечно, говорит: совету, либо народу,
либо тому и другому угодно было. А государственный докладчик, который так говорит, то есть тот, кто важно и величаво желает выставить собственную особу, вслед за тем
начинает показывать хвалителям свою мудрость и иногда
пишет очень длинный доклад. Так чем же иным представляется тебе его сочинение, как не написанной речью?
B
Федр. Ничем иным.
Сократ. И если речь принята, он возвращается весе-
лым, как поэт из театра; а когда отвергнута, когда искусство писать речи и достоинство писателя ему не даются,
он печален вместе с друзьями.
Федр. Конечно.
Сократ. Стало быть, явно, что этого занятия не пре-
зирают, а удивляются ему.
Федр. Без сомнения.
Сократ. И что если бы оратор или царь был столь спо-
C
собен, что, облекшись властью Ликурга, Солона либо Дария, мог обессмертить себя в обществе сочинением речей, — не почитал ли бы он и сам себя равным богу еще
в этой жизни? И не то же ли бы заключили о нем потомки, рассматривая его сочинения?
Федр. То же.
Сократ. Так будет ли, думаешь, кто-нибудь из подоб-
ных людей, сколь бы ни раздражен был он против Лисия, порицать его именно за то, что он пишет?
448
Федр. Из твоих слов выходит, что, конечно, не бу-
дет, иначе он порицал бы, как видно, и собственное свое
стремление.
Сократ. Ведь всякому известно, что сочинение речей
само-то по себе не есть что-либо постыдное.
Федр. А что же постыдно?
Сократ. Но вот это-то уж конечно постыдно, когда кто
говорит и пишет не хорошо, а дурно и злонамеренно.
Федр. Разумеется.
Сократ. Каким же образом можно писать хорошо
и нехорошо? Не нужно ли нам, Федр, рассмотреть в этом
отношении и Лисия, и всякого, кто когда-нибудь написал или напишет — политическое ли то сочинение, частное, рифмованным ли языком, как поэт, или без рифмы,
как обыкновенный писатель?
Федр. Не нужно ли, спрашиваешь ты? Да для чего же,
правду сказать, и живем мы, как не для подобных удовольствий? Ведь не для тех же, конечно, жить нам, которым
должна предшествовать скорбь, чтобы их чувствовать,
каковы почти все относящиеся к телу и справедливо названные рабскими.
Сократ. Притом теперь мы, кажется, и на досуге;
да и цикады, как обыкновенно в жаркое время, посредством своих песен разговаривают между собой над нашими головами и смотрят на нас. Если они увидят, что мы,
подобно черни, в полдень молчим и, убаюканные ими, от
умственного бездействия дремлем, то по всей справедливости будут смеяться на наш счет и подумают, что в их убежище пришли какие-то рабы, чтобы, как овцы в полдень,
заснуть на берегу ручья. Если же, напротив, заметят, что
мы разговариваем и проплыли мимо них, будто мимо сирен, не поддавшись очарованию, то охотно заплатят нам
тем, чем удостоились чести от богов платить человеку.
D
E
259
B
449
Федр. Какой же это чести? Кажется, я никогда не слы-
шивал.
Сократ. А ведь любителю муз неприлично не знать
этого. Говорят, что цикады некогда, еще до существования муз, были также люди. Когда же музы родились
и начали петь, тогда некоторые из современных людей
пришли в такой восторг от удовольствия, что, принявшись за пение, забыли о пище и питье и в самозабвении
C
умирали. От этих-то людей впоследствии и произошла
порода цикад. Приняв от муз такую честь, эта порода
не имеет нужды в пище и поет до самой смерти, не чувствуя ни голода, ни жажды, а после смерти доносит
музам, кто между людьми которую из них чтит здесь,
на земле. Терпсихоре кузнечики рекомендуют отличных плясунов, Эрато — людей, делающих ей честь эро-
D
тическими занятиями, и то же любой из муз согласно
ее достоинству. Самой старшей — Каллиопе и следующей за ней — Урании докладывают о людях, занимающихся философией и уважающих науки этих муз, потому
что Каллиопа и Урания, преимущественно перед прочими, имея дело с небом и зная божеские и человеческие
речи, издают прекраснейшие звуки. Итак, в полдень
по многим причинам надобно о чем-нибудь говорить,
а не спать.
Федр. Да, надобно.
Сократ. Стало быть, надобно исследовать, что сейчас
предположено, то есть каким образом можно говорить
E
и писать хорошо и каким нет.
Федр. Верно.
Сократ. Ну так в том, что должно быть сказано хоро-
шо и изящно, не следует ли предположить душу говорящего, знающую истинное в предмете, о котором он намерен говорить?
450
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]